Ангелу не место в грязи

— Какой твой самый нелюбимый месяц? Юнги нервно жует сохлую травинку и отчаянно пытается нарисовать румяное яблоко. Он не сразу слышит заданного вопроса, а когда разбирает за — «это так несправедливо, ты же младше меня на семь месяцев!» — густым голосом слова, то ворчливо хмурится:  — Какой тупой вопрос. Конечно же сентябрь.  — А почему? — оживляется Хосок, перестав вырисовывать аккуратный цветок у себя в блокноте. Они сидят на кухне у Хосока дома: по ветхому столу разбросаны бумаги с ломкими карандашами, воздух горит от июльского жара, а под носом приятно щекочет аромат пряных булочек — бабушка Джису оставила их остывать на подоконнике. Юнги бросает быстрый взгляд на рисунок друга, видит по-трогательному красиво нарисованный тюльпан и в невыносимом отчаянии комкает свой листок бумаги — тоскливые размышления о собственной бездарности тут же оккупируют все мысли.  — Туда мошка села, — буркает он на немой вопрос в больших глазах Хосока.  — Но можно же было просто отогнать ее…  — Ой, да ну, она в чем-то липком была, испортила рисунок, — торопливо отмахивается Юнги, а потом, встретившись с внимательным взглядом друга, вспоминает его вопрос и отвечает: — Из-за уроков. Ненавижу начало учебы. Что-то странное происходит с лицом Хосока — первыми пропадают малюсенькие ямочки с щек, а потом и глаза, до этого сверкавшие смешными полумесяцами, возвращаются в свою обычную форму.  — А, — мальчик опускает взгляд в блокнот и, пройдясь языком по кончику графита, продолжает рисование, — понятно. Конечно же, Юнги замечает эту перемену в настроении друга. Он вообще, к собственному прискорбному возмущению, в Хосоке замечает как-то слишком многое: и маленькие, хрупкие царапины на скулах, появляющиеся уж точно не из-за неудачного падения; и рассыпчатое созвездие блёклых веснушек на щеках; и странный изгиб губ, так причудливо принимающих форму сердца при улыбке. «Губы-сердечко — потолок идиотства», в сердцах решает Юнги, когда мысли принимают совсем уж глупый оборот. Вот, допустим, вчера он заметил, каким теплым было плечо Хосока, когда они, устав после долгой игры в футбол, развалились у кромки дерева. Хосок, пытаясь отдышаться, громко сипел и кряхтел, временами потирая кривые мышцы спины, а Юнги сидел рядом, потел, как маленький хомяк, и неуютно водил рукой по груди — вот ведь, сердце за всю игру ни разу о себе не напомнило, а сейчас, стоило Юнги взять передышку, так сразу же заныло. Да еще и Хосок рядом жался к нему и радостно пересказывал, как ловко отобрал у Чонгука, их нового друга, мяч, отчего Юнги становилось совсем худо — маленькое тепло, исходящее от руки и плеча Хосока, отдавало горящими следами на коже Юнги. Абсурд какой-то. Поэтому он из кожи вон лез, чтобы Хосок не прознал об этом — что Юнги все-все-все замечает в нем. Вот уж незачем это Хосоку — зазнается еще, будет потом глумиться не только над голосом, но и над дотошным вниманием страшно уязвленного Мин Юнги.  — А у тебя какой? — спрашивает Юнги, отводя взгляд и прикладывая максимум усилий, чтобы звучать как можно более незаинтересованно.  — Август, — просто отвечает Хосок, почти завершая свой рисунок.  — Август? У тебя же день рождение в августе, все любят месяц своего дня рождения, — фыркает мальчик, стараясь не сильно засматриваться в блокнот друга. — Мой любимый месяц — это январь. Угадай почему. Хосок пожимает плечами, а Юнги, стараясь не прикапываться ко всяким глупым деталям (вроде пушистых ресниц Хосока), кладет голову на стол и делает вид, что прикрыл глаза: через малюсенькие щелочки намного удобнее наблюдать за изящным рисованием Хосока. В чем он, конечно же, никогда не признается Хосоку.

***

 — Мама, это ужасно! Киён опять все испортил, опять! Юнги хватается за запутанную челку, оттягивает ее на самое лицо, чтобы не видеть безобразия на полу, и тихонечко — в чистейшем отчаянии, на самом деле — скулит.  — Юнги, — шикает на него мать, подбирая с пола испорченный подарок. Она бросает на него укоризненный взгляд, открывает было рот для замечания — «Это же твой младший брат, Юнги, нельзя так злиться на него из-за всяких вещиц!» — а потом беспокойно выдыхает, замечая мокрые разводы под глазами сына. Юнги отворачивается, громко всхлипывая и агрессивно потирая покрасневшие веки:  — Что я подарю Хосоку?.. У него же день рождение уже через несколько дней…  — Юнги…  — Он бы сто процентов обрадовался этому набору для рисования, любой другой подарок будет неподходящим… Женщина вновь вздыхает, смотря на обезображенный подарок: Киён каким-то образом умудрился достать его из шкафа и, увидев, сразу решил, что родители начали преждевременно готовиться ко дню его рождения («Он же в декабре, маленькая ты дубина!»). Как итог, пострадал не только набор для рисования, над которым Юнги трясся с начала самой весны, но и вся нервная система самого Мин Юнги.  — Юнги-я, ну, будет тебе, посмотри на меня, — мама пытается поймать взгляд сына, но тот лишь водит плечами, пряча лицо. Та обреченно выдыхает, а потом мягко говорит: — Хорошо, я поеду в город и куплю точно такой же.  — Правда? — Юнги наконец смотрит на женщину, а та кое-как удерживает себя от того, чтобы в порыве нежности не ущипнуть сына за щечку — тот с недавних пор заявил, что «уже вырос из телячьих нежностей».  — Ну конечно, Хосок мне как сын, возможно, даже как любимый сын…  — Йа, мама, — ворчит Юнги, вытирая сопливый нос и морща им, когда мама таки целует в покрасневшую щеку.

***

Юнги, наконец, понимает причудливую манеру родителей пихать камеру в лицо, когда ему вручают подарок. Смотря на Хосока, бережно разрывающего подарочный пакет, у Юнги сосет под ложечкой от невыносимого желания обзавестись самой последней моделью камер.  — Да не осторожничай ты так, просто открой, — чуть ли не прыгает он на месте, во все глаза глядя на растерянную улыбку друга. Хосок хихикает, отчего Юнги хочется пихнуть его в плечо и затормошить с вопросами «Почему ты улыбаешься? Ты же не знаешь, какой мы подарок тебе сделали, перестань светиться, как маленькое солнце!». Потому что в глазах щурит от чужих румяных щек, а еще в груди опасливо гудит. «С сердцем совсем беда», звучит унылое чирикание внутри. Хосок медленно — ужасно, катастрофически медленно! — открывает подарок, видит набор для рисования, и Юнги радуется, что всё же хорошо, что у него не оказалось камеры в руках, не то бы та давно была на полу. Ведь Хосок кидается на него, обвивает костлявыми руками плечи и спину, буквально помещая друга в маленький кокон летних запахов, и Юнги хватает маленькое, но довольно цепкое замыкание. Хосок теплый, его руки мягкие, а голос, пищащий уже за спину, бабочкой лезет куда-то за шиворот — Юнги хочется поймать ее и долго любоваться.  — …серьезно, Юнги, я и не мечтал о таком подарке! — Хосок звучит очень близко, прямо у уха, там, где кожа густо рдеет и горит. Юнги смущенно похлопывает мальчика по плечам, чувствуя в груди не только привычные спазмы, а целый пожар, бушующий и ярый в своей стихии: он и слова не может выдавить, пока голос Хосока бренчит так рядом и так… волнительно. Юнги ведь только вчера не мог переносить его, голоса Хосока, называл — за неимением никаких больше аргументов — «противно-мужланским». Так что же… Так как же так получается, что Юнги вчера был уверен, что никогда больше не обрадуется голосу друга, а сейчас… А сейчас… «Белиберда какая-то, вот бы сердце меньше болело, так бы я смог сконцентрироваться и разобраться в своих мыслях», часто моргает мальчик, когда Хосок отлепляется от него и звонко смеется:  — Ой, Юнги-я, я тебя весь задавил, ты так покраснел!  — Я не… не покраснел, просто жарко здесь, да и ты весь потный… — кряхтит Юнги, слабо прикасаясь к своим горящим щечкам. Хосок, отворачиваясь, поправляет широкую майку и мелко хихикает. А Юнги в ступоре глядит на бугор чужой спины и часто трясет головой, пытаясь вытеснить этот короткий звук из мыслей — того словно пластинкой заело.  — Я даже не знаю, как отблагодарить тебя, Юнги, подарок просто чудесный… — Да ладно, не такой уж и чудесный… — бормочет мальчик, а потом стыдливо закусывает губу. «Ты заслуживаешь всего самого наилучшего». «Этот подарок — пустяк по сравнению с тем, чего ты действительно достоин». Мысли лезут наперебой, клацают острыми когтями и пугают своей искренностью, ярым желанием быть озвученными… «Да что же это такое», скулит внутренний голосок, отвечающий за паранойю и ужас маленького Мин Юнги.  — Чудесный. Потому что от чудесных людей, — нараспев говорит Хосок и тянется было к подарку, как осекается. У Юнги горят уши, щеки, шея и далее по списку, поэтому реакцию друга он замечает с опозданием — в идеале следовало бы вообще не замечать, но этот вариант как-то автоматически отпадает…  — Что? Что не так? — сипит Юнги, вытирая вспотевшие ладони об летние шорты.  — Я хотел рассмотреть все вблизи, но мы должны идти: Чонгук нас ждет на поле, мы обещали встретиться в час. Юнги, ей богу, так измотался с этим подарком. Ел плохо, спал плохо, с братом контактировал исключительно для того, чтобы позвать на обед. А еще сердце шалит вот уже третий месяц, с самого начала приезда в деревню. Поэтому он — от вселенской усталости, разумеется — особо не задумывается, когда буркает свое:  — Ну пусть подождет. Давай ты будешь рисовать, а я — смотреть. …и спустя пятнадцать или двадцать минут тихого гудения над бумагами, разбавляемого восторженными восклицаниями Хосока, Юнги откидывается на спинку стула, неуверенно касается собственных щек и, наткнувшись на все еще не дотлевший румянец, прерывисто выдыхает. У Хосока тонкая полоса загара на затылке — чуть ниже того места, где выделяются острые шейные позвонки. Волосы у него пушистые, местами курчавые, и Юнги мучает маниакальная мысль тронуть их — они правда такие мягкие или только на вид? Среди прядей мерцает что-то серебристое, больно яркое на фоне смоляного черного… Юнги ошарашено охает.  — У тебя седые волосы, — шепчет он почти испуганно, делая для себя сотое, тысячное открытие в Хосоке. Тот отвлекается всего на секунду, а потом смущенно ерошит и так непослушные волосы, словно бы пытаясь спрятаться от пытливого взгляда друга.  — А, это… Да, бабуля говорила, что такое бывает, это не страшно, — просто, но не без неловкости мямлит мальчик. Юнги сконфуженно кивает, и комната вновь погружается в шуршащую тишину. Наверное, он совсем устал. Измучился, извелся, да и жара страшная, тут и голову потерять не сложно. Наверное, все так и есть. Потому что:  — Сказать, почему мой самый нелюбимый месяц это сентябрь? Хосок вскидывает голову, Юнги видит его лицо: на щеке друга играет солнечный блик. Ресницы такие пушистые.  — Ты уже говорил.  — Та причина была ненастоящей. На самом деле… я ненавижу сентябрь, потому что больше не бываю в деревне. «И начинаю считать дни, пока мы снова не увидимся».  — То есть, потому что уезжаешь? — тихо уточняет Хосок, и Юнги, утопая в розовом смущении, быстро кивает. Еще двадцать минут Хосока невозможно было угомонить, а сейчас его голос осел, наполнился робкими нотами.  — Тогда почему не август? Ты же уезжаешь в августе. В комнате светло, отчего Юнги легко замечает седые волосинки, вздыбившиеся среди всех остальных. И как он раньше их не видел?  — Как же я выберу август? У тебя день рождение в этом месяце. Что-то странное происходит с лицом Хосока — первыми, двигаясь сквозь внутренние дебри, дергаются уголки губ и складываются в маленькую, неуверенную улыбку, а потом и щёк касается густой-розовый. Юнги не догадывается, что с его лицом происходит то же самое.  — Я поэтому… я ненавижу август именно по этой причине! Потому что ты уезжаешь, — восклицает Хосок с горящими ушами и щеками, и Юнги совсем не знает, что делать со своим больным сердцем, так некстати перешедшим на гулкий стук. — Не хотел тебе в прошлый раз говорить, думал, буду казаться слишком приставучим.  — Да ладно, Хосок, — сипит Юнги, отводя взгляд и чувствуя ураган между ребер. Мысли внутри скрежещут, двигаются хаотично и громко — Юнги хочет захлопнуть их все. Особенно ту, что голосит: «Я и про любимый месяц соврал — это не январь, а август. Угадай почему».