За пределами нормальности.

      Всё-таки они идеально подходят друг другу — вывод вроде бы не с чего, а вроде бы вполне обоснованный. Об этом лучше напомнить им в будущем, когда что-то будет неуместным, но правдивым. Я же говорил — скажут оба.       Хоть было начало июня — зноющего, жаркого, летнего... солнца всё не появлялось. Зато оно было яркое и слепящее.       Мирон лишь этой весной прочувствовал все стереотипные высказывания про солнечные лучи. Что те, мол, в глаза бьют, оставляют на полу эстетичные очертания, греют собой и без того тёплые тушки котов, валяющихся на газоне во дворе или на подоконнике — причём на вид сразу и не отличишь, уличный ли это зверь или домашний.       Мирон хоть и не был котом — да и солнце он не жаловал — однако описания “домашний” на первый взгляд заслуживал. Только на первый взгляд.       Он регулярно — по меньшей два раза в неделю — выбирался из своей квартиры и гулял по местным площадям, улочкам и мостам. Делал он это не потому, что получал удовольствие — он до сих пор не определился, — а потому что знал, что кое-кому эти вылазки и романтичные прогулки определенно нравятся. А ему нравится тот, кому они нравятся.       Нет, он не нашёл себе “верного друга”-гея или ночную бабочку, запутавшуюся в пыли — он был чистоплотным и еженедельно проходился тряпкой из микрофибры по видимым поверхностям; раз в месяц отодвигал диван и кровать и пылесосил за ними. Неплохо для мужчины — как и для холостяка, так и для того, чьё сердце уже кем-то занято. Мирон не относил себя ни к одному из этих типов.       Пока он никуда не торопился и без особого выражения лица поглядывал из тени на утренний свет — бело-жёлтые очертания окна не доходили до его кровати, — мир снаружи постепенно оживал, а неуступные и вечно одинаковые мысли роились в голове, не желая уступать место чему-то более важному.       Вот Солнце светит круглосуточно, просто каждый раз на разных уголках земного шара. Вот Луна не светит вообще, а лишь отражает. Вопрос: а кто-то спрашивал об этом Луну — выберет ли она быть лишь отражателем, но при этом видимой, или же предпочтёт быть индивидуальностью, но никем не замеченной?       Вот и про людей говорят, что есть Луны, а есть Солнца. Других тел космической системы обычно не признают. И от чего же? Мирону, например, нравились Нептун и Венера — звучат красиво и нейтрально.       Плутону он сочувствовал. Когда-то эта частица скромно и незатейливо заявила о себе, как о планете, а все остальные газовые гиганты даже не обратили на эту кроху никакого внимания, потому что раньше названия были просто словами… а потом вдруг пришли люди и отняли у бедняжки псевдо-титул, заменив его на менее благородное, будто бы ничем не отличающееся от первого, наименование — карликовая планета.       А Плутону-то по барабану. Плутон-то не умеет мыслить. Плутону-то ни жарко, ни холодно от того, что кто-то его жалеет.       Вопрос Мирона был в другом: от чего Солнце — звезда, а не планета? Если даже такой кнопуська как Плутон остался хоть и карликовой, но планетой, то Солнце уж точно заслуживало хоть какой-то похвалы. Может, он просто мыслит неправильно? Может, звезды гораздо важнее планет? Может… может…       — М-м-м… — сонно мурчал женский голос у Мирона под боком. Тонкие бледные пальцы, всё это время обездвижено лежавшие на его груди, начали поглаживать бледную кожу, задевая своими кончиками курчавые еле заметные волоски. — Доброе утро.       Мирон не ответил — он привык молчать, хотя тишина может быть и невежливой. Однако в последнее время он мог себе это позволить. Он мог свободно позволить себе не говорить ничего в присутствии этого человека; в университете, на работе, в социуме такого не поняли бы.       — Всё думаешь… — прозвучал полушёпот прямо над ухом. Мочку нежно и аккуратно прикусили, а потом вновь отпустили.       Женщина обвила тело Мирона руками и прильнула к его плечу. Мирон всё не поворачивал голову и упрямо продолжал смотреть на лучистое окно. Всё никак не мог привыкнуть лицезреть столь яркий свет по утрам.       — Ага, — ответил и наконец заставил себя повернуться лицом к своей соседке. — Кофе?       — Кофе.       Он ещё не опустился столь низко, чтобы принять пост у плиты с натянутым на голый торс фартуком в красно-белую клеточку или того хуже — голышом. Поэтому он стоял на кухне в наспех завязанных на бёдрах шортах.       Заваривая целых две порции утренних напитков, он старался не удивляться неожиданным переменам в своей жизни.       Кто эта незнакомка? Почему она ночами целует его плечи?       Если вкратце, то женщина в его постели по совместительству являлась его соседкой. Мирон встречался с ней и раньше — все мы помним «угрюмого гнома», которым втихаря прозвали его её дети за стеной.       Пару раз два представителя противоположного пола сталкивались в лифте — совсем недавно они, кажется, вспоминали их первую встречу.       В то время она была ещё шатенкой, а не брюнеткой. Со слегка измученной и фальшиво-радостной улыбкой и синяками от недосыпа под глазами. Она умудрялась вмешаться в кабинку лифта вместе с громоздкой коляской и своим вторым старшим ребенком, кротко сжимавшего крохотными, но цепкими пальчиками кончик её блузки. Она всегда старалась быть вежливой и вжималась в кабинку каждый раз, когда какой-то сосед просил придержать для него съезжавшиеся двери, толком не разглядев находящуюся внутри. Когда же тот наконец-то замечал её — такую маленькую, но с такой огромной коляской — то останавливался и в легком недоумении пялился на неё и мизерное пространство рядом с ней. Сама себе не веря, она со стыдом всё лепетала, что места хватит. Однако сосед всё равно либо недовольно цокал, либо нескладно вторил ей и бормотал себе что-то под нос, пятясь назад, прочь от её поля зрения. В конце концов каждый из них скрывался в лестничном пролёте, а потом встречался с ней на первом этаже — такие уж у нас скорости.       Мирон тоже пару раз попадал с ней в такую ситуацию, однако всегда галантно пропускал её вперед и прямо говорил, что ничего страшного в этом нет — он не против и пройтись. Мужчина казался ей таким холодным и серьёзным, что она зачастую мучила себя мыслями, что однажды в почтовом ящике или на двери в собственную квартиру обнаружит записку, которая будет гласить о её «некомпетентности по отношению к окружающим» и что «кому-то когда-нибудь (в скором времени) надоест сожительство с такой хамкой»… или: «это было первое предупреждение»… К счастью, ни с чем подобным она в своей жизни не столкнулась. Это было два года назад.       А вот год назад новоиспеченная домохозяйка на пособии куда-то исчезла, а на её месте появилась уверенная и знающая себе цену если не львица, то уж точно Женщина. Её волосы из тусклых коричневых ниточек преобразились в чёрный блестящий шёлк, широко распахнутые словно в вечном испуге глаза — в переливающиеся драгоценными камнями, будто бы слишком живыми и полными достоинства. Стиль её одежды из одноцветных маек, наспех накинутых кофт на молнии, синих джинс и старых кед тоже потерпел изменения и стал одновременно деловым и модным — вельветовое короткое платье, сет для работы, состоящий из юбки-карандаша, хлопковой рубашки с соблазнительно расстёгнутыми верхними пуговицами, пиджаком под цвет и лакированными шпильками… Она вовсе не забросила детей, как могло уже всем приесться. Ей просто внезапно надоело быть тряпкой, и она, с небольшим опозданием в десяток леток, в свои тридцать с лишним перешла в режим «расцвет сил».       Возможно, такие катаклизмы произошли из-за продажи коляски и отсутствия соседского давления по утрам… но это было бы слишком скучно.       Что по поводу Мирона?       С началом нового полугодия в университете мужчина решил взять себе вечерние лекции. То ли чтобы отвлечься от иногда появляющегося перед взором окна, то ли просто захотелось перемен — неизвестно, но факт оставался фактом: вместо шести часов утра он выходил из квартиры около одиннадцати, вместе с тем сталкиваясь на общей лестничной клетке с ней.       Ну и как-то закрутилось; сначала здравствуйте-здравствуйте, потом как поживаете?; шумный у нас сосед снизу; вроде бы управ собирается делать ремонт… И так каждое позднее рабочее утро, а иногда даже и вечер, когда она ненароком задерживалась в офисе, а Мирон либо специально засиживался в аудитории, либо организовывал дополнительные консультации по предмету.       В кульминации — как-то раз, когда оба от чего-то решили выйти пораньше — Мирон на автомате, в своей натуральной и без сексуального подтекста манере предложил: не хотите вместе выпить кофе? И она согласилась.       Нет, они не устроили свидание на целый день, наплевав на отчёты и студентов, как это обычно бывает в романтичных драмах.       По сути, их пути почти никогда не разминались по утрам — оба шли в направлении метро или автобусной остановки, просто выбирали в качестве путей разные маршруты. Казалось, такие разные, а как в итоге совпали?..       В тот раз они, не сговариваясь, пошли в одно и то же место одной и той же дорогой — словно один подсознательно знал, куда хотел второй.       Придя в удобно расположенный — ближайший к их дому и попутно на работу — маленький парк, они зашли в небольшую стеклянную постройку, по виду похожую на теплицу или округлую беседку с винтажными железными столиками и выгнутыми стульями, расставленными на потрескавшийся плитке, с проросшей в некоторых местах травой. Было ли это сделано специально или природа постаралась — неизвестно, но выглядело впечатляюще.       Удивительно, но никто из них раньше не был в этой кофейне — забрели они сюда по инерции, хотя шли с твёрдым намерением купить кофе.       Бариста втихаря усмехнулась их виду, про себя думая, как хитёр этот мир.       Оба серьезные, оба неосознанно оценивали обстановку вокруг; оба совершенно не подозревали, что идеально подходят друг другу; оба в своей независимой манере самоуверенны; оба смотрели по сторонам, но не из-за неловкости наткнуться на глаза напротив, а просто так. Просто так.       Ещё оба заказали ирландский кофе (по одинаковой причине: обычный чёрный кофе они и дома попить могут). От дополнительного сахара они, как самые настоящие взрослые, тоже предпочли отказаться — и без того вкусно и сладко.       Мирон заплатил за них; она даже не собиралась доставать кошелёк — кто пригласил, тот и платит. Мужчина был полностью солидарен с такой философией.       Потом неспешная “прогулка” до центра города, до которого было рукой подать. Он, не спрашивая, проводил её до офиса. О чём они болтали сейчас и не вспомнит никто; наверняка о каких-то пустяках, не касающихся их личной жизни, но напрямую связанными с каждым. А вообще, им и в тишине было хорошо.       Он дошёл с ней до высокого современного здания, где, стоя на тротуаре, они распрощались, а она невзначай кинула, что сегодня заканчивает в восемь. Мирон, в свою очередь, сказал, что тоже примерно к этому времени освободиться (не от собственного ли одиночества?..). И всё. Больше они ни о чём не договаривались.       То, что Мирон потом оказался на том же месте около пяти минут восьмого, можно было назвать только инстинктом.       Стоит ли рассказывать, как они провели вечер, ночь и последующее утро? Они, не держась за руки, гуляли поодаль друг друга по ночному городу, в стократный раз разглядывая одни и те же во всем мире знаменитые пейзажи. Они пили красное вино — то ли она принесла, то ли у него застоялось на полке. Они говорили о жизни — не как новоиспеченные алкоголики, а как зрелые люди, которыми, в отличии от некоторых, имели право считаться. Они не спали практически всю ночь и утро, увлечённые беседой. Ни один не ляпнул ничего лишнего, если такое могло быть. Бутылка алкоголя с полу-полной не превращалась в полупустую или полую — спирт не испарялся в воздухе, как нас этому учили на химии или как услужливо об этом докладывает твой отец, когда мать после работы приходит домой.       Таких встреч было много и ни одна из них не закончилась сексом. В одной кровати они спали, а вот про то, чтобы сделать некий рывок и отбросить галантность — скорее тяжбы, придуманные всеми — не было и речи. Секс — это не смысл жизни, ровно, как и для социопата общество.       У них не существовало этапов отношений, не было рамок и запретов. Никто к этому не стремился, вот и не пришлось ничего усложнять. Круто.       Про мужа, кстати, она рассказала Мирону почти сразу, как они стали чуть больше, чем знакомые — такое бессмысленное для них, но столь значимое для нас определение, без которого мы, люди, и слова лишнего выдавить не можем.       Она без сожалений и жалости к самой себе поведала, что переехала в большой город из какого-то отдалённого района, ничем не отличающегося от города, разве что специфичным, местным колоритом: кинотеатр с единственным залом на пятьдесят человек, экспресс-магазины с одеждой, продуктами и строй материалами, трёх-четырёхэтажные дома — хорошо, что не общежития; маршрутки с “независимым” маршрутом по заказу… В общем, вроде бы село, а животного скота или ферм нет.       Приехал вдруг в пригород “принц”, мимолётно влюбился, женился, забрал с собой жену в “настоящую жизнь”, заделал детей, а потом… Ну, я тут подумал… в общем, у меня есть другая… У “принцессы” перед глазами всё разрушилось, и она по своей невинной натуре простушки уж было напророчила себя, ночующую на грязном вокзале или под мостом рядом с общим костром и непрекращаемым пьяным галдежом, как вдруг новоиспеченный и уже бывший муж прервал её мысли. Он оплатит ей с детьми отдельную квартиру, и, «если они будут в чем-то нуждаться, ей надо будет только сказать».       Квартиру выбирала сама, больше самого необходимого брать не собиралась. Вот так она и оказалась соседкой Мирона. Вроде бы девушка не была ни несчастной, ни побитой жизнью — все здоровы, крыша над головой и средства на существование имелись. С другой стороны, у неё не было того, о чем по идее должна мечтать каждая — семьи. Поэтому она ходила вся загнанная и на поводке у строгой — когда что-то идёт не по плану, — но доброй и ласковой в остальное время судьбы.       Феминисткой она тогда не была и до сих пор ею не стала. Единственное, что изменилось, так это взгляд на себя и свои перспективы. Она не работала и целые дни проводила с маленьким ребенком — в старшем словно было заложено взрослое начало, и он без капризов отправлялся в садик, исподтишка грустно поглядывая на маму, представлявшейся ему неостанавливающейся белкой в колесе.       Она содержанка, что уж тут скрывать.       Как только мне в голову стрельнуло это слово, я почувствовала себя обманутым слепцом, которому всю жизнь твердили, что в этом мире существует лишь темнота, а потом вдруг взяли и вернули зрение, ещё удивившись и посмеявшись моей доверчивости, именно так она и сказала, глядя Мирону прямо в глаза — для неё те были чистым голубым небом. За вечер “накатала” резюме и отправила его во все фирмы, которые смогла отыскать.       Так всё у них постепенно вышло. Встречаться ни она, ни он не предлагали; в юморном контексте брошенное: «…ну ты же моя женщина…», распределило всё по своим местам. Они рядышком лежали на диване, пока она читала книгу, а он проверял очередную работу на ноутбуке. Она на него пристально посмотрела, а он сделал вид, что не заметил, продолжая сосредоточенно изучать содержимое экрана. Ей нравилось, как он по привычке щурится на электронный текст даже через линзы очков, потому что сама, хоть и обладала отменным зрением, всегда делала то же самое. Не потому, что не видела, а потому что хотела скрыть неловкость или же настроиться. Это было что-то между.       — Да, ты же мой мужчина… —ответила она, саркастически закрутив конец фразы.       Они пара.       Да и к её детям Мирон относился с уважением и старался не отнимать любимой матери. Они даже пару раз ужинали вместе у неё в квартире, а потом прощались у двери.       Старший сын был не особо разговорчивым, но воспитанным. После того, как Мирон на первую же их встречу принёс набор машинок (он заранее спросил у неё про интересы её мальчишек), он осторожно выпустил из пальцев мамину футболку и вышел из-за её спины. Он знал, что нельзя доверять незнакомцам — даже если его привела в дом собственная мать; в то время как в глазах его загорелся совсем детский огонёк радости при виде подарка. Даже спасибо сказал.       Младший ребёнок тоже удостоился игрушки; он был не столь заинтересован в делах своей матери или Мироне, чтобы делать собственные выводы — для него авторитетом был старший брат.       Зачастую она оставляла детей у свекрови — к счастью, они остались в хороших отношениях. Иногда, уложив сорванцов пораньше спать, она пробиралась в соседнюю квартиру и под утро тихо возвращалась на свой законный пост.       Сексом они занялись наиспонтайнешим образом. Она пришла к нему после работы — уже без сопровождения. Пока на кухне их преданно ждал остывавший ужин, она скинула с себя каблуки, обвила руками шею Мирона и нежно поцеловала его. Он ответил ей, и они постепенно переместились на диван в гостиной.       На этом их «лав-стори» в понятии «до определенного момента ещё не полностью пара» был закончен. Впрочем, домысли об этой ситуации всё витали в воздухе — не раздражая, просто существуя в голом виде перед ней и Мироном одновременно.       Как бы не хотелось признавать, но факт оставался фактом — в её неудаче ей конкретно повезло: она больше не жила в “глуши”, пользовалась своим высшим образованием, имела двух замечательных детей, с которыми ей было кому помочь; также у неё была хороша квартира и высокооплачиваемая работа, а теперь ещё и бойфренд.       Было бы нечестно относить все вышеупомянутые изменения лишь к ней. К Мирону они тоже непосредственно относились — только из-за взаимосвязи с ней. Не было бы её, не было бы такой границы прошлого и настоящего; не было бы никаких изменений.       Как бы не хотелось признавать, но факт оставался фактом — в его сегодняшнем дне ему конкретно повезло: сигареты отошли на второй план — единственная пачка завалялась где-то на верхней полке кухонного шкафа; по ночам он вёл полноценную половую жизнь или просто засыпал рядом с “хрупким” человеком под боком — или лежал с открытыми глазами, но больше не стоял на леденящем воздухе и не рассматривал окно квартиры напротив; не наведывался к незнакомцам в гости.       С её появлением он избавился от привычек, которые и не казались пагубными.       С его появлением она стала лишь счастливее и ценнее, как представительница женского пола.       Никто никому ничего нового в жизнь не принёс. Оба смотрели друг на друга через одинаковую и самую рациональную призму: он видел её адекватной женщиной, она его — адекватным мужчиной. А что ещё нужно для нормального сосуществования?       Пока за его спиной раздавались еле-слышимые шаги, перебиваемыми шелестом одеяла об пол, он всё думал.       Он чувствовал воздушное ощущение всего каких-то пару месяцев, однако, мирясь со своим возрастом, брал во внимание, что эти девяносто с лишним дней вполне можно было считать половиной жизни — ох уж эти восемнадцать… Ему нравилось, он наслаждался, не грустил…       — Обожаю твой кофе, — ласково проговорил голос, а тонкие руки обвили голый торс мужчины. Её голова прижалась к его лопаткам.       Мирон улыбнулся краями губ и замер, выпрямив спину.       Он было уже позабыл какого это, когда рядом есть кто-то ещё. Когда одиноким эгоистом быть больше не получается — есть собственнический эгоист.       Мимолетно кинув взгляд на голый балкон, он не посмотрел за его пределы с отчаянной надеждой, а лишь случайно наткнулся на слишком яркое утреннее солнце.       Настолько яркое, что затмевало собой весь вид здания напротив.       Может быть это и правда, что солнце во всём виновато — спасает чистую фарфоровую парочку пастушки и трубочиста от китайца. Правдой может быть и то, что Мирон повзрослел и перерос наконец, как сказало бы старшее поколение о такого рода связи.