За пределами нормальности.

      Редко когда кто сваливается прямо как снег на голову — такое бывает лишь в сказках. Тут такого тоже не будет, потому что все трое подсознательно знали, что так вся эта история и закончится. Правда лучше, наверное, не прямо сейчас, а потом, через пару недель или даже месяцев, чтобы был скандал и осколки посуды, разбросанные по всей квартире. Хотелось бы, хотелось бы…       Подогнув под себя ноги и укутавшись по плечи в одеяло, она сжимала ладонями кружку, держа её у самых губ. Наслаждалась паром и бодрящим запахом напитка, смотря куда-то прямо перед собой.       Мирон сидел на соседнем стуле и краем глаза наблюдал за ней. Это лишь недавно стало его привычкой, однако та уже сполна успела полюбиться ему.       — Ты сегодня дома? — спросила, внезапно переведя взгляд своих остроумных глаз на мужчину.       — Дома. А ты до шести?       — До шести. Встретишь?       — Встречу, — пообещал.       — Смотри мне — я буду ждать.       Мирон и она одновременно замолкли и сцепились взглядами. На лицах ухмылки, в зрачках пылали искры игры.       Утром они всё время перебрасывались короткими фразами, заученными заранее — по вечерам они рассказывали о своём дне, даже если тот толком не был насыщен интересными событиями, а происходил в одиночестве в замкнутом пространстве. Каждый раз они заранее узнавали графики друг друга, но от того за завтраком им вовсе не становилось скучнее. Даже как-то азартнее и по-юному, что ли…       Превратившись в своеобразных жаворонков, они, не торопясь, проводили ранние часы вместе: она спокойно проверяла содержимое сумочки, сидя в его футболке на диване в гостиной, он лежал рядом с ней и почитывал книгу; она красилась перед зеркалом в ванной, он мылся в душе, просил подать полотенце; она одевалась поодаль своего мужчины в спальне, он что-то искал в ноутбуке. Такая идиллия, что просто слов нет — и как их ещё не придушили обычные, среднестатистические люди, обычно носящиеся по всей квартире, впопыхах собирая рюкзак на пары или ищущие потерянный носок.       Они не приверженцы религии буддизма или чего-то в этом роде. Они засыпали поздно и вставали рано — вот и весь их секрет активности. Странно, но так есть.       Пара распрощалась в коридоре: поцеловались в губы; он провёл ладонью по её талии и бедрам, она по его груди. Дверь закрылась, и в квартире воцарилась присущая тишина. Даже когда оба дома, тут всё равно тихо. Когда-нибудь видели такое?..       Сегодня у Мирона не было никаких лекций в университете — лето началось, а раздолбаев набрался целый класс. И, конечно же, все они обычно внимательно — это не шутка — вслушивались в слова лектора, приходившим в столь чудное время на работу. У труда летом был собственный, неповторимый шарм.       Его дама тоже перешла на более ранний час, от чего и заканчивала также раньше — там их феномен «ложись поздно, вставай рано» не работал; там была реальная жизнь.       В этот день недели у студентов обычно проходили “головомойки” по другим, менее важным предметам, на которых они присутствовали от силы девяносто минут. У Мирона они добросовестно высиживал два часа.       Химия — это основа всего и вся в их маленькой вселенной, заключенной в бетонной коробке с окнами и каменным забором, оставшимся ещё с Советского Союза; а учителей ныне не на мясокомбинате производят… Так что удивляться, что у Мирона была самая большая нагрузка среди всех преподавателей, не стоило. То, что его занятия проходили не каждый день — вот это уже подозрительно.       Мужчина ни на минуту не терял “амплуа” учителя: вот и сейчас что-то проверял и читал дополнительные исследования про частицы и соединения. Конечно, до заядлого учёного-химика он ещё не дотягивал, да и вряд ли когда-либо дотянет — колбочек и трубочек у него дома не было, огурцы с помидорами он никогда не мариновал, самогона не варил, вонючую бомбу или хлопушку с густым газом никому под дверь не подкидывал… Тем не менее, Учителем он был.       На электронный журнал пришло письмо. А он ведь просто случайно туда заглянул — но совесть даже на “вроде бы официальных каникулах” не позволяла отвлечься от всего ненужного.       Этот надоедливый студент был крайне учтив и не глуп, но крайне педантичен по отношению к учёбе. Он часто уточнял детали проектов и рефератов до самых наночастиц и, судя по всему, даже летом не мог успокоиться и всё написывал Мирону с надоедливыми, но честными вопросами.       К слову, именно этот ученик был внимателен и крайне наблюдательным когда-то в конце осени или начале зимы. Именно он заметил что-то. А его до сих не заметил никто.       Я не один такой, успокаивал себя учитель и принимался вчитываться в послание, такое же пустое, как и он иногда.       Так пролетело время — совсем чуть-чуть, но Мирону казалось, что он за него успел переделать кучу дел.       Вроде бы день был совершенно обычным, а вроде бы и нет. Лучи солнца этим утром показались ему столь же яркими и слепящими как всегда. Душа бормотала себе нос невнятные мотивчики. Планы в голове не вырисовывались — он и так знал, что будет бродить вечером по набережной: не один, а со своей второй половинкой. Таков был распорядок.       Однако распорядка не было бы, если бы его строго соблюдали, и если бы Мирон принадлежал к “правильному человеку”. Ничего идеального, как мы знаем, в этом мире нет и не будет. Тем не менее, хотя бы одно помешательство всегда можно легко побороть, даже при отсутствии силы воли — базы изменений в мозгу, огромного желания, превозмогающего своей величиной всё вокруг.       Мирон был хозяином помешательства. Нельзя заявить, что он его скрывал или считал катастрофическим недостатком — некоторые бы вообще не поняли, в чём проблема —, но признавал факт существования в своей жизни прошлого.       Помешательства только и умеют, что из мелочных замечаний или незначительных с первого взгляда событий прошлого перерастать в преследующие на каждом шагу напоминания совершить определенный сценарий, будь он проявлен на глазах у всех или лично у тебя в голове. Такой бред, конечно, но присущий и тебе, и мне, и Мирону, и ей… но не ему.       Кому? Тому, кто смотрел прямо тебе в душу, Мирончик. Ты же это делаешь постоянно, просто нечто об этом не знает, а ты знаешь.       Неосознанно мужчина очутился на кухне: его рука по привычке залезла в самую глубь подвесного шкафчика, где обычно хранились специи и прочая рассыпчатая продукция, и из самого угла достал смятую в комок пачку сигарет. Секунду другую он смотрел на растерзанную картонку: пугающая фотография флюорографии легких была практически неразличима — у него это пачка так давно, что ему уже не надо было гадать об изображении; он его успел запомнить за последние месяцы. Крышка всё ещё на месте и скрывала под собой парочку жалких никотиновых палочек, настолько потрёпанных судьбой (Мироном), что их просто было стыдно выкуривать. Но не невозможно.       Он медленно подошёл к стеклянной двери балкона и вышел наружу. Сосущее под ложечкой чувство где-то блуждало внутри него, невыносимо раздражая своим присутствием. Его будто морили голодом, что, по сути, нечеловечно, а с другой стороны — именно так должно и быть, учитывая сложившиеся обстоятельства.       Можно найти довольно весомое количество различий между нынешними вылазками Мирона “подышать свежим воздухом, не выходя из квартиры” с предыдущими, случавшимися осенью и зимой. Например, время года и суток: аутентичный холод сменился экстравертивной жарой, соблазняющая тёмная ночь и раннее утро поздним полднем. Чайки не переставали кричать, но вроде чуть притихли. Да и появляться на своём “квартирном отростке” Мирон стал куда реже.       Те самые сигареты превратились в атрибут эстетики — пачка лежала там с самого декабря, что далеко не значило, что он лавировал сквозь долгие дни без допинга. Она была лишь исключительной и нескончаемой реликвией, которую разрешалось трогать руками.       Картина с одиннадцатого этажа всё так же завораживала, поэтому её вполне справедливо было бы отнести ко времени года, если бы не одно “но”.       Мужчина не переставал бесцельно блуждать взглядом туда-сюда и натыкаться на окно напротив, каждый раз открывающее ему старые кругозоры и новые пути развития для фантазии.       Так уж сложилось, но в понятии Мирона сложно воспринимать фантазию, как пошлые картинки. Мы излишне субъективны, чтобы принять его мир таким, каким видит мир он, и чересчур извращены, чтобы не выворачивать его утверждения в свою пользу — за удовольствие!       Сегодня его потянуло на балкон как никогда сильно и интенсивно.       Сейчас он не успокоится, пока не найдет что-то необычное — не зря же он сюда пришел.       Ныне он знал, чтó ищет и был уверен в сомнительном чувстве успеха.       Пока что спокойствие буквально витало над ним.       Ну, а на данный момент на него смотрели две пары тёплых грязных глаз.       Он внезапно ослеп: солнце, выглянувшее из-за белого облака вынудило болезненно зажмуриться. Мирон понимал и от того оторопел при виде чёрного прямого человеческого силуэта, стоящего в коридоре чужой, но знакомой квартиры. Мужчина щурился и разубеждал себя в наличии экстрасенсорных способностей — не хватало ему ещё начать расхаживать по сельским домам соседей в поисках утерянной ноги усопшего. Причём, лучи самой горячей звезды во всем Млечном Пути его ни коим образом не смущали — его попробуй обмани.       Он приложил боковую часть ладони ко лбу и прищурился. Там и правда кто-то был. Да даже не кто-то, а хозяин квартиры.       Чёрные круги ещё пару мгновений мельтешили перед его взором, неприятно надавливая на глазные яблоки, пока не пропали; солнце начинало играть в его пользу. Конечно, своим светом оно не дотягивалось до коридора, но оставляло свой яркий параллелипипедический след на паркете, захватывая крохотный кусочек кровати. А если хорошенько приглядеться к ней, можно разобрать едва заметный округлый след на покрывале в самом изножье — место, где Глеб когда-то “присел на дорожку”.       Эти «имя плюс глагол» подходили не только для характеристики мебели — оно возникло в памяти так скоропостижно и ненавязчиво, что вызывало опасения насчёт своей подлинности: Глеб сидел там и Глеб сейчас стоит там. О, боги…       Блондин официально находился дома. Его не переполняли чувства уюта и ностальгии — просто сии апартаменты были у него единственными, в которые он принял решение возвращаться в случае редких выходных или небольшой передышки. Уж простите, но отпуском его посиделки дома ну никак не назовёшь. Отпуск — нежеланный и необходимый для наполнения духом свободы — был в других странах, в других местах проживания: с горничными, с иными целями пребывания, в не то чтобы лакшери, но и не ущербных, достойных обычного люда, клубах. Если уж обращаться к элементарному, то, будь парень обычным офисным работником, после трудового дня и баров он возвращался бы именно сюда.       Но дело было не в самой квартире и даже не в городе, а в человеке, из-за которого у него появилось желание обосноваться на этом месте.       Пока что это лишь первый раз, когда он куда-то возвратился не потому, что надо было куда-то вернуться, а потому, что охота загрызала.       Может, немного позже у него тоже появится привычка — помешательство? Было бы здорово скрестить двух помешанных — таких друг к другу, как правило, притягивает.       Парень, как идиот, расплылся в широкой улыбке. Ещё бы чуть-чуть и он водрузил бы руки на бедра и стал бы похож на неудавшийся образ счастливчика по жизни — не хватало бы только мимо пролетающей птицы, оставившей бы на нём свой след “удачи”.       Он прекрасно видел, как мужчина расслабленно забрёл на балкон и, оглядывая местность, наткнулся на него. Да он и сам вошёл в квартиру всего пару секунд назад — не громче, чем совпадение или стечение обстоятельств; хотя на самом деле всё шло по плану, установленным… нет, не судьбой — не будем её отвлекать от важных дел, таких как просматривание чужих профилей в ВКонтакте и Инстаграмме (упс, уже нет). Из “простого” план превратился в “предусмотренный” всего пару дней назад, и его начало было положено, но не замечено.       Мирон никогда не плевался вслед — не завидовал — непомерно радостным людям: таких в общем-то редко где можно наблюдать. При этом он понимал, что себя “окрыленным весельем” назвать не мог и не стремился. Для Мирона радостными бывали лишь дети — юные, молодые — и некоторые, вырвавшиеся на пару секунд из рутины, взрослые: они с мечтательными взглядом сидят в поезде метро, а потом куда-то испаряются. Кого-то с постоянным состоянием «ура! ура! завтра понедельник, а через пять дней выходные!» найти было практически невозможно: эти падлы слишком хорошо сливаются с серостью окружения.       В действительности каждый человек — падла, проскочило где-то во вселенной и тут же скрылось в неизведанности; а-то ещё набросятся эти самые падлы…       Наконец Мирон сфокусировал взгляд — сомнений не осталось. Несмотря на то, что он и без того знал, чего ожидать, по телу сверху-вниз пробежали мурашки, спина выпрямилась, а зрение обострилось.       Вот они опять попали в ту же самую ловушку: что делать теперь и стоит ли вообще что-либо предпринимать? Тупо пялится друг на друга, как полгода назад? Им это больше не сойдет с рук.       Глеб скромно помахал рукой, Мирон один раз кивнул, не отрывая создающей ему тень ладони от нахмуренных бровей; обоим показалось, что было бы неприлично проигнорировать соседа: парню, потому что он таким стал с появлением соблазнительного объекта в своей жизни, а мужчине, потому что он в сути своей был таким. Хотя отрицать, что наличие Глеба превратило данный процесс во что-то большее, было бы нелепо.       И тут постепенно взяло место самое, пожалуй, коварное и самоутверждающее событие. Если честно, то в определенной степени Мирона подготовили к неожиданному приезду — да он и сам интуитивно зрел в корень.       Блондин отступил на пару шагов назад, не поворачиваясь к мужчине спиной, контролируя процесс: ему хотелось, чтобы всё прошло идеально. Его лысый собеседник за всем следил, чувствуя приближение нового начала. Одна его часть кричала: о нет, только не это, в то время как вторая скандировала: о да, мы дождались! Он не поддался ни первой, ни второй.       Далее парень словно бы в рисованной анимации, лишённой каких-либо признаком трёхмерной реальности, нащупал ручку двери позади себя и, схватившись за неё, бочком продвинулся в сторону: так, чтобы Мирон видел каждый его жест и открытое намерение; на мгновение полностью замер. Мужчина беспрекословно кивнул — в этот раз слабее, лишь для подтверждения своей сконцентрированности.       У них всё циклично и работало на базе «это и это равно целое». Глеб жаждал реакции — Мирон видел его насквозь — Мирон давал знаки — Глеб продолжал.       Свой маленький спектакль он показал лишь единожды, но так, чтобы тот запомнился; он не будет низвергать из себя огонь или жонглировать электропилами, нет. С неповторимой манерой он, вроде бы слишком элементарно, но действенно, указал свободной рукой на вторую, пару раз потряс головой, словно предлагая выйти наружу, и дёрнул ручку двери: вниз-вверх, вниз-вверх.       Со стороны это выглядело пантомимой, больше напоминающей детскую передачку с главным персонажем, который бесстыдно ломает четвёртую стену и с упоротым взглядом ждёт от тебя ответа. А ты, как недоумок, отвечаешь экрану телевизора, что «вон, вон она, та самая тропинка справа, по которой мы выйдем к большому ручью!».       Во всяком случае, Мирон не стеснялся и не путался — этот недооцененный оракул следовал сухим инструкциям, понятным не всем. Смочить бы их…       Мужчина отпустил перила и продолжил полу-вторить парню: тоже указал головой себе за спину, нарочито неуверенно отступив от края балкона.       Глеб выдал интенсивный кивок и возвратился в свою привычную позу, сложив ладони вместе перед собой — типично, но удобно; благодаря ярким, волнующимся искрам в глазах, он весь как-то сразу смягчился.       Ни один из них не сорвался с места — всё происходило воздушно и умиротворённо, так что, если уж к чему и можно придраться, так это к их неторопливости.       Какого черта вы ещё там раздумываете? Трахайтесь уже!       Мирон, последний раз оглянувшись на Глеба, вышел с чужого поля зрения, оставив стеклянную дверь распахнутой: что, мол, он всё точно распознал и ушёл не навсегда, как, порой, делают многие, но не Глеб.       Уже более шустрым и широким шагом пересёк кухню и вышел в коридор. Подошёл к двери и, даже не смотря в “любимый” для сценаристов ужастиков зрачок, отпёр дверь.