Ангелу не место в грязи

Юнги совсем не чувствует маленьких царапин, что грубо рассекают нежную кожу ладоней, когда он впопыхах спускается с дерева. Ему бы сейчас паутины Человека-Паука или, на худой конец, крутого оборудования Бэтмена, чтобы схватить Хосока в охапку — и домой. Но Юнги всего девять, у него кошмарная дрожь во всем теле и детская, искренняя надежда в глазах, когда он тормошит друга за плечи и заглядывает тому в лицо. Честное слово, он больше никогда-никогда в жизни не разозлится — даже раздражения не почувствует! — если увидит широкую улыбку или вечно любопытный взгляд. Но его надежда трескается и с особой, чуждой детскому сознанию болью впивается в разошедшееся от страха сердце: нет у Хосока радостной улыбки на губах — те лишь безвольно приоткрыты; не пыхтят неуемной энергией глаза друга — они закрыты.  — Хосок, — верещит Юнги, начиная уже плакать и громко шмыгать носом. Он без конца дергает друга за плечи, как огня боясь прикоснуться тяжелых мышц горба и сделать только хуже. Проглатывает соленые слезы, обещая себе и в машинки поиграть с Хосоком, и порисовать с ним, и на эту обязательно огромную собаку в соседнем двору поглазеть, только чтобы Хосок перестал вот так тихо лежать. Мальчик беспомощно озирается по сторонам, не сдерживается и пару раз срывается в отчаянном «помогите!», а потом лишь ревет хлеще предыдущего, понимая, что до дома Хосока далеко, а вокруг — никого. Вот тогда и приходит это решение бросить глупую, теперь уже кажущуюся катастрофически-абсурдной затею: убежать из дома. Нет, у Юнги новая миссия, страшно важная и безапелляционная — защищать Хосока.  — Извини, Хосок, пожалуйста, я больше не буду просить тебя лезть на деревья, — тихо всхлипывает он, переставая тормошить друга за плечи и кидаясь к его руке, тряся и пачкая маленькую ладошку собственными слезами. Хосок не отвечает. Юнги воет белугой. «Юнги, мальчик мой, вы только будьте осторожны, гуляйте так, чтобы дом был поблизости. Если с Хосоком что-то случится, сразу беги и скажи мне, не жди, пока ему станет лучше». Юнги вытирает сопливое лицо, переводит кое-как дыхание — хотя все же жалкие всхлипы не теряют своего звучания — и вновь смотрит на Хосока. На своего друга.  — Хосок, — шепчет он в последний раз без всякой надежды, с доселе неизвестным детскому сердцу горьким чувством осознавая, что Хосок не станет отвечать. Он переводит разъяренный взгляд на дерево, замечает острый конец сломавшейся ветки и от безысходности стукает ногой по корню, причиняя больше боли скорее себе, ежели дереву.  — Ну как ты могла сломаться?! Хосок же худющий, — в сердцах восклицает мальчик, мысленно заклиная дерево «самым уродливым и бесполезным». А потом, поняв, что дерево не собирается воспламеняться от его уничтожительного взгляда, Юнги возвращается к такому непривычно-тихому другу, пару секунд слезливо вглядывается в его лицо, а потом судорожно выдыхает, когда голову посещает более-менее полезная мысль. …он брата катал на спине миллион раз, если не меньше. Киён вырывался, брыкался — временами таки падал, отчего Юнги приходилось понуро выслушивать мамины строгие причитания о том, «что надо быть осторожным, Юнги» — но всегда заливисто смеялся, радуя и себя, и старшего брата. А Хосок же щуплый. «Кожа да кости», как однажды с тихим вздохом сказала его бабушка, после того, как Хосок отужинал у них. Юнги не тяжело бегать с Хосоком на спине — ему тяжело не разреветься от холодного страха, что пачкает сознание мальчика и неприятно липнет к самому горлу, не позволяя толком вдохнуть. Он крепко стискивает руки и ноги друга, кое-как перекинутые через спину, и несется в сторону хосокова дома с завидной скоростью. «Я как Флэш бегал», представляет Юнги уже, как будет кичиться Хосоку о своем героическом поступке, а тот будет смотреть на него с открытым ртом, а затем, склонив голову набок, хмуро улыбнется. «Врешь». «Не вру, вся деревня видела. У кого хочешь спроси!» «Врешь ты». Юнги начинает реветь. Бабушка Джису суетится, бегает из одной комнаты в другую, бренча металлической коробкой из-под аптечки и тихими молитвами за внука. Ёджин, что вместе с бабушкой Чона ходила на рынок, теребит подол замшелого платья и осторожно гладит неровную спину мальчишки без сознания. — Юнги, сынок, я не злюсь, просто расскажи мне, что и как было, пожалуйста, — голос Джису звучит утомленно, а еще мягко-мягко, точно булка, которая случайно упала в воду и сейчас развалится на части. Мальчик хлюпко всхлипывает, совершенно забывая о страшном табу не плакать перед взрослыми, и рассказывает нехитрый ход событий. Он не боится бабушкиных тихих, по-настоящему разгневанных «ах, Юнги, как ты мог так глупо предложить Хосоки подняться на дерево?», не боится и перспективы быть отчитанным, причем довольно грозно и, возможно, с вытекающим звонком матери. Юнги совестно, а еще страшно так, что он не выдерживает и плачет в плечо бабушки, когда та обнимает испуганного внука. Хосок просыпается через тридцать минут. Женщины взволнованно снуют вокруг него, без конца поправляя одеяло на маленьком теле и мучая тихими, гудящими от тревоги вопросами. «Где больно, Хосок-и?». «Уже нигде, бабуля». «Не стесняйся, золотце, если болит спина, скажи, я сделаю массаж и тебе станет легче». Хосок мнется, дергает нитки на стареньком одеяле, мямлит что-то про «не надо, бабуля, правда», а потом таки признается, что да, болит. Бабушка заставляет его снять майку, и мальчик смущенно прячет лицо в подушке, когда замечает Юнги, всего оробевшего и статуей стоящего возле стены. И тихонечко, словно мышь, всхлипывает, когда бабушка принимается растирать спину пахучей мазью.  — Я в порядке, — важно говорит Хосок, когда подскочившая волна беспокойства утихает и остается отдавать редкими всполохами. Никогда не теряющими свою слабину, к сожалению, всполохами. Юнги улыбается, сжимает в радости кулачки и хочет подбежать к другу, но озадаченно останавливается, когда замечает реакцию бабушки Джису. Та на слова внука выдыхает — устало так и совсем-совсем не радостно, хотя тут один Юнги ух как рад, ух как счастлив — сейчас по комнате кузнечиком прыгать и пиликать начнет!  — Отдыхай, золотце, — шелестит старая женщина, и Юнги неуютно прилипает к стене, решая вообще не подходить к Хосоку, возможно, попытаться превратиться в хамелеона, чтобы слиться с потрескавшейся штукатуркой позади себя. Но он подходит. Дожидается, когда бабушки перестанут хлопотать вокруг Хосока и тискать его за лоб-щеки-нос, выдохнут чуть спокойнее — но не так, чтобы на полную грудь, нет, этого, увы, не получится — и уйдут на кухню, тихо переговариваясь о чем-то.  — Ёджин, как же я волнуюсь за него… Что же с ним будет в будущем, если он сейчас такой маленький, а уже успел столько намучаться… Юнги слушает, царапает в страхе ладони, впадая в полнейшее смятение от вечно тревожной интонации взрослых, когда тема касается Хосока. Всегда они так: возмущаются ценам на рынке, умильно хохочут на причитания Юнги о том, что «невыносимо уже учиться по девять месяцев, я же не президентом собираюсь становиться» и вздыхают беспокойно, всегда беззвучно, словно у них в обуви застряли мелкие камушки, и стало сложно ходить, смеяться и, в общем-то, разговаривать, стоит речи зайти о Хосоке. Неужели он… всегда будет болеть? Разве может человек всю жизнь болеть? Да и Хосок… Он же маленький, а еще рисует всех своих знакомых и радуется одуванчикам. Не может быть, чтобы такие дети как он болели так сильно и так долго.  — Хосок, — шепелявит Юнги робко, ужасно смущенно, когда, кое-как переборов непонятный страх, подходит к притихшему другу. Тот лежит на животе и смотрит в ответ встревоженно, почти испуганно. А Юнги ведь и не знает, что сказать, что спросить — он лишь стоит по стойке смирно, чувствуя себя фигуркой из Лего: вот квадратная, абсолютно пустая голова, вот две ручки по бокам, не двигающиеся и совершенно бесполезные, вот еще две ножки, которые и шага не сделают…  — Ты похож на единорога, — таки говорит, таки открывает рот. Хосок вжимает голову в плечи и смотрит с еще большим испугом. А Юнги тыкает по собственному лбу и объясняет: — У тебя шишка здесь. На единорога сейчас стал похож.  — А, — понятливо протягивает мальчик, а потом неуверенно хихикает: — Ну, обычно я похож на верблюда. Юнги удивленно хлопает глазами, никак не понимая, где тут связь между животным, вечно жующим жвачку, и Хосоком, мальчишкой из деревни. А потом понимает и замирает, с завидной скоростью превращаясь в спелую помидорку. Потому что мама учила не смеяться над болезнями или чьим-то горем, но что тут поделаешь, если Хосок так смешно пошутил?!  — Нет, ты лошадь, — веселеет Юнги, садясь по-турецки у кровати друга, чтобы быть с ним на одном уровне. Хосок хмурится, не понимая, и Юнги с важным видом поясняет: — Смеешься как лошадь. Оно само как-то проходит — это чувство безысходности, давящей тревоги. Ну и чудаки они, эти взрослые, решает Юнги. Волнуются с поводом и без. Не может Хосок болеть вечно, когда он смеется так задорно и своей игрушечной фигуркой пытается перебить юнгиеву.  — Ай, это нечестно, ты опять применил огненные шары, поэтому и выиграл. Нечестно! — в сердцах восклицает Юнги — уж точно не хныкает слезливо, вот уж нет — когда его настигает глубокий, ничем не выводимый позор: он проиграл Хосоку в игрушечной борьбе.  — Я просто умный и помню все приемы, — ехидничает мальчик, временами вытирая сопливый нос и без конца улыбаясь на негодования друга.  — Ой, подумаешь. Завтра я принесу другие фигурки, и тогда ты проиграешь, — бубнит Юнги, с щемящей радостью в сердце думая о завтрашнем триумфе, внутренним овациям и бесконечному чувству превосходства, когда фигурка Хосока таки полетит на пол, а тот признается, что Мин Юнги гениальный, великий, непобедимый…  — Правда? Юнги отвлекает от распрекрасных мыслей тихий голос друга. Он поднимает озадаченный взгляд, натыкается на большие глаза, самую малость опухшие от слез, и ёрничает:  — Конечно проиграешь, вот увидишь…  — Нет-нет, я не об этом. Ты правда завтра придешь? Юнги кажется, будто его попросили решить двойное неравенство на уроке рисования. Что за глупые вопросы?  — Ну да, приду, — бубнит он, как нечто само разумеющееся, а потом, спохватившись — ой-ой-ой, Мин Юнги, не дай и маленькой трещине зацвести на твоей репутации! — будто бы нехотя добавляет: — Куда уж я денусь…  — Потому что бабушка Ёджин просит тебя дружить со мной, да? — улыбается Хосок слабо, чуть наклоняя голову набок.  — Да нет же, я сам хочу, — цокает Юнги языком и тут же краснеет, страшно злясь на себя за такую позорную слабину: как он мог признаться, что с Хосоком хочется дружить?! Но Хосок… у него щеки начинают плыть от улыбки, а в глазах немедленно набухают крохотные бусинки слез. Он встает с живота на колени, а потом опять утыкается красным носом в подушку, часто-часто всхлипывая и доводя одного Мин Юнги до ужаса, страха и, честное слово, на этот раз до сердечного приступа.  — Ты почему… Ты почему плачешь? Эй, все, не плачь, перестань, — бухтит мальчик, обескураженно тыкая друга в подрагивающие плечи.  — Я просто… — голос Хосока из-под подушки звучит приглушенно, а еще тоненько, словно вот-вот растрескается на девчачий плач. Юнги напряженно прислушивается к шуршащим звукам и судорожным вздохам, а потом глупо замирает на хосоковом: — Я думал, ты больше не захочешь со мной дружить. Поэтому очень обрадовался, когда понял, что ты все же хочешь, — и тут же, со вспышкой страха в заплаканных глазах, переспрашивает: — Ты же хочешь?  — Конечно хочу, — честно признается Юнги, смущенно заламывая пальцы и думая о всех детях, которых он знает в этом мире. Они ведь тоже плачут: из-за разодранных коленок, замечаний родителей, плохих оценок, кошмаров… Но ни один из них — от радости. И Хосок по-разному радуется: орет — в обязательном сопровождении юнгиевых «Хосок, ты такой некультурный, ужас» — когда видит бабочек; пищит, когда бабушка готовит любимые пирожки; задорно смеется, когда выигрывает друга в настольной игре. Но никогда не плачет от радости.  — Ты плакал от радости? — тихо уточняет Юнги, глядя в сопливое лицо и чувствуя слишком много всего: смятение, волнение, капельку — самую малость, всего грамм! — облегчения, а еще одно маленькое, но решительное желание защищать, защищать, защищать. Хосок рассеянно пожимает плечами, громко шмыгая мокрым носом, и протягивает тонкий мизинец. — Обещаешь быть друзьями до конца жизни? Юнги возмущается основательно и до глубины самой души.  — Мы что, дети, чтобы давать обещания мизинцами? — пыхтит он, девятилетнее создание, крутя носом. Хосок лишь неловко улыбается на его слова и прячет маленькую ладошку в складках одеяла, и без этого радуясь, так просто шепча свое незатейливое:  — А ты все равно мой самый лучший друг. …и когда бабушка зовет Юнги домой, когда он лихорадочно впихивает ноги в летние шлепанцы, он останавливается у самого выхода, умоляет бабушку подождать и несется в комнату друга.  — На, — и протягивает руку с оттопыренным мизинцем, в нетерпении топая ногой и ну ни в одном месте не выдавая своего трезвонящего волнения. Хосок медлит, улыбается широко-широко, пищит — Юнги, конечно, не слышит этого, но уверен на сто процентов, что Хосок пищит; это же Хосок — и разглядывает пальчик так, словно это восьмое чудо света.  — Ты и без этого мой самый лучший друг, — светит Хосок щербатой улыбкой, сцепляя мизинцы.  — Ну, теперь и ты мой лучший друг, — бодро проговаривает Юнги, сдерживаясь, чтобы не похлопать себя по плечу за то, что так успешно удалось скрыть волну радости в голосе. Нет уж, дудки, незачем Хосоку знать, что и он, Хосок, тоже: лучший друг Юнги без всяких «обещаний с мизинцами».  — Ты идешь, Юнги? — ворчит бабушка откуда-то из кухни.  — Иду, иду, — кричит мальчик в ответ, и энергично качает сцепленными мизинцами, вырывая смех друга и думая, что радость эта, легко журчащая в собственном смехе, вызвана мыслями о завтрашней обязательной победе. Он не перестает думать даже по пути домой, и думает долго, далеко: до всех последующих дней, когда они с Хосоком будут придумывать новые игры и развлекаться ими до самого ужина, в которых Юнги нет-нет да проиграет… Но радости, отчего-то, от этого меньше не становится.