За пределами нормальности.

      На балкон впервые расхотелось: Мирону было хорошо находиться в собственной комнате. Лежа на кровати. Поверх покрывала. Зарывшись затылком в прохладную подушку. В темноте, но одновременно с ненасытным светом Луны, прорезающимся сквозь щель между штор. С телефоном, валяющимся не пойми где. И с неповторимым ощущением легкости и усталости в теле, смешавшимся с последним отзвуком чарующего голоса из динамика. Мужского.       Семь минут, это не час, но все равно довольно большие единицы времени, состоящие ровно из четырех ста и двадцати секунд; а в одной минуте, как можно легко догадаться, их целых шестьдесят! Если кажется, что это совсем мало, то, стоит представить четыреста двадцать мандаринов, как какие-либо сомнения по поводу величины данного времени, должны сами собой отпасть; что там есть какой-то один несчастный мандарин по сравнению с целым ящиком! И наплевать, что мы не соблюдаем базовых основ математических задачек — сначала переведи в одинаковые единицы, а потом считай, — нам и так неплохо. Мирону так вообще “в кайф”.       Его окатила волна: не попав в ноздри и в уши и не шлепнув по голому телу и лицу хлыстом; она мягко накрыла его и течением унесла с собой, стерев с мокрого песка какие-либо следы его пребывания на береге. Теперь он снова попал в море. Он не боялся утонуть, потому что умел плавать.       Смотря сейчас на Мирона, почему-то действительно верится в слова всевидящих бабок, что в половине второго ночи рассуждают о конце света или о том, какие ритуалы надо обязательно совершить до конца новолуния, дабы приворотить удачу с очередным мужем. В конце концов, вряд ли в его уходе присутствовала бы спешка, не зная он заранее, чье или ничье имя ему предстоит увидеть на экране — разве Глеб не стоит пропущенного звонка?.. Мирон так и не смог ответить на этот вопрос, побоявшись запутаться, но не окончательно.       Он закрыл глаза и провалился в сон. Вот прям сразу.       Глеб не мог похвастаться такой же скоростью; в чем он совпадал с Мироном, так это в переживаемом внутри тепле, берущим свое начало где-то в груди.       Они не разговаривали о чем-то важном, о чем просил бы нас современный мир продуктивизма. Вопреки факту, спроси его, что он нового узнал или какую пользу получил от звонка, то парень не растеряется: просто улыбнется, вспомнив о мужчине, но ничего дельного не скажет. И этого было вполне достаточно, чтобы назвать его поступок “продуктивным”.       Люди — вот кто решил искать и анализировать своё поведение и накручивать на себя образ “неидеальности”, чтобы не раздувать ничье эго.       Мирон и Глеб — вот кто, по мнению многих, имеют раздутое эго. Просто потому, что чувствуют и не убегают от чувств… с недавнего времени.       Удивительно, но в этот раз они твердо намерились воспользоваться шансом, все это время лежавшим на поверхности их совместной глади реки, поражающей своей закрытостью — с единственным истоком и устьем — и извилистостью. Хотя… всё же нет, некое чужеродное тело тут зачесалось — лужа или, как бы галантнее выразиться, маленькое озерцо, крохотным потоком впало где-то в реку. Наверное, из-за наводнения; в конце концов, река не просто так возникла и сезон дождей также сыграл в её создании не маловажную роль. С самостоятельным озером ситуация идентичная: дождик, дождик, дождик…       С утра пораньше Мирон отправился в университет вроде бы совершенно один, а вроде бы и в компании кучи утренних завсегдатаев, которых все обычно называют людьми среднего класса.       Летом он решил устраивать дополнительные консультации пораньше, чтобы как можно более продуктивней провести день — посвятить его чтению или проверке очередных работ студентов.       В конце концов, на дворе всего лишь начало июня, не столь запарное время; во второй его части всех поджидают сессии, а Мирона невероятное количество экзаменационных листов для проверки и перепроверки, череда разъездов по соседним научным университетам ради принятия сессий незнакомых ему учащихся и продолжительное присутствие в собственном “храме знаний” в качестве наблюдателя, а потом ещё и участника дебатов в комнате “отдыха”, которая лишь из собственной лени и прочих молодых и не очень преподавательниц носила столь обманчивое название; обычно она превращалась в настоящее помещение, соответствующее учебному заведению лишь в зноющие недели лета.       Сначала у Мирона по порядку шла “подтяжка” отстающих по предмету, подходившая к своему логическому завершению, далее — серьезная подготовка к сессии для всех. Присутствие каждого крайне желательно.       Крайне желательно, как холодно повторил профессор, строгим взглядом обводя округлую аудиторию, словно бы грозно нависшую над ним; находящимся в тот момент в помещении взаимоотношения с мебелью и лектором виделись в противоположном ключе.       Заключительная часть должна была начаться на следующей неделе и длиться около двадцати восьми часов, если не больше, с учетом возможных задержек слушателей после двухчасовых конспектирований и усваивания того, что, по идее, должно было бы уже давно быть усвоено. Повторение — мать учения.       Однако, даже сейчас на лекции Мирона приходили не только отстающие, но и вполне успевающие студенты — то ли помешанные, то ли совершенно нормальные особи, нашедшие способ смотреть на образование как на реальный способ саморазвития и получать от него удовольствие, прямо как от хобби. В мире слишком много тупых, завистливых и тупо непонимающих, нетолерантных, чтобы таких людей начали воспринимать адекватно.       Учишься на отлично — тебя только оценки и волнуют, зубрила; рисуешь картины — молодец, ты действительно творец. Таков уж канон, составляющие которого зачастую стоило бы поменять местами.       Сейчас вместо большой аудитории он ведет предмет в обычных классных комнатах — по шесть-семь парт в каждом из трех рядов: у окна, по середине и у двери, учительский стол сам по себе тоже напоминает парту только чуть больше и “серьезней”, с тремя ящиками с округлыми деревянными ручками и скоплением бумажек повсюду; также присутствуют старый компьютер и железный стакан, полный забытыми кем-то огрызками линеек, карандашей и ручек. На одной стене висит зеленая доска, а над ней спрятано полотно для воспроизведения презентаций, к противоположной стене прижалась угрюмая, темная секция с учебниками и удручающими своими ниспадающими листьями фикусы разных видов. Обои в некоторых местах поблекли и отклеились, прямо как у Мирона на кухне, вакуумные окна едва скрывали пыльные полоски жалюзи, а батареи, как и спинки жестких стульев, исписаны разнообразной информацией, никак не мотивирующей и не помогающей учиться.       Лучше бы шпаргалки там выскребли, думал мужчина, входя в чуждый ему кабинет, выделенный для дополнительных уроков, но в котором в свое время проходят увлекательные занятия молодой биологички, кажущейся не совсем в себе.       Аудитории созданы лишь для чего-то действительно важного или что-то такое сказал ректор, объясняя причину “выдворивания” Мирона из его комфортной среды. Сам Мирон не спорил и молча принял правила.       Войдя в кабинет, преподаватель со всеми поздоровался и без промедления начал лекцию: стоило двери открыться, как студенты, зная привычки своего наставника, тут же отложили телефоны и уперлись взглядами прямо на доску, на которой буквально за секунду появился столбик хитрых формул и химических задач.       Нет, мужчина не отлынивал от работы, нагружая и без того нагруженный мозг студентов замысловатыми ходами мыслей, дабы те не просто наобум выдали очевидный ответ, а немного подумали. Если скрестить зайца и волка не получится волказаяц, ибо зайца давно нет в живых, а волк сыт и ему наплевать на науку — вот уже и кабинет биологии дает свои плоды на разум химика.       К сожалению, опытов в столь односложной комнатушке было не провести — для этого созданы среднестатистические лекции, прослушать и выполнять домашние задания которых должен был каждый. А опыты у Мирона были удивительно яркими, несмотря на внешнюю серость их инициатора; также те были довольно частым явлением в его преподавании — хоть и никаких преувеличенных кликбейтов, как в начальной школе, университет никому и не даёт, но Мирон из добросовестных.       Тем не менее, ничто: ни школьный кабинет, ни вечные письменные упражнения, ни отсутствие экспериментов не мешало одному молодому человеку с непонятным блеском в глазах тянуть руку все выше и выше, в попытке привлечь внимание лектора. И пяти минут не проходит, как этот студент уже нашел ответы на все вопросы — бывают они и правильными, и неправильными, но его энтузиазм никогда не угасает, и он, не стесняясь, задает свои «почему»: до тех пор, пока до него наконец не доходит суть совершенной ошибки, повлекшей за собой крах всего остального.       — … я, конечно, понимаю, что ты хочешь хорошо подготовиться к сессии, но, будь так добр, дай и другим немного времени, чтобы подумать, — просил Мирон, оглядывая студента снизу-вверх. Под рукой у него тонкая тетрадка в клетку, исписанная размашистым и немного неаккуратным почерком, а сбоку, прислонившись к столу — практически вжимаясь в него — стоит тот самый студент.       Мирон не выясняет отношения на публике, да и в принципе не собирается это делать с …, написывающим ему днями и ночами на почту электронного журнала и замечающего то, чего не замечают другие. Сегодня, например, Мирон Янович часто поглядывает на часы, словно боясь закончить занятия слишком рано. Или слишком поздно… Хотя он не торопится… Неужто забыл заранее распланировать урок и теперь пытается импровизировать?.. В общем, если вернуться к истокам абзаца, то Мирон не стал спрашивать, до каких пор в него будут лететь, словно дротики в дартсе, уточняющие вопросы, и зачем тому приходить в такую рань на лекции для отстающих, если парень сам по себе довольно смышлёный.       Если я делаю ошибки в вычислениях, значит мне нужно больше практики.       Практики, которая будет на подготовительной, следующей неделе.       Студенту остается лишь застенчиво улыбнуться и потупиться взглядом в преподавателя. Тот пару секунд смотрит на своего подопечного в ответ, пока его глаза медленно не ускользают в сторону, на часы, висящие прямо над дверью в класс. Зрачки молниеносно возвращаются обратно; тот самый студент подавляет ухмылку. Пф, будто ему что-то известно.       — Привет, ты на работе?       — Привет, да, сегодня утренняя.       Она позвонила ему во время небольшого перерыва, спустя час начала занятия — эта женщина хорошо дружит с интуицией (ну, или с памятью).       — Я тоже. У меня тут небольшой завал…       — Удивительно — с твоей-то организованностью!       — Сам знаешь, как это бывает — стоит лишь упустить или забыть про одну маленькую деталь, как все остальное летит в том же направлении.       Он и вправду прекрасно это знал, несмотря на то что сам редко оступался в жизни.       — В общем, извини, что прошу, но ты не мог бы сегодня мальчиков с садика забрать?       — Конечно, без проблем. — Он вновь глядит на часы; в этот раз, наручные. — В пять?       — Да, как всегда. Я не хочу, чтобы они оставались там до поздна. Спасибо большое. Я тогда предупрежу воспитательниц, что сегодня ты зайдешь за детьми. — В её словах слышится неподдельная издевка: Мирон, за все те разы, когда он подобным образом выручал свою вторую половинку, уже успел заметно засветиться и произвести на романтичный персонал детского сада незабываемое впечатление.       Мужчина вел себя подобающим образом — логично, — а сердечные воспитательницы приняли это поведение за что-то исключительное.       «Ах, какой же у вас чудесный муж! Ну просто вылитый отец своих детей!» — они буквально пищали от восторга, кучкуясь около мамочки, пришедшей на следующей день за своими малышами. Она смотрела на их горящие восхищением и искренней радостью чужого женского счастья глаза, прибывая в растерянности и небольшом шоке.       Вечером, после того, как Мирон привел мальчишек домой, он ей дал краткий отчет: он забрал детей из группы, купил по дороге мороженое, довел до своей квартиры, поиграл с ними в настольную игру; потом она вернулась с работы, поцеловала своего мужчину, поблагодарив его за то, что он выручил её. Он же в свою очередь улыбнулся, но не сказал, что слово “выручить” тут было слишком геройским; она и сама это прекрасна знала.       Версия женщин, как стоило ожидать, была куда красочнее: а как он помог младшему завязать шнурочки на ботинках, а с какой нежностью он потрепал по головке обоих, а как искренне интересовался, как у мальчиков прошел день, а как, не увиливая, ответил, что купит им мороженое… а как же по-доброму он взял старшего за руку, предупредив быть осторожным на лестнице, а младшего посадил себе на шею! Он даже с долей иронии поинтересовался, не баловались ли малыши; когда те показали ему свои рисунки, по-настоящему восхитился их мировоззрением.       Потом она ещё долго слышала щебетания других мамочек, собирающихся в коридоре по утрам, а иногда и по вечерам, и кидающих на неё завистливые и в то же время гордые за свою сотоваришницу взгляды. Она не стала ни отрицать, ни подтверждать придуманный статус для своего партнера — она скромно отмалчивалась, улыбаясь, когда-то кто-то открыто выражал похвалу и очарование её несуществующим мужем.       В общем, Мирон не чувствовал себя обязанным и делал ради неё все, что бы она не попросила — он не подкаблучник, просто, как мы уже выяснили ранее, их отношения являли собой чистый пример адекватности, когда от тебя не просят невозможного, а ты и не лезешь из кожи вон, чтобы удовлетворить чьи-то потребности. У них были просьбы и утопичный отказ, а не давление и слепое подчинение, дабы сохранить хотя бы фундамент их кирпичного дома под названием «любовь». Ну ведь бред же, не так ли?       Ровно в час преподаватель резко, но обоснованным выводом заканчивает свой монолог, откладывает кружочек мела и проходит к учительскому месту. Далее благодарит всех за то, что пришли, и объявляет о завершении сегодняшнего занятия, одновременно наполняя сумку исписанной макулатурой, успевшей накопиться на столе за три с половиной часа. Все четырнадцать человек поднимаются, кто встревоженный, кто озадаченный, а кто счастливый взгляд со своих толстых тетрадей. Только пятнадцатый, как сидел с подпертым подбородком и всепроникающими глазами, так и сидит… смотрит на не теряющего ни минуты препода и, наверное, специально, чтобы задержать со стороны организованного, а по его мнению спешащего, уточняет:       — А сессию у нас всё-таки будете принимать не Вы?       Мирон, не снижая темпа и уже направляясь к выходу, отвечает:       — Нет, как я говорил, это будет преподаватель из другого университета — новые методы для “проверки честности”.       Ученик умело парирует, заявляя на всю комнату:       — Да? Жалко… Вы мне так нравитесь!.. — Бинго! Мирон Янович замирает с зажатой в ладони ручкой двери и щелью на свободу. Ещё бы чуть-чуть и он словно инертный газ просочился бы сквозь неё и улетел по своим делам. Однако сейчас он внимательно смотрит на собственное запястье и думает о чём-то своём. « —…? — С начала декабря. *пауза* — Мог бы так сильно и не затягивать. — *фырканье* Знаю… Просто все как-то не мог собраться; да и я думал, ты сам, наверное, занят. (Мирон не стал осуждать, ссылаясь на то, что у каждого нашлось бы время ответить на несчастный телефонный звонок; при условии, что номер был неизвестным, так тем более) — Да, пожалуй, ты прав, хотя я и не могу сказать, что уставал как собака. — Угу… — А ты… чем занимался? — Я? О-о-о, я тоже, можно сказать, что “работал”… Творчески развивался, возможно тоже… *тишина* *секунда* *две* *три* *пять* *десять* — *одновременно* Хочешь встретиться? — *одновременно* Хочу/Было бы здорово. — Я завтра или, точнее сказать, сегодня свободен днем. — Я тоже. — Если ты не слишком устал после приезда, учитывая время на часах, то мы могли бы попить кофе у меня. Код от поезда скажу. — *с придыханием* Да, давай. Я в самолете поспал. —… »       О чём-то таком, о чём до жути приятно думать и проживать каждую фразу, каждое слово, каждую букву будто бы на себе. Он с неким тайным, а с другой стороны совершенно обычным порочным удовольствием стал бы перьевой подушкой, которую с такой лёгкостью пронзает заострённая шпага (но не Боярского). Шпага принадлежала тому, кто не умел ей пользоваться от слова совсем, но это ещё не самое страшное — шляпы, шляпы-то нет! И пера нет! Зато есть вкусные аккуратные мандарины летом. Такие “современные мушкетёры” были Мирону куда больше по душе по сравнению с показанными в советских фильмах.       “Современные мушкетёры” обладали удивительной чуткостью и своё острие порой пускали в бой не в самые подходящие моменты — в настолько неуместные, что поднималась температура, а в теле ненароком возрастало странное, невиданное ещё с подросткового возраста напряжение. В груди, в плечах, в руках, в ступнях, в пальцах, в животе, в паху…       И упустим тот факт, что такого мушкетёра мужчина встречал лишь единожды и даже толком не был с тем знаком и их нынешний статус взаимоотношений можно назвать «что-то-меньше-знакомых».       Все заметили, но не сам Мирон.       Мирон не заметил, но заметил тот самый “заядлый” ученик.       Смешно было то, что никто не сдвинулся с места — все так и замерли на последней фразе не на шутку увлечённого результатом химических реакций сокурсника. Мирон замер, потому что ему в голову стрельнуло столь странное сравнение обычного светловолосого парнишки с великими мушкетёрами, а студенты замерли, потому что испугались подозрительно продолжительного стояние преподавателя у двери — с минуту, все коллективным разумом решили сигануть со второго этажа, если Мирон Янович так и будет стоять, как очередной памятник, только уже исполненный в более актуальной манере и агрессивном жанре искусства. С таким концептом, что своей тушкой он загородил дверь, так ещё и за ручку ту держит, таким образом обрекая студентов на вечное пребывание в кабинете и мотивируя саморазвиваться с помощью миллиардов пожелтевших страниц пахнущих старостью учебников. Искусство требует жертв, но это того стоит.       Один студент отчаянно хотел быть уверенным, что именно его слова опешили химика, но видел в того глазах нечто. Такое нечто, что ему не понять. Такое нечто, что вызывает ревность и желание бунтовать.       Прошло ровно полторы минуты, что для кого-то ползла, как улитка километр к яркому зелёному листику салата, а для кого-то пролетела, как мушкетёр на коне.       — До свидания, встречаемся завтра.       Совершенно ни одна живая душа и сам обладатель сего феномена человеческого тела не заметили крохотной улыбки на лице, когда он выходил из помещения. Точно так же, как и не заметили его едва начавшуюся эрекцию.        Да, его член слегка напрягся. Такое бывает в жизни каждого мужчины.