Ангелу не место в грязи

Юнги в свои тринадцать приходит к мудрому — и самую малость меланхоличному — заключению, что жизнь прекрасна, а еще, к великому сожалению, довольна быстротечна. Он тоскливо разглядывает копны пушистых облаков, красивые, пустующие поляны по сторонам от кривой дороги, и с небывалой грустью смотрит на свою мать, которая безмятежно пьет чай и которую совсем скоро сразит наповал страшная новость. — Мама, у меня, кажется, рак сердца. — Юнги! — в ужасе вскрикивает бедная женщина, откладывая потрескавшуюся чашку в сторону. — Ты что такое говоришь? С чего такие мысли?! — У меня сердце болит, а еще, ну, в груди печет очень часто, а это первые симптомы рака. Я в интернете смотрел, — грустно отвечает мальчик, чувствуя, как в горле начинает сгущаться мерзкий комок — картина собственных похорон предстает перед его глазами в мельчайших деталях. А ведь так не хочется умирать… — Юнги, сынок, не говори такие вещи. Рассказывай быстро, где у тебя болит и как давно, давай, — тараторит мама, склоняясь над сыном и обеспокоено задирая его легкую майку, отчего Юнги мгновенно превращается в маленькую помидорку. — Мама, ну не здесь же!.. — А где, Юнги, где?! Юнги страдальчески булькает что-то про «рентген» и «больница», но потом тоскливо замолкает. — В какие моменты у тебя болит сердце? — Ну, часто… — То есть? Когда ты просыпаешься по утрам? — Нет, вроде… — Когда ты бегаешь? Или тащишь что-то тяжелое? — Тоже нет… — Тогда в какие моменты, Юнги-я? — Вот в последний раз… — начинает было мальчик и тут же озадаченно запинается, кропотливо вспоминая этот самый «последний раз». Они с Хосоком перебирали дедушкины заржавевшие инструменты, и Юнги показалось, будто у него кровоточит ладонь. Хосок тогда около пяти минут держал руку друга в своей, и так и сяк круча чужую кисть, дабы выявить ладонь на наличие каких-либо ран. Оказалось, это всего лишь ржавчина, отпечатавшаяся на коже от старых инструментов, но Юнги все равно отчетливо запомнилось, как ошалело билось сердце в те ужасно долгие минуты, пока Хосок разглядывал — и держал своей тёпленькой ладонью — его руку. — В последний раз оно болело, когда мне показалось, будто я порезался. — То есть, когда ты был испуган? — взволнованно уточняет мама, и Юнги в полнейшем смятении замирает. Перспектива порезать руку, на самом-то деле, не страшит его. По сути, он даже может похвастаться тем, что уже два года как не боится крови, вот так-то. Но что-то ведь определенно повлияло на то, что в тот день в сердце заработал миниатюрный мотор? — Не совсем… — неуверенно мямлит мальчик, кусая губу и истерично копошась в своих воспоминаниях, дабы найти наиболее яркое. Он хмурится, не зная, стоит ли рассказывать матери о том, что произошло буквально пару дней назад. Юнги узнал о том, что у Хосока нет родителей в десять лет, когда однажды за обеденным столом мечтательно проговорил «было бы так круто, если бы Хосок приехал сюда». — Почему он не приезжает в город, мама? Пусть он приедет вместе со своей мамой, вы будете вместе отдыхать, а мы с Хосоком — отдельно. Мама тогда отложила посуду в руках в сторону и ласково посмотрела на взгрустнувшего сына: — Сынок, у Хосока нет мамы. Кое-как подавив многочисленные, непонятные вопросы, ему объяснили, что — «ну так уж получилось, Юнги!» — папы у Хосока никогда не было, а мама умерла при родах. У него есть только бабушка. И старенький, покренившийся домик в богом забытой деревне. А пару дней назад Юнги впервые за четыре года дружбы с Хосоком увидел, как его друг не просто дает ответ обидчикам, а накидывается — сам, первый! Потому что: — Эй, чудище, сказать, почему у тебя панцырь на спине? Конечно же это было последним, что Хосок хотел знать. Он засуетился, начал гнуть шею пуще прежнего, словно бы пытаясь совсем уменьшиться и пылинкой полететь по воздуху, и судорожно схватил друга за запястье, собираясь убежать. — Твоя мать была шлюхой. Спала с кем попало, подхватила кучу болезней, вот и родился ты, уродец. Хосок ведь никогда не дрался — только отбивался, да и то всегда слабо, потому что сил не хватало. Поэтому Юнги совсем ничего не понял, когда его друг развернулся — да так резво! — и со всей дури проехался кулаком по лицу противного Ханчоля. Тот с недовольным воплем полетел на землю — Юнги услышал, как пару ежевик расплющило под его пятой точкой — и свирепо посмотрел на Хосока. — Не смей так говорить о моей маме, — зашипел Хосок, трясущимися руками поправляя свободную майку. Тогда их хорошенько отдубасили. Не только Хосока, но и Юнги, потому что: 1. Хосок впервые дрался, а Юнги не мог не поддержать своего друга; 2. Кажется, эта тема была крайне чувствительной для Хосока, так что Юнги втройне надо было поддержать друга; А еще… еще был третий пунктик, такой заковыристый и непонятный, что Юнги в полнейшем смятении вычеркнул его, стараясь вообще не брать его в расчет. Ведь когда Хосока повалили на землю и начали бить с животной злобой, сердце Юнги буквально затрещало от ужаса и какого-то дико-странного чувства — он готов был оттолкнуть Хосока, только чтобы взять все удары на себя. В тот день, сидя у пруда и видя, как Хосока грациозно захватывает в плен беззвучный плач, Юнги не мог перестать думать о том, как многое ему хочется отдать за то, чтобы больше не видеть грусти на лице друга. «Даже сердце готов отдать!», заголосил больно настырный голосок внутри, и Юнги поспешил подавить его: вот уж глупости, сердце нельзя отдавать как минимум потому, что оно больное, да и это… как-то слишком, наверное. Отдавать сердце Хосоку. А потом его голову посетила серьезная, почти укоризненная мысль: «а ведь Хосок так редко плачет перед тобой». Он понял это, когда обнимал друга за плечи, а тот судорожно хватался за его руки, содрогаясь в болезненных рыданиях. — Это неправда, Юнги, моя мама была хорошим человеком, она любила меня и никогда не хотела бы, чтобы я болел… — надрывался Хосок, не успевая делать вдохи между всхлипами и тяжело сжимая чужое предплечье. И обнимать Хосока вот так было так сложно: не осторожно, а крепко-крепко, мечтая передать не просто поддержку, а тепло, заботу и сразу так много всего, отчего защемит в груди. Потому что: — Почему они… почему они продолжают так говорить про нее? Она умерла, они не знают ее, даже… даже я не знаю!.. Я не знаю ее, но все равно люблю. А они продолжают говорить так много гадостей… Юнги было всего тринадцать лет, а его сердце уже готово было капитулировать — наверное, это все были взбалмошные мысли о том, что ему хочется избить всех обидчиков Хосока; что ему хочется повернуть время вспять и подарить тринадцатилетнему Хосоку, который все еще любит задувать одуванчики и рисовать всех своих знакомых, хотя бы один день с его матерью; что Хосок правда заслуживает так много любви. — Идиоты они, поэтому, — только и смог пробурчать Юнги своим все еще не до конца окрепшим голосом, хоть и в голове крутился целый рой мыслей. «Тебя часто обижают и бьют, ведь так? Когда меня не бывает в деревне? Ты натерпелся от них, но никогда мне не рассказываешь. Делишься только веселыми историями». — И да, Хосок, это неправда, — таки выдавил из себя он, отчего его друг поднял красные глаза, в которых плескалось непонимание. А Юнги прочистил горло и неловко продолжил, чувствуя, как сердце ловит тахикардию: — Твоя мама любила тебя и, если бы была жива, сейчас бы тоже… Да даже моя мама любит тебя больше, чем меня!.. Хосок издал какой-то булькающий звук, а Юнги различил в нем что-то вроде неверящего смешка, отчего пришлось незаметно схватиться за сердце — то бушевало и готовилось вот-вот штурмовать. — Нет, я это не шучу, Хосок! Она постоянно сравнивает меня с тобой, все девять месяцев, когда мы бываем в городе, я только и слышу то, какой ты классный и идеальный! Он жаловался громко, пожалуй, чересчур драматично и плаксиво, но разве это имело значения, если у Хосока на щеках, что красиво блестели от слез, проступил смущенный румянец? — Так когда у тебя болит сердце, сынок? — озабоченный голос матери выводит мальчика из воспоминаний, отчего тот вздрагивает и поднимает рассеянный взгляд. Юнги неловко сжимает губы: он немного забыл о сердце. Задумался о Хосоке.