За пределами нормальности.

      Странно, однако каждый раз у нас это получается: мы делим наше существование на периоды, на до и после. Это помогает нам жить, хотя логично, что является очередным повсеместным обширным загоном.       Таким образом у нас получается по две категории людей: с «до и после» и без «до и после». Жизнь первых выглядит героичной и пафосной; жизнь вторых — обычной, но от того не теряющей исключительного шарма повседневности. И даже не знаешь, какая лучше…       Мирон, допустим, не мог “растерзать” все свои тридцать с хвостиком лет на две части; определить переломный момент, поменявший его до неузнаваемости.       Глеб мог чётко заявить о начале своей карьеры, получении всемирной популярности как об рывке от низа далеко вверх, да так там и оставшись.       Девушка перелистнула в своей судьбе целых две страницы: первый раз вырвавшись из глуши, второй раз став самодостаточной бизнес-леди. В принципе, можно было бы охарактеризовать это всё одной тяжелой страницей с мелким шрифтом, но чтобы уж наверняка ничего не испортить и суметь прочитать, то лучше не касаться этой темы… Она прекрасно знала, что «до и после» может быть миллионы…       Конечно, «до и после» происходят не каждый день и даже не каждый месяц; это отрезки нашего осознания тех или иных вещей, о которых мы раньше не подозревали или которые казались нам совершенно другими. В такой концепции у Мирона есть хорошо прослеживаемое «до и после», со стороны звучащее слишком размашисто, чтобы обладать истинным значением, вкладываемым в него. Глеб стал для Мирона долгожданным «после» — даже лучше, чем у Анны Тодд, правда пока что только в голове, а не на экранах и в многочисленных книгах, которых ни один из них не прочитал.       Дни тянулись, как жвачка — так вдруг показалось Мирону после того, как он видел Глеба в последний раз, а это произошло, на секундочку, всего пару часов назад. То есть фактически ещё двадцати четырех часов не прошло с тех пор, как что-то вновь ожило в груди: приятное ощущение невидимым трепетом накапливалось в единственной точке чуть выше и левее солнечного сплетения. Мол, наконец-то мы прибавили темп спустя столько километров движения со скоростью улитки.       Эта ночь была долгой и душной: мужчина ворочился в кровати, лишь сильнее укутываясь в лёгкое покрывало, а потом пытаясь вновь выпутаться из него.       Возможно, дело было в ней; он настолько привык, что рядом с ним кто-то есть, что уже был не в силах спать один; брехня — женщина могла ночевать в своей квартиры в течение трёх дней, а ему ничего в ответ от тела не было. А может, это всё шторы? Несмотря на то, что он достаточно давно перестал их затворять, организм мог вдруг сбиться и сейчас недоумевать, а что, собственно говоря, происходит, по какому это поводу мы опять находимся в кромешной тьме? А вообще, кто это решил, что всё дело в прерванных привычках?       Стоит ли упоминать, что Жизнь сама по себе — это тоже огромная привычка, только вот от неё никто не устаёт и не “выбивается” из ритма, хотя порой кажется, что именно это и происходит.       Мирон предпочёл не драматизировать. Поэтому он просто смирился, пошёл на кухню и, сев за стол, очистил себе один из мандаринов. Подумал было чай заварить, но быстро отмел эту идею, поддавшись лени, которой невпопад бегать потом посреди сонного утра в туалет — хочется расслабиться.       Сам мужчина не обманывал себя и прекрасно знал, что поспать ему всё равно удастся от силы часа три прежде чем снова засесть за яркий экран ноутбука и упереться взглядом в крохотный шрифт. Вот и пойми себя — делать или не делать?       Однако то, что он в конце концов всё-таки сделал, было самым предсказуемым и заезженным — он прошествовал на балкон, не закурил, упёрся о перила и уставился прямо на Глебово окно.       Всё его существо буквально зудело изнутри. Это такое ощущение, сравнимое лишь с укусом комара: неделю так чешется, что ты не в силах удержать себя в руках и хоть вокруг “места ранения”, но всё равно потираешь слегка покрасневший участок кожи — тот набухает лишь сильнее, но ты не можешь остановиться, иначе чесотка “съест” тебя живьём и после этого никакой разницы между тем, чесался ты или нет, уже не будет.       И у Мирона так же: он встал на кусок выпирающего бетона с балками и мраморной пепельницей, что и прежде, и мысленно никак не мог утихомирить белый шум в голове, настолько густой, что крикливый призыв к действию где-то извне был неуловим: он затерялся в помехах, как новоиспеченный слепец мечась в одинаковом со всех сторон пространстве; никакие благие намерения “сделать так лучше” не убеждали шум раствориться где бы то ни было. А шум рождался из такого мелочного пустяка как сонливость.       Какой-то чёртик в его душе ликовал тому, что Мирон наконец оступился, попал в собственный капкан, который он никогда и ни на кого не ставил. Даже вдумчивым и логичным людям свойственно изредка ошибаться. А зачастую и вовсе никогда — пока один думает о глупости второго, второй совершает переворот и остаётся счастливым в любом случае. Да и вообще, ошибка — глупое слово для диванных критиков и неудачников… Мирон назвал бы это очередной ступенью; в его лестнице все они были совершенно идентичными.       Но даже если бы он и расслышал призыв извне, то что-то изменилось бы? Изменилось бы, потому что там, на той самой кровати, на которой он когда-то сидел, виднелись бугорки, при хорошем воображении способные превратиться в человеческие очертания; если бы всё было как всегда, то крик души — не крик души, а делать ему реально было бы нечего. А тут целая поляна с “развлечениями”; правда, добраться до этой самой поляны можно лишь одной тропинкой, пройти по которой разрешалось исключительно пешком — как в прямом, так и в переносном смысле.       Поэтому мужчина прищуривался, вглядываясь в темному и надеясь на ранний закат — всё-таки два часа утра ещё слишком рано для такого вида несбывающихся пожеланий.       В это время бугорки на кровати медленно собрались в комок: их потревожил навязчивый и столь ненавистный по утрам звук — трель будильника телефона. Только уже на работе или в любом другом месте, где ты должен был оказаться в ранние часы буднего дня, ты можешь искренне отблагодарить его, а пока он — твой надоедливый раздражитель. Но у Глеба эти симбиотические отношения больше напоминающие паразитизм в этот раз складывались немного по-другому.       Во-первых, его мотивацией был не труд и не нагрузка головы — что, конечно же, тоже имеет своих почитателей, — а план. Очередной жопохитрый план. Если проще — поджидание определённого момента, который мог необязательно произойти именно сегодня.       А «во-вторых» у парня не было, потому что ему и «во-первых» было вполне достаточно.       В общем, будильник играл здесь для него важную роль.       Безусловно — при нормальной логике можно было поступить куда проще: без всех этих открой-глаза-привыкни-к-освещению-проверь-перепроверь-засыпай.       Пожалуй, единственным плюсом во всём этом было здоровье его мочевого пузыря — ему не приходилось испытывать своего пятисотмиллилитрового друга на восьмичасовую выдержку.       Ну, а если без противных подробностей и по теме, то без такого плана Глеб не был бы настолько Глебом, а игра не была бы настолько игрой.       Блондин провёл пальцем по экрану смартфона, ещё секунду в блаженстве полежал с закрытыми веками, а потом медленно открыл успевшие слепиться глаза — чем больше он спал, тем плотнее они “склеивались”. Чревато всё делать в такой последовательности, но, в конце-то концов, кто его останавливал, кроме собственной страсти всё усложнять?       Он пришёл домой около трёх часов назад никем незамеченный — за ним тогда никто и не следили — и как был в уличной одежде, так и завалился спать, укрывшись лишь тонким серым пледом, оказавшимся запакованным в комнате отеля самым последним. Однако уже через пять минут он не выдержал внутренних терзаний и поставил будильник на сорок пять минут. И вот тогда точно заснул. А потом опять проснулся и опять заснул с единым ритуалом, целью которого была поимка мужчины.       На четвёртое пробуждение в его поле зрения наконец замельтешила новизна. Во мраке чёрный и спросонья размывчатый силуэт, поза которого выглядела одновременно вальяжно и по хищному самоуверенно, внушала страх. Казалось, вот сейчас он моргнёт — и страшный образ буквально испарится в воздухе, как это было обыкновенно в фильмах ужасов.       Так как Глеб специально ждал именно этого момента, то он не поддался порыву притвориться спящим или вызвать полицию, пока не стало слишком поздно: “монстр” уже ждал, когда наш дурачок отопрёт дверь, не воспользовавшись зрачком. С сим настроем ему в жизни подыгрывала фортуна, а не неудача.       Блондин сел на простыни и сгорбился, на минуту застряв в привычном состоянии «ещё пару секунд я потуплю в стену и пойду в туалет и готовить завтрак».       Он почему-то не торопился, а довольно медлительно приступал к каким-либо вялым телодвижениям — то ли от того, что ему вдруг стало наплевать, то ли потому, что был слишком уверен в себе: Мирон попал в его ловушку, лишь раз оказавшись в нужном месте в нужное время, и пропасть, в его скромном мировоззрении, не мог.       Мужчина тоже это знал и чувствовал нарастающий жар во всём теле; его ладони незаметно для него самого обрели непривычную, “ночную” силу и вцепились в приятный прохладный металл.       Глеб костяшками пальцев протёр глаза, прищурился на мгновение от чёрных колющих кругляков, промельтешивших прямо перед ним, потянулся, раскинув руки в стороны и выгнув спину; вернулся в прежнее состоянии, облокотившись локтями о коленки и положив подбородок на ладони.       Он решил, что перед началом было бы неплохо наладить зрительный и ментальный контакт. Хотя последний и без того присутствовал между ними круглосуточно.       Даже сейчас, даже в такое позднее время и с таким расшатанным, не бодрым состоянием разума — даже за столь краткий миг — он сумел упиться Мироном вдоволь. Не на всю оставшуюся жизнь — о-о-о, это вряд ли когда-то случится. Ему хватило слегка нахмуренных по природе бровей, внимательных, строгих, но нежных глаз, сжатых губ и напряжённой позы, чтобы широко улыбнуться и чуть ли не запищать от своей собственной коварности и игривой выходки, готовившейся стать раскрытой. Подняв руки над собой и повернувшись к окну боком, он завалился спиной на кровать — от этого порыва сложно было кого-либо удержать.       Он ощущал себя подростком, совершенно не подумавшим о дальнейших последствиях для себя. Сейчас же просто весело. Когда родители обнаружат натянутую плёнку на унитазе, какое-либо веселье враз испарится; стоит только услышать разъяренные крики отца из ванной и увидеть испуганные глаза матери, которая вроде бы и готова простить, но под репрессиями “мужчины в доме” не способна сказать «нет» или остановить надвигающиеся побои. А кто-то так ещё делает?..       Тут Мирон не будет ни мамой, ни папой, а скорее посторонним, но с другой стороны совершенно близким человеком. Ни в коем случае не братом — хотя инцест никто не запрещал, но всё-таки будет нечестным опошлять невинное.       Столь яркий во тьме экран телефона осветил его лицо болезненно-белым сиянием, превратил его в номофоба (no mobile phone phobia), который и секунды своей жизни не способен выдержать без драгоценного гаджета под рукой. Про то что этот страх перерастал в номифобию (no Miron phobia), он пока что мысленно умалчивал, но постепенно приближался к осмыслению.       Шустрые пальцы вошли в нужное приложение и произвели ровно одиннадцать нажатий, и последнее, решающее, после перепроверки, двенадцатое движение.       Для Мирона всё произошло слишком быстро: только что ему казалось, что перед ним “плыл” сидящий чёрный образ, как вдруг тот стал лежащим и белёсым; о замечании каких-либо присущих тинэйджерам манерностей тут и речи быть не могло.       Так же возник отвлекающий фактор, из-за которого он так и не понял как, что, где и почему. Да и вообще, чувствовал он себя в тот момент чуточку странновато и будто бы в легчайшем вакууме — словно бы взаправду застрадал бессонницей, без всяких прикрас, как это было с ним до сегодняшнего дня. Тем не менее, как неадекватный или «вяленая рыба», он себя охарактеризовать не мог. Так, всего лишь крохотная усталость с парой кирпичиков на плечах и миллиметрическим кузнецом, сидящим на макушке и бьющим своими молоточками по вискам.       Прежде чем разобраться в том, что случилось, стоит заметить, что Глебу вновь повезло с обстоятельствами — не были ли они частью его плана?       Если кратко, то это было лето — время свободы от круглосуточных вопросов от особенно “упорных” студентов, имеющих в своём арсенале номера всех “важных” людей. Вполне может быть, что у них есть номер самого президента… Бедный президент.       Ещё один фактор — ответственность Мирона, не позволяющая ему не перезванивать, игнорировать звонки, мучаясь от простого здравствуйте; не ускорять шаг при знакомой мелодии из другого конца квартиры; ну и, наконец, ставить телефон на беззвучный режим без повода.       Он услышал рингтон телефона из спальни и, не колеблясь, решил покинуть свой пост. Он нарочито быстро оглядел чёрный силуэт, снова ставший едва заметным в чужой квартире, дабы убедиться, что всё есть так, как есть, и что, по идее, ничего в корне поменяться не должно — не испарится же тот снова? Потом быстрым — даже слишком — шагом пересёк кухню и вышел на прямую дорожку сквозь коридор и гостиную к спальне.       Почему он не жалеет, что так скоро и без каких-либо видимых, но обычно параноидальных последствий ушёл от парня? Бесстыжий.       Действительно ли на него повлияла бессонница или нет, сказать легко: Мирон постигнет эту истину десятью минутами позже.       А пока вот он: стоял возле своего письменного стола, заполненного аккуратно сложенными бумагами и тетрадками по краям и с закрытым серебристым ноутбуком на своём постоянном месте «для отдыха»: между стопками, ближе к стенке и посередине горизонтали. Даже несмотря на ночную тему смартфона, излучаемого им освещения вполне хватало, чтобы отобразить на поверхности ноутбука истинной красоты блики.       Сфотографировать бы такой эстетичный — в стиле лофт, опрятный, с единственным источником света в роли мобильника, непойми почему звонящим посреди ночи — стол и выложить бы его в Инстаграм… А это, ко всему прочему, ещё и айфон: и звучит он уже до ужаса по-домашнему, но в то же время пафосно, и приятной вибрацией отдаётся по древесине, и стёклышко на нем без единой царапинки да пятнышка, и чехольчик одет самый обыкновенный, чёрненький… Ну простой рай какой-то… а если ещё добавить хэштегов…       Однако Мирон не заглядывался на красивые мелочи жизни — он был обычным живым человеком, совершающим столь ощутимое упущение, не замечая прекрасного. Его просто сбило с толку нечто иное.       Взяв в руки телефон, он растерянно вгляделся в двенадцать белых цифр, бьющих своей яркостью с кристаллического экрана и вынуждающих прищуриться, чтобы не ослепнуть.       Номер не записан в его контактах.       Но — кто бы сомневался — его даже это не шибко смутило: в голову сразу же пришла мысль о студентах, студентах, студентах… И наплевать, что середина ночи — они же студенты, а он же учитель.       На самом деле мужчина был столь наивен, что в его случае невозможно было выкрутиться из жизни так, чтобы это выглядело не бессмысленно; но ведь выкручиваются из неприятностей, а не из обыденности, не так ли?       — Алло.       — Привет.       Несомненно в глубине, сам того пока что не догоняя, он прекрасно знал, кого услышит по ту линию. Иногда ему ведь тоже хочется пошалить — родитель прикидывается, что шутка ему понравилась, и даже от души смеётся… а потом берёт ремень и хлестает своё чадо по самое не могу, как это когда-то сделали с ним его собственные отец с матерью. Но, так как мы договорились не проводить родственных параллелей (ведь так?), нечего было представлять раздутых эмоций ни одного из собеседников. Наверное, ни одного...       На линии воцарилась небольшая тишина; можно подумать, что они специально её создали, чтобы отвлечь особенно неугомонных телефонисток.       Мужчина провёл глазами комнату, растягивая момент и как бы снова возвращая своё сознание в реальность.       — Привет, — поприветствовал в ответ спустя пять секунд. — Я хотел тебя услышать, — вдруг добавил, хотя и не планировал подавать себя на серебряном блюдечке при каждом удобном случае.       Из динамика послышалось шуршание — Мирону представилось, как его абонент в этот момент резко сел; судя по воодушевлению, прорезавшемуся в его тихом хриплом голосе, его фантазии не далеко ушли от истинны:       — М-м-да? Я тоже.       Мужчина медленно прошёл мимо письменного стола, проводя кончиками пальцев вдоль гладкой поверхности: от угла до угла.       — Спасибо. Мне приятно.       Опять молчание, а потом прерывистое и неловкое со стороны согласие:       — Да, да, и мне тоже.       Мирону не приходилось брать себя в руки, чтобы что-то сказать; он делал это с неподдельной натуральностью и простотой, с какой это должен делать каждый.       Нет, он не пьян, хотя чувствовал и вёл себя соответственно.       — Как поживаешь? Я давно тебя не видел…       Едва он закончил предложение, как на него, словно пули из пулемёта, обрушилось:       — Нормально. Вот, ездил в разные города по делам. Скучал…       Мужчина в несвойственной манере усмехнулся, провёл свободной рукой по лбу, на мгновение прикрыл глаза. Не покраснел; поэтому тоже оттарабанил:       — По квартире или по городу? У нас ведь тут так красиво. Я бы тоже скучал…       — Да не то чтобы мне были важны архитектура, природа или каморка, в которой вещи оставлять… — опять резко и быстро сверкнуло дуло и в момент затухло — постреляли немного друг в друга в бессмысленной борьбе «кто кого переговорит», ну и хватит. — Мне… мне было скучновато как-то… без… без обычной рутины, которая была здесь.       Ему было скучно без ночной рутины, мысленно продекламировал в своей голове Мирон. Той самой, принадлежащей лишь им двоим, а иногда втайне и матери-одиночке из соседней квартиры.       — И ты решил её немного разнообразить? — Мирон улыбнулся, уперевшись взглядом в пол.       Рутина всегда будет оставаться рутиной в смысле своей постоянности и стереотипной надоедливости, поэтому совсем чуть-чуть, но изменять её время от времени стоит, чтобы не потонуть в собственной серости. Абонент попытался сделать это, однако вышло слишком резко и стремительно, из-за чего одно превратилась в совершенно другое, ранее невиданное.       Желание всё вернуть как было сбылось и в своём изначальном состоянии продержалось всего один с половиной день, а то и меньше — далее по плану предстояло лишь по чуть-чуть приукрашать её, но не более.       — Давно пора бы.       Пока между ними вновь возникла тишина, Мирон присел на кровать.       — Долго решался позвонить? — спросил он в шутку, но получил вполне серьезный и поражающий своей искренностью ответ:       — С начала декабря.       Он замер.       Ему вдруг срочно понадобилось сказать, какими вкусными оказались мандарины.