За пределами нормальности.

      Конечно, надеется на доставочные компании весьма рискованно — особенно в такой деликатной авантюре, в которую решил вклиниться Глеб. Не стоит забывать, кем являлся наш мальчик-золото и какие связи имел. Так же не стоит удивляться его педантичности, с которой он подошёл к деталям своего ма-а-ленького гостинца.       Тут вполне справедливо было бы провести параллели с обычной реальностью, существующей где-то подле них, и заявить, что вот он — самый искренний и настоящий подарок для всех возлюбленных, который только есть на свете! Иначе, что может быть прекрасней первой встречи с человеком, оказавшимся твоим “крашем”, если только это слово ещё не вышло из моды или не стало зашкваром. Ну, въезжаете в тему, да?       Уже схватившись за ручку, Мирон медлил. А стоит ли? Хотелось ему опять бросаться в недавно изведанную пучину, скрывающую в себе бесконечное множество неведомых, но, как мужчина про себя отметил, совершенно не страшных и даже интересных вещей. Так и смысл от них бежать?       Он распахнул дверь и, не покидая пространства квартиры, навис над порогом. Всё ещё опираясь на железную ручку, приятно холодившую кожу, он оглянул пыльный лестничный пролёт: тот был маленьким, однако вмещал в себя целых четыре квартиры.       Сначала кажется, что ничего примечательного на горизонте нет; на самом деле он даже не знал, что искал. В нём просто бурлили чувства. Именно благодаря им он, к слову, и обнаружил “клад” так скоро: не прошло и минуты, как уголок его глаза, а потом и полноценное место в кругозоре заняло мутноватое яркое пятно.       На ручке двери, как и было строго-настрого наставлено Глебом бедной доставочной фирме, висели два прозрачных пластиковых пакета: один — с килограммом мандаринов, другой — с дешманской пачкой песочного печенья. В форме рыб, важно подметить.       Мирону не пришлось гадать; он сразу смекнул, что там, стоило ему увидеть до того редкий в его жизни насыщенный оранжевый цвет. Рыбок он ещё не разглядел, но был уверен, что и они где-то в этой “любовной посылке” были.       Вот что такое настоящий подарок для всех возлюбленных. Это самое первое, что связало их вместе.       Пепельница не в счёт — она с самого начала была моей, тут же промчалась мысль в голове. Ну, или не совсем с начала: ох уж эти милосердные, невнимательные или прагматичные бывшие хозяева…       Сняв с двери пакеты, что ловко скользнули в его ладонь будучи лишь слегка пододвинутыми, он, ровно так же тихо как вышел, так и вошёл обратно в квартиру.       Он водрузил сборище цитрусов и дозу глютена на кухонный стол. Даже тут его природная аккуратность осталась цела: пакеты как-то по идеальному заняли место на поверхности где-то между центром и краем; плоды не выкатились из тугого пакета, а встали ровной, красивой горкой; упаковка мучного, словно в рекламе, вальяжно облокотилась на своих оранжевых приятелей.       А может, Глеб настолько настропалил доставочную компанию, что та, во избежание проблем, умудрилась мысленно воздействовать на реальность. К тому же, стоила она дороже самой посылки. Хотя, мандарины летом — это надо ещё постараться.       Мирон вернулся к балкону и выглянул из комнаты прямо наружу: Глеба уже и след простыл. Однако чужие апартаменты враз перестал казаться пустыми при наличии единственной, нетронутой после пропажи парня вещи — чемодана в коридоре.       Безусловно, чемодан ничего серьёзного может и не значить; в конце концов это обычная коробка на колесиках. Тем не менее, тёмное пятно, материализовавшееся в его взоре словно бы из ниоткуда, обнадёживало своим присутствием.       Вполне возможно, что никакого Глеба там сегодня или никогда и не было, а чемодан, забытый впопыхах — как нелепо — всё это время значился на этом месте.       Бред.       Мирон помотал головой из стороны в сторону, на мгновение прикрыв глаза, а потом снова уделил внимание влекущему своими внутренностями окну: всё на той же территории; всё так же имеющий своё неповторимое и пугающее место в пространстве.       Мужчина не убежал; мужчина тупо вернулся к рабочим вопросам, оставив на кухне дежавюшный сюрприз, а у себя в спальне-кабинете от чего-то запахнул шторы. Вот захотелось почему-то.       А потом попробуй пойми этого лысого профессора: он это всё из-за Глеба, чемодана, рутины, окна, погоды, своей женщины, студентов, паранойи… или из-за ещё чего получше?       Для Мирона в априори не существовало таких дней, проведенных “в” или “без” настроения. Были лишь краткие минуты человеческих излишков эмоций, по типу удивления, рассеянности, апатичности, а иногда и несуразной боли, которую он, вопреки совей проницательности и умению зреть в корень, отказывался принимать и анализировать, как имеющую право быть боль. Ему не охота бороться с ней, да и не такая уж она ужасная, как люди вокруг про неё рассказывают. Кто бы что ни говорил, но физические муки куда хуже моральных — мы слишком часто и много выпендриваемся и ноем, вот и все.       Он, как и обещал, встретил свою женщину после работы, и они вместе, как в самом настоящем романтическом кино (без американской комедии; это — суровые, русские реалии) гуляли по уже вдоль и поперек изученному городу до самого заката на горизонте.       Повторяюсь: их пара была до жути странной и словно бы бумажной со взгляда постороннего наблюдателя, однако полностью искренней в своих помыслах друг к другу. Хотя, опять же: какие тут могут быть помыслы, если они оба честны и им нечего друг от друга скрывать. До поры до времени в их отношениях даже не было «не сказал (умолчал!) — это не то же самое, что солгал».       Какие-то маловажные части своей биографии они, может, и не описали один другому — не думали об этих эпизодах своей жизни или как-то к месту не приходилось.       Миронин Глеб был своеобразным “маловажным” пятном, о котором речь могла зайти только при определенной хитрости судьбы. А хитрость была. Причём настолько наглая и открытая судя по композиции их романа, что знание о том, что тёмненькая красавица также имела собственный кусок их пирога, убивала в упор — то ли от смеха, то ли от горести.       Таким образом личный романтический сюрприз мог в момент стать публичным, стоило ей хорошенько напрячь память и вспомнить, как упорно она щурила глаза в яркую от снега и Луны тьму. Вспомнить, что именно она видела. Вспомнить свое сокровенное и никому, даже ей самой, до сих пор нераскрытое влечение.       Придя домой, она устало потянулась и лишь рассмеялась композиции — ей пришло на ум то же слово (дежавющный) — на столе.       — И где ты нашёл мандарины летом? — риторически вопросила она.       А он не соврал, а просто сказал то, о чём думал в тот самый момент:       — Да вот, захотелось как-то…       Он ответил на её вопрос — это знали оба, не давая себя отчета о давящихся слюной завистниках, до которых всё никак не доходило, с чего это у “среднестатистической” пары всё хорошо, даже когда плохо и неправильно. А вот такая жизнь.       Они провели вместе ещё какое-то время, совместно сидя на диване, и то ли смотрели фильм, то ли читали, в общем: без особой активности и интересности; их всё устраивало.       Был ли вместе с ними Глеб? Не-а. Вопреки своему “грандиозному” появлению, о нем не упомянули; словно бы просто стёрли. Парень ни на что подобное не рассчитывал, хотя крупинка надежды, будем честны, где-то в его душе всё-таки валялась.       И нельзя уверенно кинуть: она что-то почувствовала, он что-то почувствовал, и он что-то почувствовал. Это не любовный треугольник — о третьем угле даже не слышали. Ни Мирон, ни Глеб, ни она сама.       А потом на ночь она вернулась в собственную квартиру, потому что бывший муж, “ответственно” — не без няни —, проведя день вместе с детьми, привёз их обратно к ней. И вот, под самый вечер (десять часов — это практически ночь), когда он, ровно как и она, освободился лишь к шести и провёл с сорванцами так много времени, сколько только смог, пока те не устали, вернул их обратно к очагу матери.       Все, кому надо и не надо, знали, почему он брал детей исключительно по рабочим дням и не устраивал в своих апартаментах ночёвок. Причины были простыми и подозрительно адекватными: все свои выходные он проводил с пассией, которая, к слову, вовсе не ненавидела его детей — наоборот, она была с ними воплощением дружелюбия, просто старший ребёнок не очень жаловал мачеху, хотя та тоже недолюбливала это слово; человек-трудоголик на работу встаёт рано, а лишняя суматоха по слишком ранним для детского организма утрам была некстати; даже несмотря на наличие персонала для ухода за детьми.       Бывший муж привычно ждал её в машине перед домом, словно бы боясь приблизиться к квартире. Мы можем найти доказательства того, что всё вокруг взаимосвязано: он вовсе не боялся и не испытывал чувство стыда, просто его бывшая жена и он как-то без какого-либо подтекста молчаливо приняли такое решение. Если надо, то поговорить об этом не проблема.       В общем, странного, но на самом деле совершенно обычного, идеального, тут полным-полно.       Какие-то первые пару секунд после закрытия двери Мирон неподвижно простоял в коридоре. Потом переместился обратно на диван, а потом — как неожиданно! — на кухню.       Он не искал «чего-то пожевать» и не стоял посреди комнаты, уткнув руки в бока. Тем не менее, стоило ему переступить порог, как на глаза ему попался нетронутый натюрморт, и он тут же замер на месте. Они сегодня не ужинали — да никому толком и не хотелось; наверняка всё было из-за кофе, выпитого по дороге домой.       А может, она обо всём знала и поэтому ничего не тронула? Мужчина взял с самой верхушки цитрусовой горы один плод и “взвесил” в руке. Мандарин как мандарин: оранжевый и на вид не по сезону спелый. Может он его и съест, а может и нет.       Он безмолвно проследовал к приоткрытой пластиковой двери и посмотрел в проём.       Будем играть.       Три или две минуты назад его женщина выпорхнула от него к чужому мужчине. Он спокойно её отпустил, не повесив жучков; он не установил подзорную трубу и не достал бинокль. А где же спрятано его громоздкое подслушивающее оборудование? Да, да, давай будем думать, что он это всё из-за ревности и грешного любопытства; ну не способен человек просто так, без серьезной мысли, выйти на балкон. Прокрастинация? Не, ни о чём таком мы не ведаем.       Ревность? Неужто тот случай с черноволосой “бабочкой” настолько схватил за душу, что ему стал необходим круглосуточный контроль за всем и вся? Это нанесло ему серьёзную рану? Привило одержимость надзором?       Любопытство? Словно бы он до этого дня не видел фотографий её бывшего мужа в социальных сетях, а описание его поведения наедине с ней было недостаточно живописным и напряжённым, чтобы быть принятым за истину; она рассказывала мужчине об их встречах.       А может, всё это не о том?       Ревность может быть не только горькой и связанной с кем-то поблизости. Уравновешенная ревность к неизведанности и тоске. Острая ревность к собственным фантазиям. Рациональная ревность, вызванная расстоянием и предметами…       Видов любопытства в мире нескончаемое количество, начиная от детского и заканчивая маразматичным, когда оно пересекает все возможные рамки приличия. Соседское любопытство — отдельный вид искусного шпионажа, проворачиваемый женской частью старшого поколения (фу, сексис..!). Любопытство вызванное невинным интересом и привязанностью — другое дело.       Вот во всём и разобрались.       Он не поглядывал себе под ноги, сквозь перила и прямо на дорогой Мерседес, по виду не особо выделяющийся среди других автомобилей. Он вперился в стекло.       Ожидать какого-либо результата следовало: как бы ночь, то есть время для появления уже наступило. А с другой стороны нет: ничего не будет, так как ещё не час и не два, а они к тому же уже успели свидеться утром.       Впрочем, их мир не был бы их миром, если в нём не случалось что-то ихнее. Как, например, ярко-жёлтое пятно, появившееся из ниоткуда. До этого его не было — Мирон мог поклясться. Оно было маленьким. По форме, как приглядевшись, подметил мужчина, это был явный квадрат.       Он прищурился и вытянул голову вперёд, при этом всё еще оставаясь за порогом: кислотный фон где-то посередине разбавляло что-то чёрное.       Канцелярский стикер, мать твою.       При чём в таком месте, что сразу понятно, кому он предназначен: конечно же Мирону.       Записка, судя по размытой кляксе, была небольшая и наверняка крайне несодержательная. Тем не менее было ясно, что, даже несмотря на свой крохотный объем, ввиду имелось что-то важное. Или же давняя, очередная игра, предназначенная лишь для двоих, но не исключающая присутствия посторонних.       Клочок бумаги дразнил собой, призывая что-то сделать. Только что? Подзорной трубы, как стало известно, у Мирона нет, ровно как и дорогостоящего смартфона со стократным ‭«зумом‭». На этом скудные идеи по распознаванию надписи кончались.       Мужчина ещё раз оглядел чужую комнату, лишний раз убедившись, что всё как и было нетронутым, так таким и осталось.       Ну ладно, подумал он, развернулся и ушёл с кухни, так и не кинув влюбленного или одержимого взгляда туда, вниз, прямо на свою возлюбленную, что просто поздоровалась со своим бывшим мужем, просто перебросилась с ним краткими фразами и просто забрала детей обратно в свою квартиру. Проще простого.       С натяжкой, но десять часов можно назвать ночью: иллюзия светлых июньских ночей обманывала лишь наивных.       Глеб снова пил, снова отрывался в кругу знакомых лиц, снова замечал на себя взгляды девушек. Зная, как его образ пленил окружающих, он мог творить с ними всё, что угодно. В конце концов он вышел из «ловушки-инкогнито» с миллионами фанатов по ту сторону экрана, существовавшими в образе чисел. Теперь он попал в «капканы-софиты», с теми же самыми миллионами, только теперь уже неистово слэмящимися прямо у него под носом и его мурлыканья в микрофон.       Конечно, стать лицом громкого PHARAOH он решил не сам, хотя и понимал, что рано или поздно это придётся сделать. «Рано или поздно» настало зимой и сделало паузу летом, как бы ознаменовав великое начало и завуалировав интригующее продолжение.       Публика была от него в восторге — эти длинные блондинистые волосы, этот томный взгляд, этот худощавый силуэт и — о боже! — эта чёрная одежда в момент превратила его из рисунков гиперболизированного угрюмого мальчика на обложке альбома в реального человека. Правда, это вовсе не говорило, что мальчик и Глеб — это разные люди; наоборот — реальность оказалось ровно такой, какой особенно одержимые люди себе и представляли.       Парень испытывал внутренний трепет как при покидании своей квартиры, так и при возвращении в неё. Вселение, в общем, тоже было довольно ярким эпизодом, повлекшим за собой открытие новых, ранее невиданных склонностей.       Будет жалко и смехотворно это признавать, но с тех самых пор (не считая того раза с черноволосой девушкой в коротком вельветовом платье) он ни с кем не спал. Не в том плане, что в его кровати в прямом смысле находился не только он — по первости на вечеринках, проходивших после особенно удачных и грандиозных концертов, употребление алкоголя было неизменяемым.       На удивление, на таких новосельях изредка, но находился хотя бы один ответственный — «развозчик», который как в детском саду сажал всех по такси и с кратким наставлением и доплатой “воспитателю” объяснял кого куда и как отвести и где оставить; а в случаях, когда компании было с ним по пути, лично сопровождал пьяных в стельку прямо до кровати, да и сам ночевал в том же номере, валясь с ног от усталости или из-за лени. Или из-за того что сам чуток прибухнул, но, в отличии от остальных, был ещё вполне “свеж”.       Таким образом у Глеба в апартаментах могла валяться целая команда: кто на столешнице, кто на коврике, кто свернувшись в кресле, а счастливчики на кровати. Зачастую таким счастливчиком был именно он (ему не привыкать) с какой-то растрёпанной, но одетой девушкой или может быть одним из парней из клуба или из персонала, а порой и один — король, ничего не скажешь.       Но чтобы на утро обнаружить себя или соседнее тело голым — никогда.       А вот чтобы на утро — молчаливое и словно бы безлюдное, несмотря на скопление народа в одной комнате, — лёжа на смятых простынях в полусонном состоянии, пофантазировать о будущем или представить своё прошлое в ином свете, это да… Это он делал с завидной регулярностью до такой степени, что вынуждал себя подняться и удалиться в отдельную комнату, наглым образом выгнав одного из захмелевших прямо в белоснежной ванне. Бедный человек, еще полностью не осознавший происходящего, под натиском толчков и хриплого, но звонкого из-за хорошей акустики полушёпота покорно ретировался из помещения и заваливался дальше спать в коридоре на полу.       Со щелчком замка ванной комнаты ладонь тянулась к паху, а мысли лишь интенсивнее собирались в неистовый рой, искушая молодое тело лысым силуэтом чужого, но знакомого мужчины.