Ангелу не место в грязи

Юнги всего пятнадцать с половиной, когда его впервые настолько сильно бьет чувством дежавю: он стоит на станции, мимо него пургой проходят раздраженные люди, а у Юнги так по-родному сосет под ложечкой от перебудораженного состояния. Но впервые он не ждет, а встречает, и пару воздушных змей взмывают у него в груди, неся в себе тепло покореженного дома на холме. Он встречает Хосока, который будет гостить у него все зимние каникулы. «Лучшие каникулы», гарантирует безмозглый червячок в голове, отвечающий за идиотство и излишнюю сентиментальность. Уговорить родителей было не так сложно, как это представлялось. В конце концов, мама зашла к нему в комнату, аккуратно присела у кромки кровати и вкрадчиво поинтересовалась у сына: — Ты по дедушке скучаешь, так ведь, Юнни? Юнги опешил от пронзительности матери: неужели она видит его насквозь?! Он даже взгрустнул от этой мысли — какой он, получается, складный и нехитрый, в жизни не сможет ничего утаить… — Да не совсем… скучаю, да, но Хосок тут ни причем, — пробормотал он, бездумно теребя мокрые от душа волосы. — Времени больше терять не хочешь, — добро улыбнулась она, попав в самое яблочко. Юнги пораженно открыл рот и так и не смог ни согласно, ни отрицательно покачать головой — все было и так ясно. Дедушка Хван ушел слишком рано и резко, поселив в Юнги колючий страх: у смерти нет добродушной привычки предупреждать заранее. Не то чтобы он боялся, что и Хосок так же быстро уйдет, господи, конечно же нет, но… Ему было тревожно, и временами эта амплитуда вскакивала до самого горла, сжимая его и затапливая большими слезами. — Я… не знаю, просто хочу, вот и все, — пусто прошептал Юнги, все еще мальчик, такой неуверенный и робкий, боящийся громко говорить о том, от чего ему становится неловко. Сложнее было с бабушкой Хосока, которая боялась, что с внуком в городе обязательно случится что-то катастрофически плохое. Юнги пришлось приличное время маячить перед матерью унылым пятном, что, в конце концов, дало свои плоды: ей удалось уговорить тетушку Джису. «Но пусть Юнги не отходит от него, когда они выбираются в город», дала та единственное условие, и Юнги хихикнул под нос, услышав это наставление: все как в детстве. …когда на станции останавливается поезд, державший путь из Кванджу, сердце Юнги грозится начать самостоятельную жизнь: оно бьется настолько сильно, что, кажется, может пробить грудную клетку. — Это должен быть их поезд, — сосредоточенно хмурится мама рядом, и Юнги совсем бледнеет. Он жмется, жмется, жмется, а потом, не выдержав, забегает прямо внутрь поезда, из которого уже начинают выплывать сонные, усталые люди. — Юнги? — звучит удивленный голос из конца обшарпанного коридора, и Юнги на радостях даже признать готов, что скучал по этому голосу. Макушка Хосока то и дело пропадает из виду, и Юнги тихо смеется под нос, проталкиваясь среди пассажиров. Парень ловит пару недовольных и местами злых взглядов, и, вполне возможно, его придурковатая улыбка только усугубляет ситуацию. Но улыбка, такая же безмозглая и большая, как у него, мелькает всего в нескольких шагах, зеркалит ответной радостью и волнением. Это так непривычно — видеть Хосока не в легкой майке, а капустой закутанного в зимние вещи. Его лицо, обычно покрытое ровным слоем золотого загара, теперь бледного оттенка. Даже россыпи веснушек не оказывается на щеках, от осознания чего что-то гулко ухает в груди Юнги. Он жадно всматривается в улыбчивое лицо друга, стараясь не упустить ни одного изменения, и от такой тяжелой концентрации чуть не упускает веселого: — Юнги, я и не подозревал, каким бледным ты бываешь зимой. Как маленький вампир, честное слово. — Ох, я вспомнил, почему все это время не приглашал тебя погостить, — фыркает Юнги чуть запоздало и совсем не обиженно. Но Хосок уже не слышит, чуть нагибаясь и сгребая парня в крепкую, сильную охапку. Юнги слышится тонкий писк у самого уха, и он уверен, что это исходит от друга: на языке Чон Хосока это означает агрессивное и яркое «я скучал». Юнги тоже, честное слово. — Как прошла поездка? Ты не сильно устал? — интересуется он негромким голосом, который, бог знает почему, садится. — Нет-нет, все прошло хорошо, и, более того, у меня тут сюрприз, — заговорщицки улыбается парень, а потом показывает за спину. — Тетя Джису! — оторопело вскрикивает Юнги, тут же начиная кланяться и гадая, видела ли женщина их объятий. «Видела и видела, и что?», бубнит внутренний голос. — Здравствуй, Юнги-я, — улыбка у тети Джису морщинистая и добрая. — Бабуля в последний момент решила, что ей очень хочется прокатиться до Сеула и обратно, — говорит Хосок насмешливым голосом, уворачиваясь от рук женщины, что тянется ущипнуть его. — Мама будет так рада, она здесь, ждет на перроне, — тараторит Юнги, забирая у тетушки сумки с — судя по весу — маринованными продуктами. — Тогда пойдем и быстро поздороваемся с ней, пока мой поезд не ушел, — улыбается Джису, тиская парня за щеку. Хосок сзади выпускает звучный смешок на этот жест. — Не ушел?.. Я не совсем понял… — хмурится Юнги, успевая локтем незаметно пихнуть друга под бок. — Я приехала только проводить Хосока, сынок, — мягко поясняет она. — Как? Оставайтесь, тетя Джису, вы же столько проехали, мама очень обрадуется, — суетится Юнги, бросая растерянные взгляды на Хосока и его бабушку. — В следующий раз, мальчик мой, в следующий раз, — цокает она языком, ласково трепля совсем озадаченного мальчика по спине. На перроне происходит почти одинаковая ситуация: мама Юнги настойчиво уговаривает пожилую женщину погостить у них, но та остается непреклонной. — Отдыхайте, мальчики, — говорит она на прощание, долго и крепко обнимая внука. Юнги смущенно отворачивается, делая вид, что не замечает, как подозрительно поблескивают глаза женщины. — Будь осторожен, золотце, — сипит тетя Джису, без конца поправляя шапку и шарф на Хосоке. — Я буду, бабуля, все будет хорошо, — заверяет тот, беря бабушкины руки в свои и надежно сжимая их. Выпускает тихую шутку, пытаясь разрядить унылую обстановку: — Никто не украдет меня. — Тоже мне, нашел, что сказать, — негодующе фыркает женщина, отводя слезящиеся глаза. Смотрит уже на оробевшего Юнги, говоря извечные, въевшиеся во все летние воспоминания слова: — Юнги, присмотри за ним. Если что-то будет… — Не надо ждать, когда станет лучше, а сразу сообщать, — договаривает Юнги, глядя на друга и ловя его тихую улыбку. Одно ухо Хосока чуть торчит от неровно надетой шапки, и Юнги долгую секунду разглядывает несчастное ушко, оттопыренное и все покрасневшее от холода — желание поправить шапку все грызет, царапает, мучает… — Как доедете, сообщите нам, — бросается мама вперед, чтобы обнять тетю Джису, и Юнги выплывает обратно в реальность. «Кошмар», заключает вердикт внутренний критик. У машины, пока они грузят вещи в багажник, Хосок задирает голову и щурится, пытаясь рассмотреть блестящие концы вышек. Юнги он кажется чудной мультяшкой — с этими-то оленьими глазами и открытым ртом. — Как у тебя голова не кружится от таких высоких зданий?.. — поражено бормочет друг, разминая затекшую шею. Юнги бросает на него быстрый взгляд и отворачивается, якобы чтобы помочь матери, на самом же деле пряча маленькую улыбку за воротником пуховика: Хосок очень — очень — впечатлительный, и в голове Юнги зреет гаденький план до смерти завпечатлить друга.

***

Хосок очень плохо вписывается в картину живого и бурного Сеула. Всегда говорливый и шумный, он будто бы уступает мегаполису в яркости, предпочитая молча наблюдать. — Тебе не нравится? Тебе не интересно? — раздосадовано спрашивает Юнги в первые дни, когда вокруг друга смыкается беспокойная тишина. Хосок искренне клянется в обратном, и только на третий день Юнги пронзает больно тонкой стрелой осознания. Хосоку неуютно. Это становится понятным, когда мимо них проходит группа гогочущих подростков и Хосок суетливо одергивает подол пуховика. Пуховик потрепанный, а еще несоразмерно большой для парня, ибо горб не позволяет носить вещи своего размера. Еще пару глупых, безмозглых минут уходит у Юнги на то, чтобы набраться достаточно смелости взглянуть — краем глаза — на друга. Хосок идет, опустив голову, не смотря ни на людей вокруг, ни на огоньки большого города. Он пытается спрятаться. Как-нибудь раствориться с чертовыми огоньками чертового города, который — Юнги теперь уверен — не ворожит его, а пугает, утомляет, ворошит все тягостные и мрачные мысли. «О чем он думает?», всплывает тихий вопрос. «Он не хочет быть здесь», шепчет другой, глухой голос, и у Юнги под черепом расползается тонкая паутина головной боли от собственной тупости. Как он может позволить Хосоку чувствовать себя так? — Хосок, — слабо окликает он парня рядом с собой, чуть приостанавливаясь, чтобы взглянуть в усталые, черт возьми, глаза. Хосок поднимает голову, и Юнги ровно секунду смотрит на серебряную волосинку, одиноко выбившуюся из-под чужой шапки. — Да? — Я так рад, что ты приехал. Хосок открывает рот, выдыхая мерзлый пар, и Юнги замечает, что губы парня потрескались и покраснели от холода. И они, наверное, отдают колючей болью, когда Хосок улыбается ему большой улыбкой. Прямо как в детстве, не хватает только сопливого «ты мой самый-самый лучший друг, Юнги». Такой незатейливый, чистый жест радости, не прикрытый ни неловкостью, ни какими-то другими бессмысленными мыслями. В Хосоке Юнги всегда восхищало это: не бояться показать свою радость и любовь. — Ну ты так умолял меня, как я мог отказаться? — веселится парень, и Юнги фыркает в ответ, стараясь не думать о том, что Хосок уедет, а Юнги каждый раз будет мысленно возвращаться в эти многолюдные улицы, где рядом гуляет мальчик из летних воспоминаний. …и тогда это происходит первый раз, когда его настолько ощутимо колит мыслью: он правда не хочет, чтобы Хосок уезжал. Это не простой каприз, не простая тоска по лучшему другу, с которым всегда весело, это… Словно бы только что распустившийся жасмин посередине пустыни. Что-то непонятное, кажущееся инородным. Что-то грубо не вписывающееся в мировоззрение пятнадцатилетнего Мин Юнги, колыхающее его и отдающее красной тревогой, желанием вытеснить это странное явление. Чтобы мальчик с ужасным смехом, белой головой и неровной спиной был рядом всегда.

***

— Токпокки! Как я мог забыть про токпокки! Хосок беззвучно выдыхает, пытаясь понять, почему тема токпокки является для Юнги такой острой и болезненной. В конце концов, должна же здесь быть достойная причина, из-за которой Юнги так остервенело протаскивает Хосока через улицы, при этом сокрушенно причитая себе под нос «как я мог забыть, как я мог?!..» Они молча жуют горячее токпокки прямо у фургона с яркой вывеской, греют ледяные руки о пластмассовые стаканчики и в спешке обжигают языки. Хосок дует на густой пар, пытаясь хоть как-то спасти свои вкусовые рецепторы, и мычит от того, как это вкусно. — Вкусно, — таки лепечет он, заталкивая в рот дымящийся карэтток. Они идут дальше, и Юнги скупает Хосоку все уличные лакомства, что попадаются им на пути, бодро отмахиваясь от его возмущений. — Юнги, я скоро лопну, — ноет парень, отказываясь брать пянсе, обернутое в тонкую бумагу. — Тетя Джису сказала хорошо присматривать за тобой, — цыкает Юнги, успешно впихивая еду в руки друга. Хосок несчастно фыркает от такого очевидно абсурдного аргумента и дальше ничего не говорит: его настолько мутит от жирной еды, что он не в состоянии пререкаться. Юнги старается показать ему как можно больше Сеула — он напряженно сверяется с картой, не желая пропустить ни одного пункта назначения, и часто проверяет время, каждый раз угрюмо сводя брови к переносице: почему часы летят так быстро?! Он суетится, нервничает, торопливо смахивает пот со лба, пытается не думать о том, что Хосок уезжает уже завтра, и не смотрит на Хосока, чтобы одним своим взглядом не выдать своего жалкого, отчаянного желания. «Останься еще, пожалуйста». Осекается он лишь тогда, когда Хосок крепко хватает его за руку и мученически стонет. — Юнги, я… остановись, не успеваю, — шепчет тот, сгибаясь пополам и тяжело дыша. Юнги переводит дыхание и заторможенно наблюдает за тем, как грузно вздымается и опускается неровная спина друга. «Хосок устал, идиот». — Извини, я… — он начинает и тут же закрывает рот, тошнотворно-громко сглатывая. «Я не хочу, чтобы ты уезжал, поэтому пытаюсь показать как можно больше интересных мест, но я ничего не успеваю, Хосок, останься еще на пару месяцев, чтобы я успел, пожалуйста». Юнги часто моргает, в эту минуту и Сеул ненавидя, и Кванджу, и все другие города, где Мин Юнги и Чон Хосок не могут быть соседями друг друга на постоянной основе. Он морщит нос от того, какой противно-кислой чувствуется эта мысль, и крупно вздрагивает при очередном порыве ледяного ветра. Неосознанно делает шаг вперед, пытаясь отгородить друга от мороза. — Все в порядке, — тяжело выпрямляется Хосок, натягивая на губы серую улыбку, чтобы друг не волновался. — Пойдем домой? — собственный голос кажется ему чуждым и слишком напряженным, и Юнги, насупившись, пинает камушек, ненавидя его, а еще Сеул, Кванджу, Корею, весь мир… Хосок завтра уедет, и Юнги до невозможного паршиво на душе от мысли, что он опять начнет считать дни, пока они не увидятся вновь. Юнги не хочет впадать в уныние и уж тем более не хочет, чтобы Хосок запоминал его таким: с красным — не от холода — носом и большими грустными глазами. — Помнишь, какие я сопли разводил каждый раз перед твоим отъездом, когда мы были маленькими? — голос Хосока, наоборот, мягкий, добрый. Он отдает весенним теплом и маленькой улыбкой; наперекор всем законам физики, он греет уши Юнги и делает их по-смешному розовыми. — Ты до сих пор так делаешь, — бурчит парень, вызывая цепочку красивых событий: Хосок смеется, а потом переходит на мелкое хихикание. — Ага, и завтра буду, — говорит он негромко, пряча руки в карманах и вжимая голову в плечи от мороза. Продолжает приглушенным от воротника голосом: — Это самое ужасное чувство, Юнги: просыпаться рано утром для того, чтобы провести тебя на станцию. Я потом еще долго ненавижу деревню за то, какой она пустой кажется без тебя. Юнги смущенно кивает, уже начиная чувствовать внутри разрастающуюся пустоту. Дома они по очереди принимают горячий душ, а потом, под громкую ругань матери — «Юнги, на улице такой мороз, о чем ты думал, когда водил Хосока по городу?!» — пьют имбирный чай. Хосок, весь распаренный и разомлевший от тепла, тихо грызет печенье и временами шмыгает простывшим носом; Юнги рядом понуро выбирает на ноутбуке фильм для просмотра. Они не разговаривают, упиваясь мягкой тишиной тусклой кухни: Сеул за долгий день их изрядно вымотал. — Тебе понравилось здесь? — спрашивает Юнги приглушенным голосом, ненавидя бессмысленную нотку печали в своем вопросе. Он переводит взгляд с раздражающего зрение экрана на Хосока. Тот выглядит сонным и отчего-то мягким; его щеки еще не остыли от горячего душа. Парень дует на дымящийся напиток и шутливо улыбается: — Конечно. Но по Сеулу скучать не буду. Его волосы все еще мокрые от душа, и Юнги чудится, будто они не седые, а белые. — А в общем? — нерешительно спрашивает он, кое-как заставляя себя не отвести глаза. — Буду ли я скучать? — уточняет Хосок, и Юнги подумывает разлить на себя чай, только чтобы разбавить тяжесть неловкой атмосферы. Он рвано кивает, Хосок мягко улыбается, и в мире становится, примерно, в миллион раз спокойнее, когда звучит простое: — Конечно, я всегда скучаю. Где-то в альтернативной вселенной, где Мин Юнги менее скуп на эмоции и слова, он признается другу, что он тоже скучает, и не просто, а до всяких важных кружочков в календаре и хлопотливых отсчитываний до самого главного дня в году, но, увы и ах!.. Увы и ах, в этой вселенной данный сценарий успешно захлопывается на нервно выскребенном из себя: — Окей. Они выбирают аниме-фильм «Здесь слышен океан» и, устроившись на кровати Хосока, шепотом комментируют весь первый час. Их колени укрыты выцветшим пледом, а возле кровати лежит миска с крекерами; Юнги смотрит внимательно, а Хосок так часто вертится, что в какой-то момент начинает напоминать червяка на грани нервного срыва. У него болит спина. Вполне ожидаемо, если учитывать то, что Юнги цербером гонял его по улицам Сеула, едва ли давая лишней минуты перевести дыхание. Хосок отнекивается, водит плечами и клянется, что боль пустячная, что она сама скоро пройдет, что это просто дискомфорт. — Просто колет. Скоро пройдет, — говорит он. Юнги злится и не слушает его, копошась в чужих вещах и порывисто выуживая одно лекарство за другим. — Это поможет? — Юнги, не надо… — А вот это? — Юнги… — Что тебе поможет?! — Ничего, — робкий, честный ответ. Юнги паршиво от тишины в комнате, а Хосоку и того хуже — парень прокашливается и отводит глаза. — Даже мазь? — спрашивает Юнги через минуту. Он поднимает взгляд и натыкается на чужой, растерянный и капельку испуганный. — Мне бабуля всегда делала мазь, — тихо говорит Хосок. Юнги на это показательно озирается по сторонам. — Извини, Хоба, у меня нет лишней тетушки Джису в шкафу. Твоя спина не оскорбится, если мои грязные пальцы потрогают ее? — О боже, обязательно звучать так мерзко? — удивляется парень, морща носом и криво улыбаясь. Он не сдвигается с места, и у Юнги в голове маяком вспыхивает мысль о том, что хочется положить руку на чужую, намертво вцепившуюся в плед. «Успокойся», хочет сказать тот голос, что постоянно сходит с ума и прёт куда-то не туда. «Успокойся, Хоба, я готов драться со всеми, кто обижает тебя. Думаешь, я позволю самому себе такое?». Слава небесам, этот поток цветочного бреда бывает прерван ворчливым: — Ты сейчас серьезно заставляешь меня умолять тебя раздеться? Хосок долго спорит. Ощутимо долго, если брать в расчет то, какой он, на самом деле, мягкий и неконфликтный человек. А потом, наконец, соглашается — с самым глубоким и недовольным вздохом на свете — отворачивается от Юнги и снимает легкую пижаму, обнажая кривые, крупные мышцы спины. …не то чтобы он не видел друга без одежды. Не то чтобы чувствовал себя неуютно, когда чужой дефект так ощутимо колет глаз. Но Юнги зависает на несколько секунд, разглядывая большой, некрасивый бугор и полностью забывая про мазь в руке. И чувствует абсолютную ненависть к самому себе, когда спереди звучит затравленное: — Ужас, да? — Да нет, — хрипит парень, вздрагивая и прочищая пересохшее горло. Выпускает придурковатую шутку: — Просто вспомнил, что у парней, у которых большой горб, все бывает большим… Смех нестройными клочьями вырывается из чужого горла, звучит сдавленно, а еще очень похоже на утиное кряхтение. У Хосока трясутся плечи от приглушенного хохота, и лицо, закрытое под длинными пальцами, становится пунцовым. Что-то стреляет в сердце Юнги, когда он хочет развернуть друга к себе и поймать неуверенную улыбку. Что-то сильное, будто бы наносящее решающий удар. «Я так сильно буду скучать по нему», мысль ординарная, но почему-то страшно громкая. Юнги чувствует, как неловкий жар паутиной распространяется по его солнечному сплетению, облизывает кончики пальцев и заставляет те мелко затрястись. Хосок не издает совсем никаких звуков, когда происходит первое касание: оно осторожное, филигранное, а еще пышущее тысячами вопросов. «Так можно?» «Тебе не больно?» «Я не перебарщиваю?» Мышцы под пальцами напряженные, и Юнги чувствует, как маленький рой мурашек крадется за его прикосновениями, отдает шероховатостью и волнением чужого тела. Он нерешительно скользит пахучей мазью по лопаткам, вперяясь взглядом в пальцы Хосока, что с щелканием вцепляются в мягкую подушку под собой. — Все в порядке? — вопрос звенит тревогой в густой тишине комнаты. Хосок торопливо кивает, и Юнги, после секундного мешкания, смелее нажимает на бугристые мышцы, втирая недорогую мазь в кожу. Запах лекарства чувствуется остро, крепким слоем ложится на одежду парней, и Юнги слабо улыбается: румяное лето с привычными запахами и звуками вдруг очень неожиданно оказывается у него под носом. Из Хосока вырываются отрывчатые, насильно подавленные вздохи, когда руки поднимаются до усталых плеч — Юнги с особым усердием массирует их, забывая нанести мазь и просто ориентируясь на чужом дыхании. А оно ни к черту. — Хосок. — А? — Ты только предупреди меня, если возбудишься, окей? Я, конечно, понимаю, у тебя особые потребности и всякое такое, но… — Юнги, заткнись, ради бога. Юнги беззвучно хихикает, упиваясь ощущением мелкой дрожи, когда чужие мышцы под руками начинает поттряхивать от глухого смеха. Он рассеянно улыбается, двигаясь от плеч к лопаткам, а потом проходится пальцами по холмистой линии позвоночника, нажимая тихо, почти нежно. — Сейчас как будто лето, — шепчет он, смотря на свою руку, безвольно замершую у чужого затылка. Всего пять или шесть сантиметров — столько ему надо подняться, чтобы пальцами зарыться в копну побелевших волос. — С чего это? — хрипит Хосок, чей голос размазало от накатившего облегчения. — Просто ты пахнешь так же. Я имею в виду, твое лекарство. Одежда постоянно пахнет им, — запинается Юнги после каждой фразы. Он жмурится от того, как остро по позвоночнику хлестит заряд смущения. Хосок долго не отвечает, а потом с тревогой спрашивает: — Это плохо? Полевые цветы, пыль старого дома, румяные пирожные — Хосок пахнет целым летом, той ее теплой частью, когда по вечерам в траве гуляет приятный ветер, а воздух, наконец, разряжается от дневного жара. Хосок пахнет чем-то сладким и спокойным, точно только что распустившиеся лозы жасмина. — Мне нравится этот запах. «Мне нравишься ты». Юнги отчетливо помнит, как Намджун около года назад на перемене налетел на него, вдруг ни с того ни с сего начав рассказывать о девушке и тем самым положив начало «черных дней» друга. Он помнит глупую улыбку и большие глаза Намджуна, и вагон, целое море неадекватных мыслей о том, как она смотрит, как она смеется и как сильно он влюбляется каждый раз. Он помнит маленькие звезды в глазах друга. Он чувствует мерзлый холод расколовшихся планет у себя в груди: Намджун влюбился в свою одноклассницу, а Мин Юнги — в лучшего друга из деревни. Нелепо настолько, что моментально вызывает шквал ужаса — тонкие лозы, что до этого мягко игрались в волосах, окольцовывают шею, а потом тянут с такой мощью, что сил хватает только на сорванный, беспомощный вздох. Господи, блять, не может быть. Он стремительно вскакивает на ноги, и Хосок отрывает лицо от подушки, поднимая на друга растерянный, сонный взгляд. Юнги смотрит на глубокий след от подушки на покрасневшей щеке и чувствует жалкое желание провести по ней пальцем, на секунду взять тепло заморённого тела. — Я спать хочу, — скрипит он не своим голосом, с маниакальной жестокостью срывая все ароматные бутоны, что забились у него между ребер. Как их, оказывается, много. Он летит в свою кровать и ныряет под одеяло, спасаясь не столько от холода, сколько от страшной реалии. Его руки трясутся, и он отчаянно прижимает их к горящей груди, молясь, чтобы абсурдные чувства испарились одним большим, бессмысленным пузырем. — Спокойной ночи, — звучит из другого мира, где греет ласковое солнце. Юнги до слез в глазах хочется туда. Он зарывается лицом в подушку и усилием титанической воли подавляет в себе первый всхлип. В комнате пахнет летом, и Юнги медленно задыхается.