Ангелу не место в грязи

Играть в дурачка Хосоку не впервой. В конце концов, к пятнадцати годам его голова превратилась в нелепое белое пятно, а за плечами окреп мощный, крупный горб. Он привык делать вид, что не замечает долгих взглядов на себе. Он бы улыбнулся, вежливо ответил на все возможные вопросы, будь они доброжелательными. Но в чужих глазах сквозит испуг и брезгливость. Иногда гадливость и отвращение, если это Ханчоль и его компания. — Что же ты натворил в своей прошлой жизни, мальчик? — однажды спрашивает его местный аджосси. Хосоку тогда всего тринадцать, и ему хочется спрятаться от жалостливого взгляда, кое-где граничащего с подозрением. — Прошу прощения? — мальчик тут же кланяется перед мужчиной и с непониманием заглядывает в морщинистое лицо, навечно принявшее загарный оттенок. Аджосси стучит его по горбу и криво улыбается. Хосок, оторопев, крепче сжимает лямку школьной сумки: удар несильный, но чувствуется очень остро. — Говорю, что такого ужасного ты натворил в своей прошлой жизни, что сейчас расплачиваешься собственным здоровьем? Хосок пару раз открывает и закрывает рот, да так и не приходится с достойным ответом. Что ему до Чон Хосока из прошлых жизней? Разве это справедливо, что он отвечает за поступки совершенно незнакомого ему человека? Через несколько месяцев дядя умирает: спотыкается на лестнице, ударяется головой об ребро ступеньки и бывает таков. — Бабуля, а что такого дядя мог сделать в прошлой жизни, что он так бессмысленно умер? — спрашивает Хосок после того, как они с бабушкой навещают родственников усопшего, чтобы дать дань почтения. Бабушка оттягивает его за ухо и ворчит больше не болтать глупостей про умершего человека. Мальчику так и не удается объяснить суть своего искреннего вопроса. …Хосок не любит вспоминать первые годы школы: шестилетнего Хосока хочется обнять, огородить от первых смешков в свою сторону. Ласково объяснить, что он ничем не заслужил тех обидных прозвищ, которые приклеили к нему злые дети. Маленький Хосок не отчаивается, в каждом прохожем ища друга или родственную душу, как он однажды вдохновенно вычитал в сказке. Бабуля устает, пытается быть ему и родителем, и другом, и целым светом, стараясь возместить пустоту в жизни мальчика. Хосок ее любит и каждый день напоминает об этом, всегда в ответ получая грустную улыбку и поспешно скрытые слезы в глазах. В девять лет он знакомится с Мин Юнги. Долго липнет к нему, боясь и плача по ночам, что в один день Юнги таки оттолкнет его, назвав теми грубыми словами, которыми плюются мальчики из деревни. Юнги и вправду сторонится его в первое время, иногда обижая, иногда попросту сторонясь. Хосок не упускает ни одной маленькой детали, но цепляется за все хорошее, что только можно найти в человеке. Лето на его девятое день рождение становится самым счастливым: Мин Юнги становится его лучшим другом. Он больше не скучает один и с трепетом напоминает об этом Юнги. «Ты мой самый-самый лучший друг». Юнги не отвечает, корчит рожицы, словно его сейчас вот-вот вырвет, но долго обнимает Хосока перед отъездом обратно в город; отказывается сцеплять мизинцы в честь статуса «лучших друзей», но бросается на злых мальчишек, когда те хотят обидеть его друга. — Юнги мой лучший друг, знаешь, бабуля? — кичится он бабушке на станции после того, как прощается с Юнги и его мамой. Джису смеется на слова внука и крепко целует того в чумазую макушку. Вбирает худую ладошку в свою и, когда Хосок тут же начинает им весело болтать в воздухе, отводит взгляд на дорогу перед собой, пытаясь сморгнуть непрошенные слезы. Мальчик, не замечая ничего вокруг, хихикает, светит щербатой улыбкой и до самого дома рассказывает о планах на следующее лето. Такой ребенок. Так мало ему нужно для счастья. Годы идут, Хосок становится выше, горб за его плечами тяжелеет, а на голове появляются первые серебряные волосинки. Первая неделя тринадцатого лета становится самой тяжелой, почти невыносимой в жизни мальчика: Юнги вот-вот должен приехать, а Хосока всего коробит от нетерпения. Он подолгу сидит на берегу их с Юнги излюбленного озера, туманным взглядом разглядывая хладную гладь воды, и думает, думает, думает. Скучал ли Юнги скучал по нему так же сильно, как он? Потому что он, Хосок, готов на стенку лезть от тоски. И ведь не хватает простого «лучший друг», чтобы описать всех трепетных чувств, что мягким пледом ложатся на мысли мальчика, стоит только увидеть Юнги. Наверное, он не просто лучший друг, а лучший-лучший. Или лучший-прелучший!.. Или… — Лучший, лучший, лучший, лучший… — глухо бубнит Хосок, спрятав голову между коленями. Легкий ветер уносит его тихий шепот, и тот мирно тонет в стрекотании кузнечиков. Мальчик сидит пару безмолвных минут, слушая, как в листве играют жучки, а потом едва слышно хихикает над глупостью собственных слов. Наверное, такого слова еще не придумали. Хосок зря старается. Пусть пока Юнги будет просто лучшим другом, а потом, когда мир докопается до подходящего определения, Хосок, наконец, успокоится. Он коверкает свой альбом для рисования, сминает чуть ли не все листки с одним и тем же лицом, но все равно стыдливо прячет дрожащие руки в карманах, когда так и не решается в самый главный день подарить другу один из многочисленных рисунков. «Уродство», фыркает внутренний критик, и Хосок яростно соглашается с ним, когда в день встречи пытливо вглядывается в бледноватое лицо друга, что за год разлуки тронула хрупкая кайма… красоты. Еще робкой, не до конца созревшей, но уверенно проглядывающей за мягкими щеками и десноватой, неловкой улыбкой. «Юнги красивый», мелодично щебечут птички в голове, и хосоков пыл остывает, скатывается в маленький шарик смятения, где Хосок — уже смиренно и совершенно растерянно — вновь соглашается. Он не может отвести от Юнги взгляда, но это кажется ему пустячной проблемой. Они взрослеют, Юнги почти догоняет Хосока, его голос приобретает низкий баритон, а взгляд становится острее и вместе с тем непонятнее. Проблема разрастается до устрашающих размеров, когда Хосока начинает мучать бессоница. Нередко он лежит в своей кровати, пытаясь провалиться в сон, и все вглядывается в черный угол комнаты, упрямо наблюдает за тем, как темнота сгущается, принимает причудливые очертания. Воздух в такие ночи плывет от мыслей в голове, что гудят, тревожным роем мчатся прямо под веками, подкидывая абсурдные картинки, где он обнимает Юнги, его лучшего друга, и долго не отпускает, перенимая его тепло, пряный запах… Он думает о том, почему Юнги, наперекор всем своим недостаткам, в глазах Хосока остается красивым. Но он думает не над вопросом, а об объекте своих вопросов, которых вдруг оказывается слишком много, что как-то смущает Хосока. Прекрасное чувство внутри цветет, обрастает стеблями и листвой. Хосок это чувство холит и лелеет, балует долгими разговорами с лучшим другом и перестает как-либо интересоваться его таинственным происхождением. Так ли ему нужны ответы, когда вопросы, в общем-то, не заботят? Легкая, незатейливая мысль, что Юнги в глазах Хосока такой красивый, искристыми пузырьками наполняет голову парня. Это происходит не сразу, а постепенно, и процесс оказывается до того занятным, до того очаровывающим, что Хосок совершенно пропадает в выводах и решениях. Он просто засматривается и, улыбнувшись другу в один ничем не примечательный день, чувствует, как под языком расстаивает очередной кубик сахара. Ему нравится Юнги. Хосок влюблен, и его чувства дышат румяными, мягкими, солнечными цветами. Они носят в себе трепет весеннего ветра, и Хосок с охотой впускает его в свою белую голову, позволяя мыслям кружиться и порхать. Он вдохновенно рисует это, его маленькую любовь, и в смущении прячет робкие рисунки в самом дальнем углу шкафа, только по особым случая позволяя себе представить, как дарит Юнги целый альбом, посвященный ему. В самых смелых мечтах Юнги молча гладит Хосока по щеке, и его большая ладонь громко шуршит по мягкой коже. Улыбка друга пестрит розовым смущением и нежностью, и Хосоку кажется, что у него по венам течет не кровь, а сладкий-сладкий чай, делающий его таким наивным дурачком… — Приехали, мальчики. Парень испуганно вздрагивает, отнимая рассеянный взгляд от окна, где серели высокие здания; Сеул пугает своими габаритами и отчего-то наводит тоску. Он смотрит на маму Юнги, что вела машину, а потом на Юнги самого, всего скуксившегося в самом дальнем углу пассажирских сидений. Под черепом расползается ноющая боль от режущих вопросов. Он понял? Хосок себя чем-то выдал? Юнги теперь гадко от него? «Я спать хочу, спокойной ночи». Вот что Юнги буркнул прямо перед тем, как завернуться в кокон одеяла и больше не высовывать оттуда носа. А на утро превратился в каменную стену. Шарахался от Хосока, чурался и не смотрел на него, проронил едва ли пару-тройку слов за целый день и словно бы ледяной коркой покрылся. Хосок очень явно чувствует отсутствие тепла и откровенно страдает от холода. Мальчик понуро выходит из машины, пытаясь не смотреть друга — все равно тот идет, насупившись и низко опустив голову. Он отворачивается, вперяясь отчаянным взглядом в блестящие, кажущиеся недосягаемыми вышки зданий. Перед глазами начинает рябеть от горького осознания того, какой он, на самом деле, дурак. Люди на перроне толкаются и ворчат, Хосок вяло цепляется за взгляды в толпе, пытаясь думать о чем-то пустячном, что точно не будет давить ему на грудную клетку. В Сеуле холодно, Хосок прозяб до самых костяшек. Тут шумно и людно, почти каждый день пребывания в столице оканчивается тупой головной болью. Здесь много транспорта с крикливыми водителями, так что Хосок с огромным облегчением выдохнет, когда окажется в родной, пустой деревне. И Юнги там не будет. Юнги не будет смеяться, не будет крепко сжимать его за плечи, как делает это, когда они вместе заходят в комнату. Юнги не будет пыхтеть и браниться по пустякам, а потом тихо бубнить под нос что-то придурковатое, вроде «у тебя очень классные рисунки». Юнги не скажет добрых слов, а Хосок не сможет поставить их на почетный пьедестал в груди, заботливо посвященый его стыдливым чувствам. Глаза начинают щипать, и Хосок беспомощно морщит нос, чувствуя, как это больно и сложно — выскрести из сердца то, что ощущалось так ласково и тепло. В конце концов, ни к чему хорошему они, его глупые и робкие надежды, не приведут. Лишь останутся там, намертво вцепившись в ноющее сердце, и будут дальше чахнуть, грубеть и покрываться грязной коркой. Они отяжелеют, и Хосок будет чувствовать боль от них при каждом выдохе. Он действительно дурак, каких еще поискать надо. Бабушка выходит из поезда, долго обнимает Хосока, а потом целую вечность разговаривает с мамой Юнги. Юнги тоже где-то рядом. Он смотрит на бессмысленные таблоиды на стенах станции, прячет руки в карманах, и Хосоку кажется, что они никогда и не были знакомы. Неужели он понял? Прощание выходит скомканным и откровенно идиотским: они не пытаются заполнить гнусавую тишину, Юнги сухо отводит глаза, а Хосок до смерти боится взглянуть в упор, обязательно наткнувшись на отвращение. Точно понял. Натянув мертвую улыбку, он последний раз машет рукой на прощание и заходит в поезд. Улыбка сползает с лица, стекает грязной лужицей прямо в напряженное от слез горло. Горб привычно давит на плечи, кажется отвратительно тяжелым вкупе с дорожной сумкой. Бабушка рядом спрашивает про впечатления, и Хосок не может поверить в то, что звонкий голос, бодро отвечающий на вопросы, принадлежит ему. Они находят свои места, бабушка садится, Хосок на автомате складывает свою сумку в отсек ручной клади и только собирается сесть, как тяжелая рука крепко хватает его за предплечье. Хосок вздрагивает и покрывается роем мурашек, когда, обернувшись, видит запыхавшегося Юнги. Тук-тук-тук-тук. Сердце заходится в нездоровом темпе, ладони мгновенно покрываются слоем пота, горло сводит от неестественно серьезного взгляда Юнги. — Юнги, что случилось? — Я… Мы можем поговорить? — почему-то испуганным шепотом спрашивает тот. Хосок в смятении кивает, просит бабушку подождать и, найдя наименее людный уголок в коридоре поезда, тянет было друга за собой, но боязливо замирает, так и не решившись взять Юнги за запястье. Поэтому просто идет, слыша, как парень следует за ним. — Хосок, господи, извини, — выпаливает Юнги в ту же секунду, как они остаются наедине. — Извини, что я весь день вел себя как идиот и даже не смог нормально попрощаться. Я просто… Я просто не знал, что делать, чтобы ты остался. Я так сильно буду скучать по тебе. Колокольчики звенят, цветы благоухают, сердце бьется в нестройном темпе и обещает еще долго не успокаиваться. Хосок часто кивает, пытаясь сморгнуть слезы облегчения, и не может поверить, что он такой зелёненький и глупый — Я думал, что сделал что-то не так… — Что? Ты?! Это мне стоит извиняться. Хосок не спорит — он впитывает в себя каждое слово, наобум выстреливающее из Юнги, и чувствует, как хватка между ребер ослабевает, теряют свою мощь. — Мы можем попрощаться по-человечески? — надорвавшимся голосом умоляет Юнги. Хосок не отказывается, а потом потерянно улыбается, когда худые руки обвивают его плечи. Снежный ком между ребер, что с самого утра мучал и грыз внутренности, стремительно тает, грозится вылиться в непрерывный, бурлящий поток. Ох, он, кажется, очень сильно хочет плакать. — Все в порядке, — сипит Хосок, и тоже обнимает друга, самого лучшего друга на свете. Объятия Юнги мягкие, и Хосок пытается не думать о том, что это заслуга не пуховика, в котором друг похож на пингвина, а Юнги самого. Он чувствует трогательную нежность, и совершенно ничего не может сделать с этим, когда отрывается от друга и стыдливо смеется на удивленный взгляд. — Я тоже буду очень скучать, — неловко объясняет он свои слезы. Юнги ничего не говорит, считая себя виноватым за потрепанные нервы друга. Они прощаются во второй раз, и прощание вновь выходит скомканным, но на этот раз радостным и сумбурным, приправленным горячими обещаниями встретиться как можно поскорее. — Хосок-а, накинь на плечи плед, тут продувает, — говорит бабушка, когда он возвращается покрасневшим и счастливым. Хосок послушно забирает плед, смотрит из окна и активно машет рукой, когда замечает друга, вышедшего на станцию. Юнги машет до тех пор, пока поезд окончательно не отъезжает от станции. Хосок улыбается, а потом, посетив туалет, достает из-за пазухи изрядно помявшийся листок бумаги, что весь день обжигал грудную клетку и так и просился наружу. Он осторожно приглаживает углы и рассеянно всматривается в простой рисунок, гадая, понял бы Юнги. Это ведь ничего, Хосок часто рисует, а тут просто Хосок и Юнги. Друзья. Он может подарить его следующим летом, когда Юнги приедет на каникулы. Он может сказать, что нарисовал это «просто так, от безделия». Последний раз посмотрев на рисунок, Хосок прячет его во внутренний карман пуховика. Листок греет сердце сквозь многочисленные слои одежды, носит в себе маленькое тепло больших чувств. Да, он, наверное, подарит его следующим же летом и соврет еще очень-очень много раз. В конце концов, играть в дурачка Хосоку не впервой.