За пределами нормальности.

      Так неловко осознавать и признавать, но это ведь чистая правда, что до сих пор они называли друг друга обобщенными именами, такими, как «мужчина» и «парень».       Однако даже несмотря на этот факт Глеб не ответил мгновенно. Он мысленно оценил и попробовал прозвучавшее в тишине имя на вкус.       Мирон. Необычное и ранее практически никогда им не слышимое; кажется незнакомым, но столь теплым и взаправду мирским. Его так и хочется повторять в голове. Позже, в одиночестве, он еще ни раз проговорит чужое имя вслух.       Молодой мозг не столько анализирует, сколько реагирует, поэтому такая случайность — случающаяся с нами со всеми, — как представление новому знакомому, способна вызвать мощный импульс. Эгоистичный и неинформационный с точки зрения морали, но ролевой и куражный со стороны озабоченной молодежи.       Мы же в конце концов все чем-то озабочены — раньше такого не было.       В общем, если вклиниваться в саму суть, то Глеб — фетишист; ему показалось сексуальным произношение человеком собственного имени.       — Глеб, — едва шевельнув губами, буркнул он. Но Мирон расслышал. Правда, в отличии от блондина, не стал строить никаких грязных подтекстов и просто отметил про себя, что имя ему действительно подходит — не, ну он же вылитый Глеб! И как он только раньше не догадался, что его зовут именно так?       — Приятно познакомится, Глеб. — Вновь, только в этот в раз в сочетании с протянутой рукой, появилась доброжелательная улыбка.       Да ты меня убить хочешь.       Он неловко и криво растягивает губы. Наверняка еще покраснел, но это все, в любом случае, происходит лишь из-за плохого самочувствия и повышенной температуры тела.       — Взаимно.       Парень тянется через стол и пожимает крепкую ладонь. Узы скрепились, адекватный контакт произошел.       Глеб держит ладонь чуть дольше положенного, пристальным взглядом смиряя собеседника. На него в очередной раз что-то напало, и теперь его состояние вполне можно было охарактеризовать враждебным: он даже глаза прищурил, хотя стульями кидаться еще не надумал.       Мирона не смущало его поведение.       И вот вновь повисает тишина. Кофе еще слишком горяч, чтобы его начать пить; на улице уже слишком темно, чтобы можно было бодрствовать; перспективных тем для разговора у них не намечалось.       А ведь оба ясно знали, что хотят что-то получить друг от друга, в то время как совершенно не желают проходить для этого огромный путь «от прохожих к возлюбленным», или как он там это называется…       Глебу так вообще с самого начала не стоило накуриваться и открывать дверь. Это настолько безвыходная ситуация, что апатичность и безразличие выступают в ней на главный план. А ты становишься тупым в глазах человека напротив — на самом деле, только в своей голове. Каждый чувствует себя недоразвитым, потому что не знает, с чего начать.       В жизни не так. В жизни у тебя язык развязывается, стоит оказаться в новой компании. Тут-то еще ладно, можно все происходящее и перспективное свалить на Глеба; однако это будет самообманом… неправдоподобным, но красиво описанным самообманом на захватывающую личную жизнь, которой ни у кого нет.       Мирон вдруг замечает несостыковку.       — Я открою? — спрашивает, кивая на пачку печенья.       Глеб, не думая, кивает. Он все смотрит и смотрит, словно зазомбированный видом лысой головы мужчины. Прико-о-ол.       Тот ловко вскрывает упаковку и кладет её в центр стола. Пару вытянутых кондитерских изделий оказываются на поверхности — ничего страшного. Глебу те кажутся забавными из-за своей формы. Обычно печенье делают в виде каких-нибудь фигур или животных; это же было каким-то сплошным безликим овалом, слегка приплюснутом где-то ближе к одному из концов, создавая треугольник.       — Мне всегда нравилось это печенье. — Черт, он отвлекся. Глеб молниеносно переводит взгляд на Мирона, кладущего в рот пару штук и запивающего шпарящим на вид кофе. А может оно уже успело остыть… — Все разы, когда я попадал в больницу, моя мама всегда приносила именно этих рыбок. — Он не говорит с набитым ртом, из него не брезжит слюной во все стороны, а противные крошки не вырываются наружу.       Рыбки, значит. Глеб вторит своему гостю и тоже заметает пару выпавших печений себе на ладонь. Скромно берет одну крохотную рыбку и закидывает в рот. Не сладко — солоновато, но не чересчур… Хм-м-м… Получается… какое же это печенье, если оно соленое? Наверное, это все-таки крекеры; правда не перенапичканные усилителями вкуса «TUC», а так называемые: “детские угощения“.       — Вкусные, — хвалит Глеб и запихивает в себя ещё одну рыбу. Кивает, будто бы в такт какому-то треку, но пока что больше ничего не говорит.       — Я рад, что тебе оно понравилось.       Оба знают, что говорят об одном и том же, но для постороннего человека их диалог показался бы либо безграмотным, либо выпавшим из контекста. И самое интересное в этом то, что ни один не понимает, почему второй называет печенье или крекер именно так, как называет. Мирон, потому что не умеет читать мысли Глеба, а Глеб, потому что думает, что Мирон умеет читать мысли. Не поэтому ли он так быстро пришел? Главным в этом вопросе была скорость действия; тот факт, что мужчина вообще позвонил в дверь, не подвергалась в его голове даже маломальским дискуссиям.       Парень берет кружку и осторожно делает глоток. Кофе, на его удивление, до сих пор был до жути горячим: он слегка морщится, а потом с легким укором, но шутливостью произносит:       — Я думал, кофе уже остыл. Ты из тех, кто предпочитает кипяток?       Господи, как же нелепо… С присущем ему в таком состоянии “чувством юмора” он мог бы так же удачно предположить, что по утрам Мирон регулярно выпивает стакан подсолнечного масла — по совету бабки-уролога из интернета.       — Хах, — Мирон кратко посмеивается — Глеб расслабляется. — Не то чтобы я мог пить воду прямо из чайника… — Прикрывает глаза и мотает головой, все ещё улыбаясь.       В желании сохранить сформировавшуюся за мгновение атмосферу, Глеб выпаливает:       — Я, например, даже душ нормально принять не могу, если вода на пару градусов выше или ниже. — И пожимает плечами.       Мирон как-то неожиданно, но предсказуемо затихает — он не девушка, чтобы хихикать от каждой мелочи, так подсознательно подумал Глеб. Да и вообще, все изложенные, абсурдные и не очень соображения были и будут изложены в основном от лица Глеба. Потому что в своем доме он хозяин и сам решает, как чему быть.       — У каждого свои заморочки. — Мужчина так открыто смотрит Глебу в глаза, что тот даже сомневается в чувстве обиды, появившемуся в тот самый момент, как с губ его собеседника слетели эти слова. — Да и я не без них, — все так же раскованно и как ни в чем не бывало добавляет. При чем интуитивно, без давления.       Они вновь сидят пару секунд в тишине. Оба смотрят друг на друга, но порыва еще хоть что-нибудь сказать не возникает.       То ли Глебу опять что-то стрельнуло в голову, то ли же он по природе своей был настолько щедрым, что не видел никаких возможных рамок, но он сделал то, что сделал.       Заранее, конечно, можно сказать, что это ни к чему плачевному не привело. Просто заставило задуматься; ну а мысли — что “мысли”? Мимолетные понятия, которых даже потрогать нельзя. Поэтому их можно назвать бесполезными знаками. Они могут предотвратить то или иное событие, но… какая вообще разница? Дерьмо в конце концов тебя достигнет. Птица счастья тоже в определенный момент жизни прилетит. Тогда зачем быть ответственным? Незачем.       Парень плавно скатился со стула на ноги и, прихватив кружку и горстку печенья, направился в спальню. Наверное, порой так неуютно жить в распашонке: личного пространства, как и возможности спрятаться от внешнего мира — нет. Все соседи, где бы ты ни был, тебя видят, а при приготовлении пищи (чего у Глеба не случается) её запах словно впитывается в стены. Единственный закоулок был у Глеба в кухне. По сути, наибесполезнее места не придумать: подушек-пуфов не накидаешь и кальян не поставишь, хоть он и предпочитал сигареты. А соблазн личного пространства велик…. Однако скрыться он сейчас отнюдь не пытался.       Мирон мог видеть, как тот умиротворенно садится поверх скомканных простыни и одеяла. Это было утро — но столь пасмурное и заснеженное, чего до сих пор никто из них не замечал, что создавалось ощущение угасающего дня, нежели только его начала. А может, все дело как раз-таки и было в этом? В ноябре — или уже декабре? — темнеет рано и рассветает поздно, хотя на самом же деле свет можно было оставлять включенным круглосуточно.       Но на Мирона повеяло весной. Совсем ранней, когда птицы уже верещат, но природа пока еще спит. Образ, конечно, никак не вязался с мелкой вьюгой на улице, как и немного сонным видом парня. Именно его соломенные волосы говорили за все остальное. Весна, значит весна.       Глеб должен был выглядеть неизящным на фоне беспорядка и своего совершенно не домашнего внешнего прикида — будто бы он тут и не живет — но что-то, исходившее от него во все стороны, заражало своей атмосферой, и все вновь казалось правильным. «Аура» слишком спорное слово, чтобы обозвать влияние.       Парень не зазывал Мирона подсесть к нему; казалось, он строил из себя черт знает кого, потому что за эти пару минут успел побывать во многих амплуа сознания.       Бедный свет во всей квартире кроме кухни был погашен. Это удивительно, что кто-то вообще прикасался к выключателю; хотя иначе они друг друга так внимательно разглядеть не смогли бы. Комната, которая оставалась в вечном полумраке и будто бы пыталась искупить вину за свой последний проступок, когда лампочки горели практически круглые сутки, была как раз-таки спальня. Она притаилась, втихаря позволив тусклому освещению кухни обратить на себя внимание: в ней играли тени и блики. Серость непроглядного неба и роя снежинок за окном тоже давали о себе знать, вселяя надежду на то, что темень еще не наступила. Это было раннее утро.       Глеб покачивает лодыжкой и оглядывается назад. С шоком, большими глазами и невинностью восприятия, замечает погоду на улице.       — Уже зима что ли? — бурчит себе под нос.       Мирон слышит и тоже вдруг отвлекается на происходящее вне их маленькой вселенной. Идет снег. Можно даже сказать, что “конкретно так метет”. Мужчина невольно припоминает первые снежинки в этом году: то обстоятельство, при котором он совершенно не обратил на них внимания, но, видимо, кусочек его подсознания все-таки этот момент обозначил.       — Так декабрь же, — эти слова вырвались сами собой; он даже малейшего понятия не имел, какой был день недели.       С таким же успехом зимой могла появиться тридцатиградусная жара, а летом гололед. Наверняка реакция была бы точно такая же.       — М-м-да? — Глеб с сомнением переводит взгляд на Мирона.       — Наверное. Я, честно признаться, не уверен, — было сказано с таким видом, словно ученый совсем чуточку подкорректировал гипотезу своего исследования, прежде чем выдвинуть вывод: да, все подтвердилось. Потому что именно так и подтверждаются мировые гипотезы.       — Давно на календарь не смотрел?.. — произнесли они одновременно: Глеб скорее спрашивая, а Мирон скорее оправдываясь.       Оба тупо улыбается друг другу. Наивно и романтично.       — Хочешь… садись рядом?       Парень кивает на свободный рядом с ним кусочек кровати и, в этот раз искоса, продолжает поглядывать на Мирона. Тот наконец душевно колеблется.       Как мы все уже знаем, Мирон — душа не развратная, по сравнению со всеми остальными. Но даже у него в тот момент что-то проскользнуло в голове. Такой себе отголосок, вопрошающий, а чем же ему это место не нравится? Ведь смысла подходить ближе не было. И дело даже не в незаправленной кровати, на которой где-то до сих пор валяется раскрытая коробочка, доверху набитая свернутыми бумажными трубочками…       Тем не менее, спустя ровно минуту бессмысленных раздумий, он встает и вместе с полупустой кружкой кофе приближается к Глебу. Печенье он брать с собой не стал по очень деликатной причине: это может быть нормально, когда ты сам крошишь в своей постели, но, когда это делает кто-то другой, посмотрев на тебя и подумав, что это не запрещено, вот это уже крайний идиотизм. Так обычно делают дети; правда, с этой их “характерной стороны” мало кого можно сравнить в хорошем свете.       Все бы были как Мирон, а?..       Мужчина останавливается и сначала в мнимой неуверенности смотрит на сидящего перед ним. Будь рядом фотограф, он бы смог незаметно запечатлеть этот странный момент.       У них никогда не появится совместных фотографий. Но эта надежда была столь неугасаема и сильна, что оба верили в обратное.       Не зря ведь женщина на соседнем балконе использовала «зум» своего телефона на максимуме. Да, бессонницей в воскресное утро порой обладают не только сумасшедшие. А она всего-навсего решила наконец снять высохшее белье, пока её спиногрызы мирно посапывали в кроватях.       Она была тут «третьей лишней», но, так устав от одиночества, не сдержалась и бросила домашние хлопоты, даже не начав ими заниматься. Необычно было видеть угрюмого соседа на расстоянии больше двух метров.       Да и телефон возник буквально неоткуда — вроде бы он все это время стоял на зарядке в соседней комнате, а вроде бы она вообще не выпускала его из рук. А камера — что камера? — нечего запретного в ней нет.       Правда, она не тешила невидимого наблюдателя оправданиями, а просто поддалась импульсу и с чистой совестью это признавала.       Глеб смотрит из-подо лба на Мирона, медлительно вертя головой из стороны в сторону. Тот все стоит; это уже начинает подозрительно попахивать.       Но вот мужчина непринужденно присаживается совсем рядом с парнем: его спина слегка подогнута, одна рука держит кружку, ладонь второй нашла своё место на поверхности матраса. Кое-кто подмечает, что ладонь-то эта нет-нет, а вполне вероятно скоро соприкоснется с другой — пока что наполненной крекерами, но уже через мгновение полностью опустошенной: Глеб торопливо забил рот песочной выпечкой.       Его щеки из впалых, идеально-модельных превращаются в набитые хомяка. Он попытался разом разжевать содержимое, медленно, но настойчиво работая челюстями и не размыкая губ.       Мирон удивленно глянул на него; некая искра веселости вспыхнула в его глазах при виде такого упорства, с которым тот творил невесть что. Правда, зачем, мужчина пока что не понимал; в памяти промелькнул какой-то древний эпизод, где главный персонаж, чтобы показать то, насколько ему нравится угощение, в порыве любви поступает точно, как Глеб.       Мягкий хруст раздается по всей комнате, а парень уже начинает потихоньку жалеть о своем решении.       В этой ситуации куда более благопристойней было бы вывалить горсть печенья на прикроватный столик или уж на крайний случай на кровать; но он же и не подозревал, как выглядел в тот момент, поэтому продолжал неотступно “спасать” ещё пока что не создавшееся положение катастрофы.       У него во рту было настолько сухо, что без дерущего ощущения в горле размолотую массу было невозможно проглотить.       Пока мы не перешли к следующему пируэту Глеба, стоит заметить, что рука-то его все-таки оказалась рядом с Мироновой. Правда, для того чтобы начать дальнейшие продвижения в никуда, надо было принять окончательный, презентабельный вид, а не бормотать, как утопающий — он помалкивал.       Глеб делает глоток кофе. Не удивляйтесь, как это у него удалось не облиться и с горем по полам, с раскрасневшимся лицом поглотить, наконец, печенье.       Настолько тупо, что от стыда хочется прикрыть глаза ладонями.       Она же видит лишь мужские силуэты, за все это время наконец придвинувшихся друг к другу. Один из них, что по меньше, слегка задирает голову кверху и откидывает копну волос — хозяин квартиры. Второй — блестящий затылок — склонил голову чуть в бок и смотрел на первого.       Они что там, мастурбируют что ли?       Ничего такого они не делали.       Глеб покончил с трапезой финальным глотком горячего напитка. Кружку он водружает на столик и корпусом поворачивается к мужчине.       Тут он и правда уставился. Бесстыдно и выжидающе. Мирон смотрел в ответ.       Кто-то из них явно должен был смутиться и отвести взгляд, но это был не их случай. Вопросы кончились. А хотя подождите-ка… сейчас они появятся.       — Ты мне нравишься, — четко и ясно звучит в комнате.       На этом можно было бы и оборвать дальнейшее повествование, но на то оно и повествование, чтобы рассказывать историю, какой бы заезженной она не была.       Глеб ждет. Мирон тоже чего-то ждет. Не от себя ли? По всем правилам диалога наступила его очередь что-то сказать, но он не знал что.       Несмотря на затянувшееся молчание, парень все не отступает. Только шею все сильнее вытягивает вперед.       Ладонь тоже медленно и целенаправленно приближается к теплой руке напротив.       Парень почувствовал прилив уверенности не только потому, что осмелился на действия, но и благодаря самому Мирону: еще одним плюсиком в копилку мужчины стал выбор этого чертового печенье — да, да, именно печенья! Оно не жирнело пальцы.       Мужчина не двигался. Перед собой видел лишь Глеба и как того лицо становится всё ближе и ближе. Ни этого ли он хотел тогда, в ванне? Чтобы блондин приласкался к нему, поделился своим телом. И ни поэтому ли его пальцы как-то сами по себе переплетаются с чужими?       — Подожди, — с придыханием выговаривает Мирон. Глеб его слышит и замирает. Правильная стратегия, однако. — Ты уверен?       Последующий вопрос скорее был задан для него самого, нежели для Глеба.       А хочет ли он этого? Хочет ли пережить нечто неординарное и вновь увидеть окружающий мир в красках?       Его сознание напомнило о цели визита и о выходках Глеба. Что-то странное происходило и до сих пор происходит с этим парнем — до него дошло лишь недавно — только что?       Причем его настолько осенило, что он решил-таки оглядеться и заметить то, на что все это время не обращал ни малейшего внимания. А ведь вон там, совсем рядом валяется деревянная шкатулка, с прессованным табаком внутри. Кровать-то вся скомкана, а в квартире витает затхлый — даже немного дурманящий — запах. Будто бы находишься в каком-то прозрачном смоге: ты его не видишь, но чувствуешь, каждый раз стараясь вдохнуть как можно меньшее его количество.       Глеб смотрит на него и молчит. Он и не собирался отвечать на “провокацию”. Думает, что его гость проверяет его на вшивость. Ошибочка вышла. Такая громадная, что он, будучи полностью сосредоточенным на Мироне, совершенно упускает из виду, как тот отвлекается и начинает делать свои, неверные выводы о нем.       — А ты? Ты разве этого не ощущаешь? — со вздохом вопрошает. Вдруг замечает спавшую прямо посреди лба прядь волос и скашивает на неё глаза. Не порядок, надо убрать — вытянув губы, он легким дуновением воздуха избавляется от проблемы.       — Грязно.       — Грязно?       — Грязно, — еще раз подтверждает.       Грязно — вот оно слово для обозначения всего, что с ними происходило. Он ощущал себя грязно. Мужчина не знал насчёт Глеба, но вот про себя мог заявить именно это. С самого начала грязь была для него неизведанной — как когда-то дерьмо высшего сорта для Глеба. Однако она стала противной массой далеко не самого начала. Хотя по сути грязь всегда так и оставалась грязью — той самой, которая полужижой лежит на земле и пугает — а в некоторых случаях и затягивает — своим видом.       Проще объяснить так: вот ты шёл дождливой осенью, наступил в неё, подумал: «блять, фу, как мерзко, придётся теперь новые кроссы отмывать…»; потом на чудных весенних выходных ты решил расслабиться и направился в СПА: по дороге ты, конечно же опять наступаешь в грязь и материшься у себя в голове на всё на чём свет стоит, однако в конце концов доходишь до места назначения. Там ты принимаешь ванны, наслаждаешься массажем, пока тебя натирают разнообразными маслами, а к концу чуть ли не засыпаешь в кресле, когда тебе одновременно делают маникюр с педикюром и накладывают маску на лицо — грязевую. И ты не возражаешь.       — М-м-м… — промычал парень и оглянулся.       Стало ли это невольным внушением, но так или иначе хозяин квартиры почувствовал на себе тяжесть — жизни, квартиры, своего тела и души, слов Мирона. НО победных слов: «да, ты прав», так и не произнес. Возможно, Глеб сделал лучшее в этой ситуации: позволил ему уйти.       Мирон с шуршанием ткани отодвинулся. Руку блондин убрал сам и даже немного отпрянул.       Медленно, но уверенно мужчина поднялся с матраса и прошёл в кухню.       За печеньем что ли, подумал Глеб, и на мгновение эта мысль казалась совершенно логичной, пока он вновь не бросил взгляд на своего гостя. Это же Мирон — и любые сомнения улетучились, уступив место единственному, действительному: посуду за собой пошёл мыть.       Галантности и упёртости мужчине не занимать — ровно, что и непонятного умения находиться в накаленной, казалось бы до самых первых искр, ситуации. Нормальный давно бы смылся, так ещё взорвавшись напоследок. «Педик!» — крикнул бы тот, но всем бы показалось это абсолютно соответствующей реакцией. Что с нас взять-то, с людей-то таких: чаще, но не нарочно бестактных и грубых, зато нравоустойчивых и рассудительных со стороны непойми откуда взявшихся принципов и устоев.       У всех есть мир принципов, но почему-то именно у нас он нетолерантный. Мирон был исключением, которых на самом деле миллиарды на нашей планете. Просто большинство не анализируют и не думают об этом — мы думаем…       Мирон прошёлся губкой по стеклу кружки, ополоснул её напоследок чистой водой и водрузил на сушилку. Не останавливаясь, чтобы потянуть время, он вновь развернулся. Продолжительно посмотрел на Глеба — считай, что с каждым разом переступал всё больше и больше видимых всем, но только не его глазу, черт морали. Причём взгляд был таким незатейливым, таким обыденным, что просто не верилось, будто тот направлен прямо на человека, только что признавшегося в симпатии. Угу, насчёт того, что эти слова были всего лишь про симпатию пока что догадываемся только мы.       Глеб тоже вёл себя как рыба в воде и молча следовал за умиротворенностью Мирона.       — Извини, я к тебе по позже зайду, но пока, мне кажется, нам обоим стоит немного передохнуть и подумать о случившемся.       — Ты прав. — Глеб кивнул и даже слегка улыбнулся, словно бы добавляя: я искренен.       Мирон тоже кивнул и ответил такой же полуулыбкой. Далее он вышел из кухни прямиком в коридор, где, отлично ориентируясь в полумраке, натянул на себя куртку с обувью. Глеб отчётливо слышал и мельком видел копошения в парадной; он чуть-чуть наклонился вперёд, уперевшись рукой в мятую простыню, при этом сохраняя ненавязчивое выражение лица.       За щелчком замка последовал молчаливый ретрит мужчины: быстрый и неуловимый, однако с оглядкой назад, находясь уже за пределами квартиры: но не настолько далеко, чтобы не суметь буквально через две секунды прикрыть за собой дверь.       Глеб не видел, но всё прекрасно слышал. Мирон видел и от того прекрасно слышал не только завывающую зиму, но и собственное бешеное сердцебиение.