За пределами нормальности.

      Теперь уже Мирона можно было назвать «настоящим истериком». В плане переменчивости эмоций он превзошёл даже Глеба — у него не произошло каши в голове с единственным неповторимым ингредиентом депрессия-возбуждение-сомнительность-испуг-энтузиазм-пороноя. Мирон был как локоть, как сустав: движется только в одном направлении, просто с двух разных сторон — сгибание и разгибание. Положительное и отрицательное, чёрное и белое… Последнее, пожалуй, было лишнее для столь толерантного индивидуума.       Выйдя из квартиры, он тупо устремился к лифту и нажал на кнопку его вызова. Так же непринужденно и с видом обычного человека. Хотя при этом внутри его потрясывало, и каждый шаг силился стать финальным на пути к тому, чтобы его желудок окончательно скрутило и всё хорошее и не очень вылезло наружу. Но в этот раз он смог сдержаться и проделать базовые действия, прежде чем вновь начать тонуть: зайти в непривычно слепящую кабинку и, глядя в пол, спуститься на первый этаж; выйти из дома, пройти небольшой путь по снежному, но не страшному безумию, снова спрятаться в привычном сыром запахе и покрашенных половой краской — коричневой и розовой — стенах; взобраться по лестничному пролету до знакомого закутка с дверьми и скрыться прямо за одной из них. И всё это проделать ни капельки не запыхавшись, сохранив остаток бодрости духа и полный кувшин гордости, которую ощущал отнюдь не он, а кто-то из присутствующих в его жизни. Может, это были мы, может Глеб, а может быть его черноволосая соседка с детьми на пару.       Он заперся в квартире, да так и прожил остатки этих двадцати четырех часов наедине с самим собой, ничем не выказывая явное наличие чего-то внутри него, что перевернулось и больше никогда не вернётся в исходное состояние. Шестеренка, может, какая-то вышла из строя или наоборот наконец-то с бешеной скоростью закрутилась… Он не мог ни подтвердить, ни отвергнуть факта наличия боли и чувства незавершенности, потому что явно не мог быть виноватым в ситуации, в которой не было пострадавших.       Мирон будто возвратился к тому, с чего начинал; правда, с небольшими «корректировками на полях». А начинал он со скучной жизни, которая его вполне устраивала. Сейчас будет точно так же, нашёптывало ему на ухо предчувствие. Потому что по сути ничего не изменилось. Всё осталось как прежде, и часовой эпизод мог бы быть успешно вырезан — всё равно что из «Санта-Барбары» одну серию убрать, никто не уловит подвоха.       А если по делу, то, что случилось-то? Мирон расставил по полочкам всё что увидел за сегодня — день был настолько динамичным (всего лишь шестьдесят минут), что он больше концентрировался на чувствах, нежели на картинке перед глазами; не впервые ли?

*открывается дверь; какой-то вялый молодой человек с выражением пофигизма в глазах преображается и искренне удивляется, пару раз хлопая ресницами; висящая мусорным пакетом худи начинает ему идти. Что там еще у нас? Чёрные обтягивающие джинсы, носки-следки.

*проходит какое-то время в полной тишине; за доли секунды они уже успели всё разглядеть и теперь не разрывали зрительного контакта — при этом каждый думал одновременно о своем и общем.

*Мирон ступает за порог квартиры — совсем близко к парню, но не касается его, будучи всего в каких-то двадцати пяти сантиметров от него.

*блондин, судя по всему, сам того не осознавая, вздрагивает и смущённо упирается глазами в пол, опустив голову.

*Мирон его о чём-то спросил, тот что-то ответил и, по мере едва ли начавшегося разговора, открылся — нервно улыбнулся и застыл в ожидании. Может, именно этот момент был идеальным для поцелуя?

*парень гостеприимно предлагает выпить кофе и ускользает на кухню, нелепо перехватив у Мирона из рук пакет с цитрусовыми… или это были яблоки?

*мужчина заходит на кухню и позволяет себе вольность: смотрит, как блондин мечется по кухне, открывает шкафы.

*он берёт всё в свои руки — неужто вспомнил, что пришёл к так называемому «больному»? — и заваривает кофе самостоятельно, отправляя Глеба — его зовут Глеб — за печеньем (за это он даже мысленно похвалил себя; Глеб совсем не был похож на человека, не употребляющего медленных углеводов).

*они мирно сидят друг напротив друга; хоть и не впадают в увлекательную дискуссию, однако общаются на неопределенные темы, поедают угощение Мирона.

*хозяин время от времени выглядит одновременно растерянным и возбужденным, словно на утреннике. Будет ли корректней назвать сие представление концертом? Наверняка уж, и если Мирон именно так и сделает в своей голове, то неосознанно узнает Глеба чуточку ближе…

*блондин расслабленно приземляется на свою постель и занимает вульгарную, как показалось сейчас, позу; что-то говорит и приглашает Мирона занять место рядом.

*строит из себя мыслителя, долгим взглядом смотрит в окно; яркий, белый снег едва заметно освещает его лицо. Скорее это были блики, потому что небо было затянуто грузными, серыми облаками. Глеб выглядел по-настоящему взрослым и серьезным, хотя до этого Мирон никогда не думал о нём, как о ребёнке, в отличии от некоторых…

*происходит что-то странное, чего Мирон по своей наивности ну никак не ожидал; а может и наоборот: наперёд знал, что произойдет далее, от того и руководствовался сценарием в голове…

*его касаются. Его не бьют током — его касаются. Некто чужой, но вовсе не вызывающий ощущения отторжения или шока. Тепло и приятно, вроде бы даже хочется продолжение, а вроде бы его душа левитировала где-то над ним и с благоговением смотрела фильм.

*громкое дыхание парня ненароком обжигает плечо. Глаза сцепились: именно тогда мужчина понял, что в этой комнате нет ни одного вменяемого человека. И, по своей правильной натуре, решил стать единственным таким.

*слова «побег» не прозвучало в его голове ни разу — его любимое слово «рациональность» вышибало все существующие двери. Сначала глубинную, потом реальную, а потом самую последнюю с тем же названием.       Во все эти моменты ему было как никогда комфортно находиться в обществе человека, с первого взгляда совершенно чуждому ему. В университете он такой близости ни к кому не испытывал.       Будем честны, на него просто пока ещё никогда не западал гей — вот уже и с ориентацией паренька определился…       Что это ему дало? Да ничего не дало. Он просто так почувствовал, просто так сходил и просто так вернулся. Опять же — воспользуйся ластиком и следа от грифеля как не бывало.       Это на экзаменах можно пользоваться только ручкой, а в жизни всё куда проще… Хотя, это мы еще не брали в учет черчения схем и графиков…       Справедливей было бы не обесценивать оставшиеся дни, описать каждую диссертацию, проверенную за ночь; каждую пылинку, которую он за время своего провождения в четырех стенах смахнул с полок; каждый раз, когда он курил на балконе, а погода тем временем становилась всё невыносимее и морознее — красивее. Настолько, что пальцы, сжимающие сигарету, немели, а гортань приятно драла не только подхваченная по сезону “боль в горле”, но и никотиновый дым (отныне окурки скидывались исключительно в пепельницу). Казалось, будто внутренняя поверхность слизистой стёрлась об наждачку; в придачу там сформировался непостижимый ком. Однако он читал лекции и без жалоб на своё самочувствие продержался до самых каникул. Заслужил никем невысказанное «молодец».       Чего-то тут не хватает…       Мирон не строит «планов-по-отношению-к-людям». Он, как и все, считает, что знакомство и общение должно происходить само собой. Порой это “само собой” перерастает в лень, но это был не его случай. Проще говоря, он как бы и не собирался быть навязчивым, но в пассивные роли тоже казалось, что не напрашивался.       В какое бы время — а оно оставалось неизменным — он не выходил из квартиры, предварительно глянув в окно, или же просто курил на балконе, за стеклом напротив ничего не менялось и ничего не происходило.       Паренёк пропал с горизонта. Причём буквально сразу после их последней встречи.       Ладно, вру. Они свиделись друг с другом ещё целых три раза — и не знаешь, много ли это или мало?..       Первый раз произошёл в следующую после их “чаепития” ночь. Снег молчаливо укрывал землю и, как оказалось, ещё и балкон Мирона; природа представлялась слишком угрюмой и дохлой, в то время как с трассы где-то вдалеке слышались клаксоны автомобилей, гул транспорта и сирены экстренных служб. А эти двое разглядели человека в ночи — яркий жёлтый свет кухни Мирона падал на снег и делал мужчину похожим на тень; современная белизна освещала комнату парня и его самого, восседающего на мятой кровати лицом к собеседнику.       Мирон как мог расчистил нападавший снег: смахнув ровно такое его количество, чтобы пройти один шаг к пепельнице и закурить, при этом не отморозив себе щиколотки. Глеб лишь со стороны следил за ним.       Они махнули друг другу рукой — инициатором был “единственный здравомыслящий”, а жест поддержал уже “отоспавшийся и с более или менее ясным умом”. Никому не было стыдно; время для них тянулось, как жвачка, хотя на самом деле их контакт не продлился дольше десяти минут — русская зима одолела. А оральную коммуникацию сквозь окна им еще не проспонсировали, поэтому на этом их встреча и закончилась. Зато на душе вдруг так сердечно стало.       По сути — обыкновенный обмен полуулыбками и взмахами ладоней; этап раздевания и возбуждения они как ни в чём не бывало уже давно прошли. А ощущение такое, будто проболтал с человек пару часов и не устал от него. Потом, без неуклюжестей вроде повисшей тишины или оборванного монолога, произошло прощание.       Увидимся ещё раз — будет здорово; если нет — ну и ничего страшного.       А они увиделись.       Второй раз случился также внезапно и был идентично коротким, но обходительным. Через парочку дней.       Середина недели. Время — ближе к утру нежели к ночи, на улице все еще темно. Мирон засиделся за экраном ноутбука, поэтому вышел поздно. Снег на его балконе превратился в гололед, а температура понизилась — обыденный прикид состоящий из майки и домашних шортов-три-четверти дополнился коричневым халатом, наспех накинутым на плечи, и шлёпками под длинные шерстяные носки. Шорты сменили спортивные серые штаны.       Мирон кутался в махровую ткань, высунув наружу руку с сигаретой, а вторую спрятав под подмышкой. Теперь пар из его рта стал гуще; трепет при виде парня не угасал.       Глеб раскинулся на постели с закрытыми глазами, Мирон разглядывал дальнее чёрное небо. Он не кричал мысленно: обрати на меня внимание, и не давил своим присутствием. Именно такая тактика чаще всего оборачивается крахом, но не в ту ночь.       Глеб невольно подглядывал за мужчиной из-под полуоткрытых век, размышляя о чём-то своём: удручающем и воодушевляющем. Блондин обрадовался, когда мужчина резко повернул голову в его сторону и покачал единственной видимой ему рукой: мол, всем понятно, что ты шутки шутишь. Поэтому он остановил себя и по-турецки забрался на кровать с ногами, облокотился локтями о колени и подпёр наклоненную на бок голову ладонями. Улыбался ярче самой горячей звезды в галактике.       Так и глядели кто куда, а на самом деле мужчина в парня, а парень в мужчину.       Мирон тоже улыбался ярче луны.       Третий раз имел место быть на той же неделе где-то утром — характерным для “волшебной” зимы, со слепящими лучами солнца и кусающимся морозцем.       Это была суббота, в которую Мирон вошёл через свой любимый балкон, да так там и остался. Глеб ещё с самых первых безрассветных, однако вполне характерных для пробуждения обычного гражданина часов копошился в квартире. Сделав все свои дела заранее, он тупо залипал в телефоне, сидя на всё той же кровати — ныне заправленной. Да и сам он был уже готов: на вечную верхнюю одежду был накинут чёрный пуховик, а на лоб надвинута кепка.       С одной стороны хорошо, что ты организовал время и успел завершить всё начатое и не начатое, а с другой стороны, если тебе вроде бы еще слишком рано выходить, а вроде бы и осталось всего пять минут, ты колеблешься и не знаешь, куда деться. А ещё эти пробки… Этот излишек, эти лишние минуты Глеб бездумно тратил на социальные сети.       Нет чтоб с друзьями попрощаться?.. Какие у него тут друзья? Наркодилер — так он и в Африке наркодилер, девушка на одну ночь — на то она и на одну ночь, люди со студии — он с ними и не расстаётся… Кто ещё? Кого он забыл?.. А-а-а, дошло… Или нет?..       Мужчина был настолько невесом в его жизни — данном периоде его существования, — что Глеб даже заставить себя не мог просто взять и по-мужски сказать последнее, но не решающее «прощай». Сидеть сиднем и ждать — его потолок.       Мирон щурился от света, падающего прямо на него, однако Глеба видел чётко. Видел, что тот куда-то собрался.       Апартаменты не стали выглядеть «внезапно» пустыми — это их естественное состояние. Парень не минималист, у него просто вещей мало. Поэтому и чемодан в центре комнаты был серым и крохотным.       Мужчину не одолела обида или разочарование. Это бабы привыкли везде и всегда обвинять подружку в долгом молчании и незаинтересованности в её жизни. Мужчинам в этом плане можно было позавидовать — сто лет не виделись, однако хлестают друг друга по спине с той же силой, что и прежде. Они прямо выкладывают все события жизни за бутылкой коньяка или нескончаемыми стаканами пива и в течение одной ночи, чтобы в конце согласиться или посраться друг с другом и встретиться вновь, как ни в чем не бывало, через пару месяцев, а то и лет спустя.       Глебу скучно, но он продолжал прокрастинацию, обновляя больше не обновляемую страничку социальной сети. Наконец оглянулся и заметил Мирона.       Интуитивно его тело стремилось отложить телефон, пока его эго указывало ему противоположное — сделай вид, что посмотрел и не увидел. Эта схватка окончилась неопределенным телодвижением, когда его рука положила было “сенсорную игрушку” в карман куртки, однако резко вернулась в прежнее положение всё той же вещью, зажатой между пальцев. Но, а головы обратно отвернуть он не смог.       Сдержанно улыбнулся сжатыми губами, сделал неуклюжий взмах ладонью — надеялся, что тот не обратит внимания.       Мирон помахал в ответ, в добавок “салютнул” сигаретой и кивнул. Он выглядел серьезным; странно, что ему так идёт нескопированная с лица Глеба — добродушная и покорная — улыбка. Иди спокойно, мысленно сказал он.       Глеб и в самом деле покорился. Правда, ту самую настоящую легкость он испытывал всего ничтожное мгновение — его девайс завибрировал и на всю комнату раздалась мягкая трель айфона.       Всё испарилось. Всё убили автономность и привычка человека отзываться на не те вещи. Как звонок от таксиста, например (интересно, для кого придумали сообщения?).       Уже больше не оборачиваясь, он, бубня что-то в трубку, быстро встал с дивана и с помощью обувной ложки и одной свободной руки натянул кроссовки. Взяв чемодан и со сосредоточенным видом глядя куда-то наверх, вышел.       А у Мирона даже сигарета не успела закончиться.       Докурил в одиночестве, глубокомысленным взглядом озираясь на пространство вокруг. Вниз не смотрел. Только небо, чайки и пустая квартира напротив.       После Мирон лишь на мгновение задумался — а стоило ли? Стоило ли отдавать собственное редчайшее спокойствие парню, кидаться в лицо “разрешением”?.. Вся его сущность кричала, что так и надо было сделать, что это неправильно держать кого-то на тугом поводке; что ему потом воздастся… воздастся — глупое слово, потому что никто больше не верит в религию и вселенские силы.       Вот так и завершились их общие вылазки наедине друг с другом.       Парень уехал колесить по странам и городам. Поддавшись вещизму, он оставил за собой пустоту из пары десятков квадратных метров. Ничьё сердце он, правда, случайно не разорил, но что-то необычное создал. Причём настолько крутое и непосредственное, что было совестно заносить в «личный список плохого парня». Такая вещь может происходить хоть сотни раз, но запоминается навечно. Её невозможно потерять, а вот получить — запросто. Стоит только сделать что-то, и вот оно тут как тут. Тут и везде рядом с тобой. А иначе, как, вы думаете, он смог продержаться так долго?..       Мирон оставался профессором: со здравым смыслом, тактичностью и чёткими понятиями о мире.       Что было ему несвойственно до встречи с Глебом, но сейчас вдруг стало привычным? Размышления об удовольствиях.       Нет, на протяжении всех месяцев, проведенных порознь, он не фантазировал «а что сейчас делает Глеб?», не мучился от навязчивого чувства покинутости. Он был выше этого и вспоминал запечатлевшиеся в памяти черты молодого лица не больше двух раз в месяц. Хотя разглядеть эти крупицы было делом пяти секунд.       Он ценил Глеба, как человека, как действительно хорошего прохожего. Почему так?       Один. Мирону до мурашек по коже понравилось ранее не испытываемая незатейливость, с которой они могли в любой момент встретиться и в ту же секунду разойтись, как в море корабли. Это в переписках обычно коришь себя за две голубые галочки, оставленные без ответа. У них даже нет номера друг друга — у них всё слишком просто.       Два. Приступ самобичевания — с кем не бывает. Мирон не хотел быть эгоистом, поэтому, трезвым взглядом оценив ситуацию, пришёл к выводу, что мир огромен, люди ныне свободные и независимые, а перспектив куча… И опять мысленно попал в самую точку.       Три. Он не давал определений событиям, которых подсознательно боялся. Про себя именовал названия «ерундой для удобства». Забавно, не находите?       Пока Глеб делал вид, что так и должно быть, он невольно убедил в этом Мирона, но не самого себя.       Пока Глеб строил из себя занятого, таксист уже давно скинул трубку.       Пока Глеб выходил из квартиры, его глаза наливались кровью всё больше и больше; в податливые белки вонзались тысячи иголок.       Снег все валил и валил с неба — как в городе Мирона, так и во временном месте пребывания Глеба — практически до самого конца марта, отчаянно пытаясь привлечь к себе внимание. К слову, это ему удастся сделать лишь поздней весной. Как и кое-кому, как потом окажется, заметить друг друга снова. И наткнуться на те же самые грабли.