За пределами нормальности.

      Надпись отображалась на «внутреннем экранчике» парня пару секунд, а потом вновь исчезла. Всё так же незрима, но ощутима для Глеба, и всё так же четко читаема, но неосязаема для человечков. Может, если бы он пригляделся, то различил бы пылающие в густой дымке красные буквы, выведенные курсивом. В конце концов, нежелание их видеть предрекло его на иное развитие событий.       Например, такое, как впустить неизвестного человека себе в квартиру. Чего уж тут таить: если бы мужчина так и молчал бы, парень и сам пригласил бы его войти — не так любезно, но с надеждой на утвердительный ответ, который безусловно прозвучал бы. До этого, к счастью или сожалению, не дошло…       А то ведь, что мог подумать о нём мужчина? Что тот незрелый и слишком тупой, чтобы иметь собственность или средства на карте и при этом не выкрикивать направо и налево три цифры, выгравированные на её обратной стороне.       Причём о нетактичности своего гостя ему даже мысли не пришло. Ровно так же, как и самому Мирону, в край осмелевшему и, хоть и в утайку, но глубоко вдохнувшему затхлый запах квартиры. Его грудь едва шелохнулась под слоями одежды, но Глеб всё равно заметил крохотное колебание. И тоже вдохнул в попытке заместо уличного воздуха учуять перед собой стоящего.       И у него получилось. Мужской парфюм или туалетная вода была, в сущности, лишь тонким шлейфом, въевшимся в ворот куртки. Сегодня Мирон не душился, потому что ни на какие важные — ну или не очень — встречи не ходил, пусть даже в этот момент, если бы он задумался, то пожалел бы о своем опрометчивом решении. Потому что это не казалось чем-то неважным.       Глебу наплевать — ему хватило и того крохотного отголоска, чтобы понять, что ему нравится, как пахнет мужчина. Скорей всего он просто уловил тестостерон. Если бы он об этом мог с уверенностью заявить, то это было бы уже не тем, чем является.       Из-за сухости во рту односложный ответ вышел каким-то надломленным писком:       — Да. — Тем не менее он продолжал загораживать проход своим показавшимся ему до жути маленьким и хлиплым тельцем.       Он знал, что по всем правилам хорошего тона ему стоило отойти и воплотить своё же соглашение в жизнь, потому что иначе всё выглядело бы бессмыслицей… Он так же знал, что не сделает этого до тех пор, пока окончательно “не прижмёт” — будет дразнить слепого на цвета быка красной тряпкой, на которую тот не поведётся, но отреагирует на движения. Вот такой самообманчивый план, работающий вопреки своей ошибочности. Всем бы так.       На самом деле он хотел ещё разочек соприкоснуться с мужчиной. Не зря он поставил перед собой цель именно так: пока не прижмёт. Желательно к стенке и со всей пылкостью. Хотя и на мимолетное касание он тоже вполне согласен.       Мирон видел перед собой парня так близко и отчётливо, что ему казалось невозможным более продлевать гляделки — хотелось чего-то посерьезнее. Хотелось узнать и перейти на реальную, способную восприниматься людьми, не помешанных на вечных психологических теориях духовных взаимоотношений, связь. Прямо сходу вывалите на него весь объём информации об этом человеке, и он кому угодно поклянётся, что запомнил её до мельчайших подробностей. От зубов отлетать будет.       Он ступил вперёд — лицо перед глазами резко приблизилось и тут же отдалилось, прячась куда-то в бок: Глеб наконец-то попятился в сторону и выпрямился по стойке «смирно», поджав один локоть к боку, а ладонью второй руки вцепившись в косяк. Он сам не ожидал, что его ударит проникновенной, но такой колкой молнией тока, заставляющий жаться и смущаться.       Голова склонилась вперед, выражение лица затаилось под навесом блондинистых волос.       Провинившийся подросток и пришедший домой… кто? кем же мог быть Мирон в такой ситуации?.. Отец — уж больно приземисто и обиходно для сравнения; старший брат — увольте. Идеальный вариантом было бы назвать вещи своими именами, разве что с небольшим помарками для красоты: Глеб какой-то нашаливший пацан, а Мирон — учитель… профессор, благосклонный к проступкам всех и вся. Такие, как он, бывают только в сказках — вот ты оплошал разок другой, а вместо того, чтобы выслушивать потом часовые тирады о своей дурости, тебя спокойно просят в следующий раз быть внимательнее; волнуются о твоём эмоциональном здоровье. Последствия — это то, что мы чувствуем в первую очередь, а не «реальный результат опрометчивого поступка». Мирон не стал бы углубляться в истину «случайности-не-случайны», потому что подсознательно знал, что парень не причинит ему зла намеренно. Но вот Глеба знал себя слишком плохо, чтобы находиться в равной уверенности в собственных намерениях.       Мужчина следовал взглядом за хозяином квартиры, ни на секунду не отвлекаясь ни на породнившийся интерьер, ни на мягкий предмет, врезавшийся ему в мысок ботинок. Ладно, насчет последнего можно было и соврать — Мирон слишком деликатен, чтобы, случайно сломав или наткнувшись на что-то, не извиниться или не предпринять попыток починить вещь.       Он тут же поддался назад и уткнулся глазами в пол.       Буханка тостерного хлеба, так и нетронутая Глебом, оказалась прямо перед ним.       Хоть парень и скрылся под своей золотистой копной, от его внимания не ускользало ничего. И от того он мгновение порицал себя в голове за неосмотрительность — ну вот и всё, мужчина сейчас уйдет. Молодец, Глеб, как всегда всё просрал. Да и вообще, как он сам за всё это время ни разу не заметил этого сгустка «медленных углеродов» у себя под ногами? Загадка, но не столь сложная, чтобы попробовать её разгадать. Он был готов бесконечно корить себя за пустяк, отвернувшись от рациональности, возвратившейся к нему на удивление быстро.       Ощущение безысходности тут же испарилось, стоило Мирону наклониться и подцепить хлеб за хвостик полимерной плёнки. Выпрямился и как ни в чем не бывало протянул свёрток Глебу.       — Наверное, не заметил, как из пакета выпал. — А после этих слов у него так и вовсе от сердца отлегло, а изнанка тела наполнилась теплом.       И правда, с чего это ему уходить из-за какого-то несчастного куска хлеба? Глеб, ты давай, не доводи себя до никакого там расстройства, а то Мирон и правда сбежит.       Навряд ли, конечно, но поумерить пыл молодому человеку всё же не помешало бы.       Глеб с благоговением и энтузиазмом ответил:       — Да, наверное, именно так... — Без задней мысли он принял у мужчины буханку хлеба и расправил плечи, невольно приоткрыв лицо. — Да, точно, всё так и было.       От волнения он поджал губы и загнанно смотрел прямо на мужчину. Хотел было добавить к своей пламенной речи ещё что-то, но прервал себя на этом. Прямо как на экзамене по английскому, когда сдаёшь устную часть вместе с немногословным собеседником — либо устраиваешь монолог, либо подстраиваешься под партнёра, но при этом умело выкручиваешься и используешь заумные выражения. Глеб, как все уже поняли, и сам не ведал, какую тактику осуществлял, но явно чуть было не переступил за грань первого.       В то время как парень видел в себе неуверенность, Мирон сравнивал его с грозным котёнком — не по-мужски, но с его прямым и выжидающим взглядом, из-за которого зелёные глаза казались больше, а кожа на контрасте с радужкой бледней, он и правда выглядел немножко странно и не по-мирски.       — Как самочувствие? Я тут мандаринов принёс.       Мирон вновь потянулся к Глебу, только в этот раз с намерением передать пластиковый пакет, набитый ярко-оранжевыми плодами.       Парень не поменял позы — прямая спина и руки вдоль корпуса. Лишь его пальцы сжимали податливую мякоть хлеба. Он во все глаза продолжал глядеть на мужчину, словно бы не понимая, что от него ждут хоть какого-то ответа. Его просто парализовало.       — Извини, я не подумал, — после минутной немой сцены Мирон заговорил. — У те… у тебя случайно нет аллергии на цитрусовые?       Было ли это предположение детским? Определённо.       Мирон неосознанно воспользовался старым добрым трюком отступления, побуждающим собеседника к капитуляции — но не от разговора, а от собственного поведения.       Не подумайте, Мирон не настолько наивен, чтобы не понимать, что происходит и не осознавать нелогичности реакции парня; люди сами по себе существа нелогичные. Он отлично понимал, что кому-то в этой ситуации надо было сохранять более или менее ясную голову — вести себя обычно. И, на удивление, у такого нелюдимого, как Мирон, это идеально получалось. Что не скажешь о Глебе — социальном и привыкшем к большим компаниям.       Если же посмотреть на это с другой стороны, то всё вернее некуда — Мирон-то компания маленькая, вот парня и переклинило. Глеб-то тут один — для нелюдимого самое подходящее общество.       Слишком много противоположных и в то же время правильных мнений.       А как мило Мирон замешкался, не в силах определиться, обращаться ли к парню на «ты» или на «Вы». И его не волновало, что блондин уже сам определил их тон общения — незадолго до этого сказав мужчине, что тот, кажется, «что-то там обронил». Он не отвечал на одно отношение вторым, ему равнозначным; он опирался на независимые выводы.       — Нет, нет, всё в порядке! — Глеб “попался на удочку” и засуетился; зрачки активизировались, а руки с малой амплитудой замахали в воздухе. — Я люблю мандарины!       А как сильно он полюбит Мирона…       Он чуть ли не вырвал из рук мужчины протянутый ему пакет — их едва уловимое касание ускользнуло от него так же быстро, как и он, неуклюже прижав к груди горку оранжевых кругляшков и испарившись на кухне.       — Поставлю чайник! — по дороге воодушевлённо воскликнул он и скрылся за поворотом.       Через пару секунд на кухне что-то тихонько загремело и послышались тихие и глухие удары чего-то мягкого обо что-то твёрдое.       А Мирон находился в коридоре, даже не думая без спросу проходить в глубь квартиры. Хотя, если уж парень оповестил о своём намерении устроить чаепитие или же заварить кофе, то вполне справедливо было бы проследовать за хозяином.       Да, правильно, сейчас он так и сделает.       Тем не менее обездвижено простоял ещё секунд пять.       Да, да, сейчас, сейчас! Он так и сделает!       Проходит еще пару секунд.       Ну, не тогда, не в тот упущенный момент, а вот прямо…       Стоит.       …прямо…       — Я пройду?       …сейчас!       Он лишь на чуточку повысил тон, подойдя к самому краю коридора. Но не выглянул, а только украдкой наклонил голову и прислушался. Когда-то этот идиотизм начнёт раздражать, если уже не начал.       Звуки стихли — воцарилась тишина.       Глеб замер на кухне с чайником в руках. Его опять стукнули по голове чем-то тяжелым, как бы напомнив о существующем порядке и мире вокруг. Односложными фразами тут не отвертишься, как и выкладыванием эмоции тоже. Пора уже.       — Да, да, конечно, проходи! — крикнул он. Чтобы чем-то себя занять, пока в чайнике закипает вода, он начал рыться по пустым полкам, в фальшивой надежде найти там хоть что-то съестное.       Мирон тем временем снял с себя обувь и куртку, всё аккуратно уместил в уголочке и зашёл в ванную — руки он мыть пока что не разучился; хорошо ещё что для этого действия он не стал никого ни о чём спрашивать.       Смывая мыло с ладоней, он невольно осмотрелся — этой комнаты он ещё не видел. Над белоснежной раковиной висело прямоугольное зеркало, через которое он быстро рассмотрел всё остальное.       Ванная представляла собой помещение, отделанное в бледных синих тонах, что отнюдь не предавало ей инфантильности; наоборот — такая холостяцкая, мужская комната.       Никаких пудренных ароматов, в которых Мирон в определенный период своей жизни пребывал, не было; хлоркой, как и химией, не пахло тоже. Какая-то странная комната без запаха.       На настенной батарее кое-как висели два полотенца — одно подлиннее, второе покороче. На том, что подлиннее, золотыми нитками была вышита некая эмблема; на вид оно было изготовлено из мягчайшей, белой, махровой ткани; его кончик касался пола. То, что покороче, висело более ровно и было окрашено в тёмно-синий цвет; та же эмблема и то же изысканное впечатление.       На ободке раковины небрежно валялся тюбик зубной пасты и стоял пластиковый стаканчик — в нём одинокого прибывала зубная щётка. Признаков станков или геля для душа нигде видно не было; Мирон предположил, что единственная баночка с названием «шампунь для тела и волос» и бритва с пеной находились за мутным стеклом округлой душевой кабины — чтобы не мельтешили перед глазами.       Мирон вышел обратно в коридор и прошёл в большую комнату; однако не стал на ней задерживаться и прямиком направился на кухню.       Сначала заметил золотистую макушку и вытянутые вверх руки. Несколько глянцево-белых дверок подвесных шкафчиков были распахнуты; сами полки были абсолютно пустыми. Парень же не прекращал попытки наткнуться на что-нибудь рукой и водил ладонью внутри одного из шкафчиков.       Он не стоял на цыпочках и не подпрыгивал в наивной попытке разглядеть содержимое пустоты; а ведь когда-то и это Мирон наблюдал сотни раз изо дня в день. Его раздражало столь бессмысленное поведение. В чём проблема просто взять стул или же залезть коленками на столешницу и спокойно найти в хаосе коробочек необходимую?       А тут… тут просто настроение поднималось при виде свободного пространства, которое, по идее, должно было быть заполнено; при виде рослого человека, полки кухни которого соответствуют его росту. Такое по силам почувствовать лишь в определённом возрасте, лишь определённому типу людей, познавших и принявших скоротечность жизни, но отнюдь не превратившихся в жертв депрессии и не сломавшихся под давлением повседневных стрессов.       Удивительно, как быстро можно разделить белое и чёрное и тут же влюбится в чёрное.       Глеб не ведал, что за ним наблюдают — за всё время проведенное в режиме “охота” он даже в таком “парящем” состоянии должен был мгновенно фиксировать слежку — и потому неторопливо продолжал поиски, поочередно и плавно перемещаясь слева направо, от одной распахнутой дверцы к другой, мягко касаясь пальцами пустых блестящих поверхностей. Чайник постепенно замолкал.       На столе под мрамор — барной стойке — валялись мандарины. Так как пакет изначально не был завязан, а ещё беря во внимания, как парень нёс гостинец на кухню — прижав к груди, заместо того, чтобы обхватить за эластичные ручки — то ничего удивительного в небольшом побеге цитрусовых не было. Отсюда и произошли эти тихие и глухие «бум-бум-бум».       Глеб резко замер и опасливо оглянулся через плечо — то ли блики, то ли инстинкт наконец заставили его сделать это.       Настороженный взгляд превратился во взволнованный, а с языка слетело:       — Я ищу что-нибудь к чаю… или э-э-э… к кофе? Что ты больше предпочитаешь?       Он обернулся к мужчине и подбоченился. На самом деле в его доме не было никакого чая — ляпнул, не подумав, чтобы показаться гостеприимнее. А теперь стоял и надеялся на кофе.       Мирона совсем чуть-чуть, но забавляло серьезное выражение лица парня.       — Да, если можно, то кофе.       — Супер. — Глеб едва ли не хлопнул в ладоши, но сдержался. Вновь отвернулся он Мирона, принявшись за очередные поиски: кружек и пакетиков «Нескафе». — У меня тут где-то крекеры вроде бы были. Ну, чтобы было что к… — обрывает себя, понимая, что повторяется, — кофе и там… просто поесть…       Он бегал глазами по всей длине незанятной столешницы, тянувшейся от одной стенке к другой, и никак не мог нормально сориентироваться. Особенно, лепеча себе под нос всякую околесицу.       Наконец он наткнулся на раковину и скромную горку посуды в ней: всего-то три-четыре тарелки, да и парочка кружек.       Хоть бы отмылись, понадеялся Глеб, вспоминая каждую безответственную сигарету, закуренную прямо в квартире и потушенную в кружке с недопитым кофе.       Относительно того, с чего это вдруг вся посуда находилась в раковине — так он и сам не знал, когда успел сгрузить её туда. Всё это хрупкое изобилие должно было собираться на столе — в плане удобства Глеб не то чтобы щебетлив, но особой разницы между местом, где бы уткнуться в телефон, не ощущал. Вместо того чтобы корчиться на кровати в поисках удобной позы и стойкого расположения еды с питьем, он приучил себя восседать за барным столиком, изредка отвлекаясь от потока информации на дом за окном.       Глеб рысью метнулся к крану и мощной струёй воды залил содержимое глубокой раковины — когда-то он втайне надеялся, что вот появится у него девушка и будет она рада такой просторной и практичной в использовании раковине. О феминизме он безусловно знал, но тогда мысль в его голову пришла совершенно неожиданного — так же неожиданно, как кому-то приходит желание создать семью и в конце концов остепениться. Такое человеческое — невспыльчивое и нестрастное — желание.       Мирон молчал и незаметно для самого себя улыбался, смотря на шебутного парня. Мужчина не переминался с пятки на носок, как это зачастую делали его тридцатилетние ровесники в сериалах — зайдя в квартиру соседки они, в кожаных куртках и лакированных туфлях, раскачивались на ступнях, запрятав ладони в карманы растянутых брюк, для солидности выпятив большие пальцы. Вертя головой из стороны в сторону и разглядывая “миленькую квартирку”, забывая упомянуть, что живут в точно такой же, только провонявшей нестиранными разбросанными носками и липким полом.       Мирон не был хамлом или “мужицким-мужиком”, по типу тех, самоуверенных в себе, но боящихся брать тряпку в руки. Такие ещё на деле оказываются перекаченными младенцами, закатывающими великие истерики — «я же мужик, за собой не убираю и делаю, что хочу, следы мочи на плитке в ванной оставляю, а вот прокладки — фу, мерзость, буэ…»       — Давай я тебе помогу, — вместо того чтобы спрашивать, он предложил. Знал же, что тот “из-за вежливости” отказался бы.       Глеб услышал, но не успел среагировать — мужчина тотчас оказался вблизи него. Его локоть столкнулся с того локтем. Его голова повернулась в того сторону. Того голова повернулась в его сторону.       Мирон не хотел напирать, но столь резкое сокращение пространства между ними (практически до минимума) само по себе с натяжкой можно было назвать комфортным и ненарушающим личные границы.       — Надо немного уменьшить напор.       Глеб инстинктивно отодвинулся в сторону, уступив главенствующее место возле раковины. Он всё ещё сжимал в руке недомытую кружку, а струя воды с шуршащим звуком билась о стекло и, как он внезапно заметил, заливала не столько посуду, сколько стены.       Поэтому мужчина сделал то, что намеревался, и со спокойным видом принялся отмывать чашки, предварительно закатав рукава водолазки.       Странно то, что Глеб чувствовал исходящее от мужчины тепло; что уже несколько раз соприкоснулся с ним; что не мог убраться в собственном жилице, а на его кухне магическим образом появился взрослый человек. Мистер Пропер наяву, как зачарованно подумал он и чуть было не хихикнул. Ожившая реклама убирала за ним и за него посуду. Как некультурно… но как же приятно...       Глеб полудурком улыбался. Он подметил, как ловко его гость управлялся с чёрте-откуда взявшейся губкой и утварью. Так умиротворённо и словно не замечая его — как бы случайно существующего совсем рядом. Он смотрел и будто набирался бессмысленно опыта, который вряд ли пригодится ему в жизни.       На мгновение посмел понадеется, что так будет всегда… И вот однажды он может быть помоет за ними посуду.       Одна тарелка со звоном опускалась на другую, кружка за кружкой выстраивались в ряд, а капельки воды отрадно кричали о чистоте и, о Боже, эти мужские запястья с таким профессионализмом “порхали” перед его глазами; с таким усердием и не перенасыщенной рельефностью напрягались его мускулы на руках. С обострившимся по непонятным причинам зрением он мог видеть всё…       Мужчина немного замедлился и на пару секунд задумался над чем-то. А потом, поворачивая голову в сторону парня, произнёс:       — Я ещё печенье принёс. — Его взгляд словно прояснился. — Если хочешь, можешь взять его — упаковка во внутреннем кармане куртки; думаю, быстро найдешь.       Мирон так лучезарно улыбнулся ему, словно не великую тайну нахождения лакомства раскрыл, а спас миллионы жизней африканских детишек. До невозможности раздуто, но это вы ещё не слышали версии Глеба. Для него эта улыбка была сродни первому сексу. Ему никогда так искренне не улыбались; элементарное приподнятие кончиков губ было добрым и взывающим на реакцию. Таким, что Глебу тоже захотелось улыбнуться.       Жалко только, что мужчина своей улыбке не придал столь же огромного значения и как ни в чём не бывало вернулся к мытью.       — Да, хорошо, спасибо, — проговорил Глеб и бесшумно проскользнул в коридор. По дороге оставил на барной стойке грязную кружку — лишь её стук заставил Мирона обернуться через плечо и кинуть на парня последний взгляд.       Увидев составленную в угол обувь с курткой, Глеб в очередной раз отметил порядочность своего гостя. Что самое удивительное, так это то, что ни один из его предметов гардероба не выглядел собственностью закомплексованного или угрюмого человека.       Может, это было самообманом? Всё это — лишь шутка прямиком из космоса или небес? Может, он зря надеялся на наивное избавление от одиночества, процесс которого начался на высоте десятого этажа сквозь толстый слой стекла и пары квадратных метров воздуха? А может, Глебу просто всё равно на астрологию, теорию следственной связи и эффект домино.       Он будет тем созвездием, которое своим взрывом поглотит всю оставшуюся вселенную. Он будет тем засранцем, которому достанется самое желаемое. Он будет той игральной костью, которая не упадёт из-за того, что предыдущая поддалась толчку другой, а та в свою очередь поддалась ещё раньше… и так, пока не дойдет до человеческого пальца — того, кто всё это головоломное шоу затеял — лудоман чёртов…       Глеб воровато посмотрел вокруг, но сразу же скинул с себя “мантию вины” — в конце концов, ему разрешили — и залез во внутренний, слегка оттопыренный карман куртки. Пока его рука обшаривала широкие просторы, он позволил себе совсем чуть-чуть больше дозволенного.       Он не стал обыскивать всю куртку в поисках непойми-чего — вот этого он уже ни себе, ни кому-либо другому не простил бы.       То, что он сделал и грехом назвать было сложно: лицо его тут же отпрянуло, стоило запаху духов ударить в его ноздри. Он лишь на мгновение прикрыл глаза и ещё раз втянул в легкие воздух, едва коснувшись кончиком носа воротника. А потом сразу взял себя в руки и сделал два нарочито идеальных — словно на футбольном поле — шага назад.       Меж его пальцев был зажат “хрустящий” прозрачный пакет. Но Глеб не удосужился убедиться, что выполнил поставленную просьбу: он машинально вернулся на кухню и положил упаковку на барную стойку. Опять задумался, опять провалился в бездну, существующую лишь «на словах» мыслей — «на словах», потому что ему не удавалось её запомнить или ощутить что-то кроме неё. она была безлика и не о чём — вата в голове появилась со вздохом в прихожей.       Если бы не Мирон, он, наверное, так и не понял бы…       — Надеюсь, я взял правильный кофе? — Мужчина обернулся с двумя дымящимися кружками в руках. Сначала немного обеспокоенный, но потом быстро расслабившийся при виде печенья. — Да, думаю, быстро справился? — спросил, кивая в сторону угощения.       Глеб обнаружил себя сидящим на одном из барных стульев — руки с локтями на столе, ноги подогнуты, а кончики пальцев упёрты в блестящую перекладину; спина слегка сгорблена, а его таз едва заметно крутил седушку — верхняя часть тела оставалась неподвижной.       На столешнице позади мужчины в скромном идеально параллельном положении он заметил два вытянутых надорванных пакетика быстрозавариваемого кофе. Да, именно их он и успел достать из выдвижного длинного ящика, в который обычные люди складывают столовые приборы — а так вообще еще делают? Однако у Глеба в таком почётном месте хранилось ничто иное, как целая “гора” искусственного возбудителя. Это он про кофе, если что.       — Спасибо, — произнёс, выжидающе смотря на неподвижного мужчину.       Тот словно ждал разрешения, но, видя, что парень больше не собирался ничего добавлять, поставил кофе на стол и сел ровно напротив него.       Повисла небольшая тишина. Глеб на вид насторожен, но на самом деле его гложило чувство недосказанности. Он обхватил кружку, а голову наклонил вперед. Инстинктивно он конкретно знал, чего здесь не достает; на этом же подсознательном уровне он держал руки в миллиметрах от разгоряченного стекла, а не прижимал их вплотную.       Мирон не подвёл и, сверкнув на Глеба уверенным взглядом, так кратко, по-Мироновски, произнес:       — Мирон.