Ангелу не место в грязи

Юнги всего пятнадцать лет, когда он нос к носу сталкивается с понятием смерти. Это происходит за десять дней до дня рождения Хосока: Юнги просыпается в слишком ранние для него семь утра, идет на шум в соседнюю комнату и не сразу понимает, почему бабушка без конца тормошит спящего дедушку. Дедушка Хван умирает во сне. «Ушел спокойно», как потом плачет бабушка Еджин. Уже через три дня в деревню съезжаются многочисленные родственники, точно волны маленьких, надоедливых муравьев; обычно тяжелая жара становится распаленной и невыносимой, а Юнги подолгу обнимает плачущую маму, гадая, когда же и его горло отпустят оковы слез. Его люто воротит от всех людей, сгрудившихся у них дома: он прячется от них по углам, яростно избегает любого контакта с кем-либо, и крепко трет глаза, не позволяя себе расплакаться перед незнакомцами. Хосок появляется словно бы из ниоткуда. В огромном, чуть висящем в плечах костюме, явно одолженном у кого-то из жителей деревни, и с трогательно покрасневшим от слез носом. — Юнги, мне так жаль, — говорит он, как только видит друга, и сгребает Юнги в охапку, отчего тот ошалело замирает. Он все еще слышит это траурное жужжание из соседних комнат, его нос раздражает запах чуть подгоревшего риса, но Хосок оказывается вдруг неожиданно близко, и болезненный шарик лопается у Юнги где-то между ребер. Волосы и одежда Хосок отдают ароматом старого дерева, а его голос спокойно ложится аккурат между лопаток, там, где так горит от напряжения; Юнги еще пару секунд смотрит на мир вокруг из-за чужого плеча, а потом тот начинает рябить и скукоживаться за пеленой долгожданных слез. — Я… я даже не помню, пожелал ли я ему спокойной ночи, — задушенно шепчет он, цепляясь за Хосока так крепко, что чувствует под руками все неровности чужой спины. — Это не важно, Юнги, он и без всяких пожеланий спокойной ночи знал, что ты его очень любишь, — голос друга сипит, по-смешному трескается, и Юнги рассеянно думает о том, что Хосок, наверное, расплакался в ту же секунду, как узнал о кончине его дедушки. Он с бабушкой ехал в ближайший город на обследования, из-за того что боли в спине в последнее время стали особенно сильными. Хосока не было около пяти дней. Юнги кажется, что целую вечность. Мама позволяет парням выбраться из дома. — Только ненадолго, — тихо говорит она у двери, беспокойно целуя сына в макушку. Хосок отважно кивает ей, мол, я за ним присмотрю, и женщина на этот жест лишь суетливо смахивает слезы. Юнги не видит, куда бредет — он полагается лишь на ощущение мягких пальцев, окольцевавших его запястье. Они выходят на поляну, и Хосок дергает пиджак друга за предплечья, безмолвно прося его снять. — Сегодня жарко. Твоя мама разозлится, если ты появишься перед родственниками в потрепанном виде, — объясняет он, и Юнги кажется, будто его другу недавно стукнуло шестьдесят лет. — Словно это все имеет значение, — щетинится парень, моментально раздражаясь от упоминания родственников. — Они даже не навещали дедушку, чтобы сейчас сидеть там и делать вид, будто им действительно не плевать. — Им не плевать, Юнги, — голос друга шуршит и кажется надломленным, лишенным привычных красок. Юнги вспоминает, как дедушка в телефонных звонках неизменно упомянал, что «Хосок только недавно был здесь, заходил проведать», и прерывисто выдыхает. Его дедушка и Хосок не были родственниками, но были дороги друг другу, как родные. — Я так мало времени проводил с ним, — Юнги не может удержать в себе отчаянного звука, что следует за этими словами — короткий, скованный всхлип дребезжит по опалённой тропине. Он безвольно обмякает, беззвучно плача и позволяя Хосоку бережно снять с себя пиджак. Злится, упрямо отводит глаза, пытаясь как-то перебороть себя, заставить зачахнуть все те грозные волны, что затапливают ему легкие. Но он не может, рядом с Хосоком не получается: внутри поднимается рьяное цунами, так легко сшибающего маленького Мин Юнги с ног. И боль оказывается такой сильной, что это даже поражает: и как он до сих пор справлялся с ней в одиночку? — Дедушка Хван очень любил тебя. Он видел, что других жителей деревни дети не посещают, чего уж там говорить о внуках. А ты приезжал каждое лето и часто звонил, — говорит друг, и легкий жасмин ласкает нюх Юнги. Действительно, в пиджаке было очень жарко. Мин наконец поднимает заплаканный взгляд на горбатого парня и слабо выдыхает: привычное тепло касается его ребер, скользит незатейливо; Юнги может даже сказать, что он почти не замечает гулких всполохов на сердце. — Не так уж часто, — сипит он, потирая красный нос. — Достаточно, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Он очень гордился тобой, слышишь, Юнги? Он никогда не чувствовал себя покинутым или что-то вроде того, — мягко объясняет Хосок, и Юнги часто кивает, очень плохо справляясь с першением в горле. Парень ведет его между засохших кустарников, старается не задеть и так полуживых цветов, а потом останавливается прямо перед шелковицей. Срывает пару штук, пачкая пальцы густым малиновым, и протягивает все ягоды другу. — Я знаю, что мы их всегда оставляем на последний день лета, но давай больше не будем ждать, — слабо улыбается Хосок, чуть наклоняя голову. Солнечные лучи больше не обжигают — они становятся теплыми и блеклыми, когда вьются в седых волосах, делая их причудливо-белыми; Юнги не замечает, как засматривается. — Посидим у меня дома? — коротко спрашивает Хосок, и Юнги вновь придавливает к земле от невыносимой жары. Они еще немного бродят по глухой поляне, прежде чем молча повернуть в сторону домов. Тонкие пальцы не отпускают чужого запястья, а на бледной коже остаются фиолетовые следы от сладкого сока. Юнги совсем не планирует плакать у Хосока дома, но именно этим он и занимается, едва оказавшись в ставшей родной комнате. Он и сам не может понять этой глупой реакции своего тела, которого трогает больная трясучка при виде Хосока, но факт остается фактом: с Хосоком Юнги размякает, отчего болезненные спазмы стреляют прямо в солнечное сплетение. Боль не отпускает, но хотя бы больше не бушует в груди — она горячими слезами льется прямо на большую, потертую подушку. Парень ложится на кровать друга, позволяя себе и плакать громко, и всхлипывать уродливо. Хосок неуклюже мнется рядом, а потом, сев на краешек, обнимает откуда-то сбоку, ведя шершавой ладонью по взмокшей от жары спине. Юнги судорожно переводит дыхание, когда Хосок отрывается от него и принимает сидячее положение; ему неловко за свое красное лицо. Он делает пару пробных вдохов, стараясь утихомирить сорвавшийся голос, и успевает заметить, как на ногтях Хосока мелькают фиолетовые полумесяцы, прежде чем тот несмело дотрагивается до его волос. Юнги жмурится, а потом благодарно плачет, когда Хосок принимается перебирать пряди. Он еще несколько минут пусто смотрит на пару спелых ягод, одиноко оставленных на столе, прежде чем его уносит в беспокойный, короткий сон. Воздух в комнате горит от летнего зноя — Юнги чудится, будто вся прохлада мира уместилась на подушечках чужих пальцев.