Ангелу не место в грязи

Юнги пятнадцать, и он, кажется, перестал понимать простые радости жизни.  — Юнги, она вот так обняла меня, — Намджун крепко тискает друга, заставляя того возмущенно брыкнуть, и лихорадочно продолжает, — столько раз поблагодарила за помощь на тесте. Я только и слышал: «Намджун-а, ты мой герой!».  — Это меньшее, что она могла сделать. Ты буквально выгрыз ей первое место в листе успеваемости, — фыркает Юнги, отбиваясь от лап Намджуна.  — Нет, Юнги, она могла бы просто поблагодарить, ну, не знаю, обрадоваться, но не обнять, понимаешь?! — в истерике вскрикивает парень. Юнги морщит нос и честно пытается скрыть тень брезгливости, что так яростно сочится на поверхность: он не разделяет ажиотажа друга от слова совсем.  — И это было… так чудесно, — мечтательно вздыхает Намджун, окончательно добивая и так нервного Мин Юнги своим: — Я никак не хотел отпускать ее… То есть, конечно, я сразу отпустил ее — не озабоченный же я какой-то! — но… Те секунды, пока она обнимала меня, были такими волшебными… Я правда не хотел, чтобы это заканчивалось. Юнги вздыхает тихо — очень, очень тихо — и где-то глубоко внутри закапывает горе за друга: мозги того точно расквасило где-то под цветочным цунами.  — Это мило, — выдавливает он из себя через некоторое время, пытаясь звучать не так сухо. Намджун вскидывает горящий взгляд и улыбается самой придурковатой улыбкой на свете.  — Это правда было очень мило, — соглашается он, и Юнги до конца самой перемены слушает восторженную речь Намджуна, благородно удерживая звание лучшего друга: он ни разу не перебивает и даже не кривит лицо в раздражённой мине.

***

Хосок: «Сегодня Чоныль-ним сказал мне нарисовать весь класс» «Надеюсь, никто не будет против, если я изображу Ханчоля и его дружков маленькими свинками»

Юнги: «Я уверен, они даже не поймут» «Будут искать себя на рисунке» «Ээээ, а где я? А почему меня нет?»

Хосок: «Скажу, что делаю их рисунок на отдельной фреске»

Юнги: «Слишком сложно, Хоба» «Они не знают слова фреска»

Юнги особо не задумывается, когда делает видеозвонок другу: пока всем его городским друзьям покупали последние модели гаджетов, он только мечтать и мог, чтобы Хосоку где-то перепал старенький телефон с хотя бы какой-то камерой. Поэтому он намерен скомпенсировать все те долгие месяцы отсутствия общения.  — Привет, — булькает пиксельный Хосок, и Юнги активно машет в ответ, надеясь, что друг видит его в океане квадратиков. Улыбка Хосока все время пропадает в низком качестве камеры, но Юнги и без того не сложно представить ее.  — Привет, старичок, — глумливо протягивает он. Слова доходят с небольшим опозданием, из-за чего румянец на щеках Хосока вспыхивает не сразу.  — Айщ, — ворчит он, вскакивая и в суматохе ища свою кепку. В последний год количество седых волос на голове Хосока выросло до катастрофической степени — почти вся его голова теперь отдает серебром. Юнги хохочет над удивительным явлением; яростно кидается на обидчиков, когда те пытаются задеть Хосока; зло вышвыривает все головные уборы из поля зрения друга.  — Не надо всего этого рядом со мной.  — Чего, Юнги?  — Стыдиться, прятать.  — Я так не де…  — Делаешь! И я тебя прошу перестать. Пожалуйста, черт.  — Оставь свои волосы в порядке, они выглядят круто, — хихикает Юнги, насовсем откладывая книгу по биологии.  — Ага, круто, я как зебра, — ворчит парень по ту сторону экрана, натягивая кепку чуть ли не на самые глаза.  — Я серьезно, ты бы знал, сколько здесь люди платят, чтобы выглядеть как зебра, — важно кивает Юнги.  — Вам, городским, совсем некуда девать деньги, — морщит Хосок носом, вызывая у друга громкий хохот.  — Почему я тоже попал в эту категорию? Что я сделал не так, Хоба?! Откровенно говоря, они болтают о всякой ерунде, и Юнги, честное слово, совестно каждый раз, когда мама заходит в комнату, а он прячет телефон, делая вид, что занят уроками. Но Хосок смеется до ужаса заразительно, а еще у Юнги новые наушники, и он не может не воспользоваться максимальной громкостью — возможно, у него временами скрипят ушные перепонки; возможно, хосоковый смех гудит уже где-то в черепной коробке; возможно… «Я правда не хотел, чтобы это заканчивалось», голос Намджуна шелестит совсем тихо, невесомым пёрышком порхает между басистых мыслей и приземляется с тучным грохотом. Юнги чувствует это там, между ребер, где звучно ухает, где тянет уже так привычно и так по-родному, что Юнги даже не вздрагивает — это боль на сердце, кажется, всегда была. Она лишь рядом с Хосоком пестреет, наливается густо-красным, отчего щеки рдеют, а волосы на затылке неприятно намокают от пота.  — У Намджуна девушка появилась, — ляпает Юнги, вытягиваясь в напряженную струнку и ожидая сам не зная чего. Лицо Хосока вмиг становится до нелепого мультяшным, и тысяча иголок впиваются в многострадальное сердце Мин Юнги.  — Ого! Они давно вместе? Они целовались? Они… ну… делали это? — юнгиевы уши щадит только убогое соединение друга, что еле вывозит их видеозвонок и часто прерывается.  — Господи, нет, конечно, ты вообще видел Намджуна? Кто станет целовать его? — возмущается Юнги, строго глядя на Хосока, словно бы это Хосок полез целоваться к Намджуну. — Он только сегодня признался ей.  — Ну, судя по твоим рассказам, Намджун очень даже крутой, — пожимает Чон плечами, на что Мин лишь нервно отмахивается. Он прокашливается, поправляет челку, чтобы прикрыть россыпь прыщей на лбу, и тихо интересуется у Хосока:  — А тебе кто-то нравится? Поразительно, но Юнги и не догадывался, какие у него красивые обои в комнате — вот ведь, он может хоть днями напролет любоваться изящными цветочными узорами, при этом очень успешно избегая булькающего в пикселях взгляда Хосока.  — Нет, — не без смущения отвечает друг, молчит пару секунд, чем-то там шебурша, а потом неуверенно добавляет: — Я имею ввиду… посмотри на меня. Кому я понравлюсь такой? Щеки Юнги вспыхивают.  — Девушки не обращают на меня внимания, а если вдруг делают это, то точно не из-за моей харизмы, — затравленный смешок тонет в плохом соединении, но Юнги и без того становится совсем паршиво. Они никогда не обсуждали девочек, да и Юнги сам по себе чурался всех этих сопливых тем; станут они еще, как Намджун, распинаться о том, как это «чудесно» и «волшебно» — встречаться с девчонкой!..  — Так тебе никто не нравится? …и почему он такой деревяшка? Как так получилось, что его сердце, так остро реагирующее на каждое слово Хосока, не позволяет телу выйти из оков неловкости? Почему он не может хоть на немного утихомирить свое эго и поинтересоваться душевным состоянием друга?  — Я… ну, нет, — рассеянно пожимает Хосок плечами, совсем теряя нить разговора. Юнги растерянно вздыхает и переводит беспомощный взгляд на те же обои, в которых еще минутой ранее искал спасения. Он слышит, как на улице растет оживленный гул машин, предвещающий о скором часе пик, и думает о том, какая, наверное, мягкая тишина греется у Хосока за окном. Что жизнь в деревне монотонная и медленная, что все там одинаково счастливы, что ни у кого из жителей нет гулких всполохов на сердце от чужих улыбок и слов. «Я же не люблю деревню», колет неприятная, но такая честная мысль, и Юнги хочется зажмуриться, только чтобы вытолкнуть это настырное жужжание из головы. Но он правда не любит деревню: на дух не переносит адской жары; скучает по городской вредной еде; смертельно ненавидит Ханчоля и всех тех, кто задирает Хосока… «Хосок», мелькает в голове Юнги, и он таки жмурится. Он не справляется с летним зноем, но находит отдушину в прохладном озере у кромки леса, что является их с Хосоком любимым местом; тоскует по жирному фастфуду, но за две щеки уплетает пхачжон, что бабушки Джису и Еджин готовят во дворе, пока они с Хосоком приготавливают стол; чувствует лютое раздражение по отношению к обидчикам друга и громче всех радуется, когда Хосок дает им в ответ. Юнги не любит деревню, но его все время неумолимо тянет туда из-за размытого силуэта горбатого мальчишки в воспоминаниях. «Потому что лучший друг», гаркает разъярённое эго, и Мин шумно выдыхает.  — Хосок, — зовет он тихо, и друг переводит на него свой поникший взгляд. — Хорошо, что ты живешь в деревне. Если бы мы учились в одной школе, я бы тебя больше всех ненавидел.  — Что? Ненавидел бы? — Хосок широко распахивает глаза от такого заявления и даже не замечает, как кепка чуть съезжает в сторону.  — Да, именно, — кивает Юнги, — ты хоть представляешь, кем бы ты был здесь? Мальчик с серебряными волосами, которые, на минуточку, даже не крашены, а от природы такие! А еще ты рисовать умеешь, а это сразу сделало бы тебя очаровашкой в глазах всех девушек, что, по моему мнению, очень отвратительно. А твой горб вообще придавал бы тебе загадочность — ты был бы звездой номер один.  — Издеваешься? — смеется Хосок, и что-то колет в груди Юнги, стремительно расползается по легким, точно стебли ароматного жасмина.  — Нет, я серьезно, ты думаешь, мы тут все такие крутые и популярные? Меня вчера Наён при всех обозвала ботаником, когда я попросил у нее зеленую ручку! Она мне даже не нравится, но это все равно было так неловко, когда она сказала: «Неужели главный ботаник Сеула забыл свой пенал с Кумамоном дома?». Хосок складывается в три погибели, до слез хохоча над историей Юнги, и тот смеется в ответ, не смея оторвать взгляда от мальчишки с серебряными волосами и маленькими ямочками на щеках. Воздух в комнате немного свербит от грязных выхлопных газов, что настойчиво просачиваются из окна, но Юнги откуда-то отчетливо слышатся нотки распустившегося жасмина. «Волшебно». «Чудесно». Юнги пятнадцать, и его сердце греет от мысли, что не всё потеряно: он всё ещё способен понимать простые радости жизни.