Ангелу не место в грязи

Юнги определенно не волнуется, когда поезд доезжает до обшарпанной станции его деревни.  — Приехали, Юнги-я, — улыбается ему мама, совсем не разделяя отчаяния своего сына. Юнги паникует. А когда понимает, что руки мелко потряхивает, скрипит зубами и начинает уже по-настоящему психовать. Он скучал по Хосоку. По безмозглому, крикливому Хосоку, который еще прошлым летом пищал свое «ты мой лучший друг», а недавно, когда звонил поздравлять Юнги с днем рождения, вдруг заговорил еще не до конца окрепшим басом. «Хосок! У тебя голос как у терминатора, какого черта?». «Ну, я становлюсь мужчиной. Желаю тебе того же», позлорадствовал «мужчина» с того конца телефона. Юнги тогда чуть не задохнулся от возмущения. Юнги стыдится своего «детского» голоса, созвездия прыщей под челкой, а еще страшно психует по тому, какая очевидная у него тоска по Хосоку. Он может видеться с ним только в летний сезон, когда приезжает навестить бабушку и дедушку (уж точно не Хосока, ни в одной из вселенных, нет), и Юнги, как примерный внук, уже на протяжении последних четырех лет исправно проводит в деревне свое лето. Он отчаянно держит кислую мину в первые минуты, из кожи вон лезя, чтобы Хосок — упаси господи — не понял, что он тоже скучал по нему, а потом тот предлагает какую-то придурковатую идею, и Юнги забывает абсолютно все строгие правила насчет того, чтобы не показывать, что «о боже, да, Хосок, мне тоже было так скучно без тебя в городе». Первые дни бывают самыми неуютными — Юнги их по-взрослому ознаменует «дерьмовыми». В такие дни солнце палит особенно сильно, а молчание между ними кажется густой и непроходимой: Юнги по-новому привыкает к горбу Хосока, что с каждым годом становится все внушительнее и внушительнее. Он корит себя за это постыдное чувство дискомфорта, что возникает каждый раз, когда он впервые после долгой разлуки видит Хосока: вот ведь, на протяжении всего времени в городе в его воспоминаниях дребезжит раздражающий смех друга, нелепые разговоры про космос и длиннющий список на «что нам обязательно следует сделать следующим летом», но всегда по-безмозглому забывается его немаленький дефект. Он шугается Хосока в первые дни, пугливо прячет взгляд в небе — только бы не пялиться на бугор на спине — и жмурится по ночам, когда в сердце залезает гаденькое, темное сравнение: будто он вернулся домой, а там притаилось чудище. А потом Хосок хихикает над собственной же абсолютно бездарной шуткой, и этот маленький, короткий звук выводит Юнги из ступора. И его отпускает, точно назойливый воздушный шарик, что наконец-таки отцепился от ветки дерева. Ну и чего он так боялся? Что его так страшило? Наверное, приставучесть Хосока. Абсолютно точно да — оттолкнуть кого-либо может только лошадиный смех Хосока. А Мин Юнги всего тринадцать лет, у него уродливые прыщи на лбу и спине, и он отчаянно пытается выглядеть круто, пока тащится с тяжеленной дорожной сумкой и потеет, как маленькая хрюшка. У него голос гнусавит, очень часто и некстати ломается, причиняя громадный ущерб репутации, да еще и сердце, вдобавок ко всем стремным недостаткам, кажется, больное. — Юнги! Юнги-я! Ох, на одного бедного, беззащитного Мин Юнги, кажется, сейчас покушатся, потому что в груди начинает болезненно печь, отчего Юнги по-мудрому решает, что тело перепутало свои ощущения и сердцу — такому глупому! — показалось, будто сейчас нападут. Иначе зачем ему заходиться в таком беспорядочном темпе? Ну точно больное, надо бы родителям сообщить прискорбную новость.  — Ой, это Хосок? Как вырос! — оживляется его мать, и Юнги искренне хочется провалиться сквозь землю. Он почти плачет, пытаясь и пот вытереть с висков, и неприятно прилипшую челку привести в убожеский вид, и при всем при том выглядеть круто — чем круче, тем лучше — показывая минимальную заинтересованность в приближающемся Хосоке. «Ах, Хосок, это ты, привет. Да вот, только приехал. Ну, если хочешь встретимся вечером, мяч погоняем», буркнет он обыденно, поправляя лямку дорожной сумки на плече и агрессивно делая вид, будто ему смертельно скучно и это не он с начала весны отсчитывал дни до приезда. — Юнги! — орет Хосок на весь округ, несясь к другу навстречу и так размахивая руками, словно у Юнги зрение в минус десять диоптрий и он — каким-то невероятным чудом — может не заметить Хосока. Но Юнги замечает и замечает как-то сразу слишком много: и вытянувшийся рост друга, и его большой-большой горб за спиной, и — «ох» — гладкую, успевшую обгореть на солнце кожу лица. Но что-то определенно движется — да что там, кубарем несется! — не в том направлении, потому что впервые за эти четыре года, ставшая уже родной традиция по марафону мыслей «все спокойно, это Чон Хосок, у него есть горб, но это не означает, что он обратится в волка и сожрет тебя поздней ночью» становится какой-то вялой и незначительной. Потому что кожа у Хосока чистая, смуглая, и Юнги, кажется, схватил сердечный удар, отчего мозг кряхтит и выдает совершенно бесполезные, идиотские импульсы. Ткнуть в ямочку на щеке. Погладить пушинку под челюстью. Прижаться ладонью, чувствуя мягкость кожи. И еще какие-то жалкие, пытающиеся перетянуть на себя внимание рассеянные мысли про горб, что, как и следовало, закономерно увеличился, но который почему-то кажется абсолютной несуразицей на фоне всей драмы: вот ведь, у Чон Хосока лицо чистое — без единого прыщика! — а еще… «Такое красивое», где-то на периферии сознания звучит эхо поплывших мыслей, пока Хосок здоровается с матерью Юнги и порывается помочь ей, вырывая у нее умильный смех. А Юнги все это время смотрит — ни в коем случае не пялится, нетушки — на мягкую щеку, совершенно гладкую, возможно, даже теплую, и его всего передергивает. «Не лицо, а кожа лица. У него красивая кожа лица!», истерит зардевшееся эго, вставшее поперек горла и особенно сильно копошащееся на хосоковом: — Юнги, тебя как будто тысячу лет не было! Что там было по плану: максимум крутости, минимум заинтересованности? Хосок его быстро обнимает — Юнги, почему-то, задерживает дыхание, когда на него обрушивается шквал приятных запахов — и забирает у по-смешному оцепеневшего друга рюкзак. — Ой, не надо, дай мне, она тяжелая, — блеет Юнги, а потом нервно, как истинный представитель пубертатного возраста, тянет воздух через нос, когда понимает, что обещал себе говорить густым басом на протяжении всего лета, дабы не отставать от друга, но наиглупейшим образом выдал секрет всей своей жизни: у него все еще писклявый голос. — Да не волнуйся, у меня сильные мышцы на спине, — лыбится Хосок, перекидывая рюкзак через плечо и поправляя лямку. Юнги суетится, все еще пытается звучать как джазовый исполнитель, но все попытки казаться крутым терпят трагическое крушение прямо у него на глазах. Он смеется девчачьим, тошнотворно-звонким смехом, Хосок хохочет в ответ, и мысли Мин Юнги принимают совсем уж унылый, плачевный характер: вот ведь, ему всего тринадцать лет, а уже надо наведаться к доктору — сердце бьется как сумасшедшее.