Ангелу не место в грязи

Хосоку хватает трех секунд, чтобы понять, что он натворил. — Отличная идея, Хосок! Почему бы всем не написать такое эссе? Весь класс слышал? Домашнее задание на следующий класс — написать эссе-анализ по пройденным главам последнего произведения. Учительница дарит ему ободряющую улыбку, мол, молодец, а Хосок с хрустом выпрямляется — насколько это позволяет горб — и подается как можно вперед, чтобы хоть как-то отдалиться от ручки, которой Ханчоль давит ему на спину. Уже дома он обнаружит два жирных пятна, оставшихся от чернил. — Идиот, — тихо шипят ему на ухо, когда учительница отворачивается. Хосок и сам знает. Собирается он домой, как всегда, в быстром и нервном темпе. Только на этот раз руки охватывает глупая дрожь, из-за чего все вещи падают на пол. …и это происходит определенно не по заслуге Ханчоля, с силой задевающего его за плечо. — Осторожно, Хосок-и, — елейным голосом тянет он за спиной. Хосок сглатывает, пихает все в поношенную сумку и вихрем вылетает из классной комнаты. …когда он чуть ли не кубарем катится по пыльной земле, в конце ударяясь о стену здания, Хосоку еще кажется, что он может спастись. И самым жалким, пожалуй, является именно это. Не то, что его уже сто лет избивают где-то в подворотнях. Не то, что ему любят тыкать в лицо кошмарность его дефекта. А то, что каждый чертов раз все его внутренности штормит от глупого желания воззвать обидчиков к совести. — Когда ты уже заткнешься, уродец? …или хотя бы к милосердию. — Ты не понимаешь, что у всех нас, в отличие от тебя, есть жизнь помимо учебы, а? Выпросил домашку, теперь радуешься, что будет чем занять себя, когда будешь, как всегда, торчать в своей берлоге. А о ком-то другом, кроме себя, подумал, говнюк? Раны на ладонях пекут от подтаявшего снега, когда Хосок хочет принять менее загнанную позу. — Я не… Я не специально, клянусь… — он пытается звучать не так испуганно, не так убого. Пытается встать, защититься. Так сильно и много пытается. И слишком поздно замечает, как ноздри Джихуна, правой руки Ханчоля, в ярости вздуваются. Верный знак приближающегося удара — висок ошпаривает от крепкого кулака. Его незамедлительно начинает мутить, и Хосок беспомощно жмурится, не в силах подняться на ноги. Он хватается за горящую щеку, мечтая скукожиться до размера пылинки, стать невидимым, никем не замеченным. Кто-то сильно пинает его в спину, прямо в одно из вечно ноющих точек, и он задушенно хрипит, падая ничком вперед. — Вставай, уродец. Хосок бросает какие-либо попытки убежать. Кусает губы, до крови исцарапывает ладони, но не позволяет и звуку вырваться из горла, что перекосило от клокочущей обиды на целый свет. — Правда тошно на тебя смотреть, даже девочки отбиваются, а ты — нет, — запыхавшись, возмущается Ханчоль, и его дружки с охотой подхватывают злой гогот. «Вы и девушек бьете?», затравленно думает Хосок, в упор смотря на асфальт под собой. Колени жалобно ноют от долгого сидения на них, а спина горит от истошных ударов. Он чувствует себя серым, истоптанным снегом, и ему хочется раствориться вместе с ним. — Так это же делает его парень, ну, этот мелкий, Юнги, — хихикает кто-то. — Охуеть, я каждый раз забываю, что наш Хосок-и еще и пидор, — кривится Ханчоль, еще пару десятков раз лупит Хосока по ребрам, а потом, устав, уходит, не забыв напоследок бросить школьную сумку парня в мусорный бак. Аллилуйя, Хосок таки доживет до ночи. Мальчик еще около десяти минут сидит на коленях, чувствуя, как школьные штаны пропитываются холодным снегом, а в голове становится совсем пусто и глухо — апатия оказывается внезапной, но не то чтобы не долгожданной. Мысли, что еще недавно громыхали и грозились обрушиться на несчастную нервную систему, стыдливо замолкают. Остается лишь одна, самая горькая на вкус. «Это никогда не закончится» Снег под ногами грязный и местами бурой от ссадин на ладонях. Маленькая слеза, капнувшая с носа, быстро пропадает из виду.

***

В глубине души, он надеется, что Юнги все же не возьмет трубку. — Юнги-я, с днем рождения! — пищит Хосок, как только на экране, сквозь пиксели и помехи, показывается лицо друга. Небольшая улыбка трогает губы Юнги. — А я уже думал, что ты забыл, — ворчит парень, неловко ероша волосы. Стекло внутри немного оттаивает, смягчается под пряным ароматом робко зацветших полей. Хосок мелко хихикает, тихо отвечая: — Это просто невозможно. Бабуля даже яккву приготовила в честь твоего дня рождения, мы тут за тебя отмечаем, Юнги, — и пихает в камеру тарелку с пряностями, — вот, видишь? — Тогда я должен загадать желание, — важничает парень, и Хосок с готовностью протягивает сладость вперед. — Только праздничной свечи у меня нет, — сжимает он губы. Юнги лишь отмахивается, а потом дует на экран. Хосок не может сдержать маленького смеха, когда откусывает от якквы небольшой кусок. — С днем рождения, — мычит он, стараясь игнорировать маленький прямоугольник, где мелькает его изображние с лошадиной улыбкой и палеными волосами. У Юнги в глазах сквозит что-то теплое, незатейливое — щеки Хосока плывут от довольного румянца. — Хосок? — Да? — Что с твоим лбом? Ощущение легкости пропадает за смехотворное количество секунд — голову словно бы ледяной водой ошпаривает. — А что не так? — оживленно спрашивает парень, потирая несчастный лоб и силой воли удерживая себя от того, чтобы не зажмуриться от болезненных ощущений. — Прямо над бровью. Там как будто синяк, который ты пытался скрыть, — голос Юнги садится, немного скрипит от едких ноток тревоги в нем. — А… это! — Хосок включает любимый режим дурачка. — Это вчера произошло. У меня в руке книга была, я читал ее, а она такая интересная была, Юнги, я оторваться не мог! Шел, читал, даже и не заметил, как подошел к двери. Так и ударился об косяк, представляешь? Бабушка так разозлилась, хотела отобрать книгу, говорит, даже дома спокойно сидеть не могу — обязательно голову себе разобью! Но она уже почти не болит, мы сразу приложили лед, и… — Хосок, ты не об дверь ударился. Он запинается и глухо замирает: у Юнги теперь взгляд усталый, словно бы выжатый. В груди мучительно жжет: он портит праздник лучшего друга. — Об дверь. — Нет, это парни тебя так. За что они это сделали? Скорее, по какой идиотской причине, понятной только им, они это сделали? — Я об дверь ударился, — упрямо повторяет он, сам не зная почему, не в состоянии справиться с мыслью, что он действительно такой убогий и немощный. Ханчоль, каким бы противным не был, все же иногда, наверное, прав. Юнги какое-то время ничего не говорит, и молчание между ними сгущается, неозвученные переживания накладываются друг на друга, воздух становится шероховатым и колючим… …и только Хосок хочет разбавить тошнотворную тишину своими ребяческими шутками, как Юнги тихо, с бессильной мольбой в голосе вопрошает: — Как они смеют? Ты же такой… добрый. Как к тебе можно относиться грубо? Мне даже за себя не столько обидно, сколько за тебя. Я не хочу… Я не знаю, что мне делать, чтобы ты перестал из-за них чувствовать себя плохо. Мальчик вздрагивает и больно кусает себя за щеку: в груди опасливо печет. — Все в порядке, Юнги, ты ничего не должен… — Но я хочу. Хосок не может что-либо сказать в ответ: день рождение друга кажется ему безнадежно испорченным. — Все в порядке, — с нажимом повторяет он, стараясь не столько Юнги, сколько себя убедить в этой нехитрой лжи. Берет с тумбочки лист бумаги, который все не решался показать другу, и пытается перевести тему: — Лучше скажи, как тебе мой подарок. Он показывает рисунок, где нарисованы девятилетние Хосок и Юнги. — Ты здесь похож на раздраженного гнома, поэтому я рисовал именно с этой фотографии, — комментирует Хосок подарок чуть дрожащим голосом. Боится взглянуть на Юнги и наткнуться на точно недоуменный взгляд. Это не слишком? Он не понял? — Вот поэтому я и хочу, — звучит тихо и почти шепотом. Хосок поворачивает голову и смотрит на безрадостную улыбку друга. Между ребер ухает очередной груз — Юнги очень-очень красивый, его хочется рисовать и рисовать. — Юнги… — Разве ты… Разве ты не хотел бы того же самого ради меня? То, каким открытым отчаянием пропитан вопрос друга, застает Хосока врасплох: неужели он действительно так важен для Юнги? От этой мысли бабочки в груди вспархивают с новой силой — Хосоку дурно от того, что разом приходится усмирить сразу тысячи безмозглых созданий. — Конечно, Юнги, — потерянно бормочет мальчик, и его щеки еще долго горят нелепым оттенком красного.

***

Телефон в руке горячий: это заслуга не долгого разговора, а напряженных пальцев, временами грозивших раздавить девайс. Юнги молчит минуту-две, пусто смотря на черный экран, откуда еще совсем недавно улыбался Хосок, а потом грузно выдыхает. Первым разрезает тишину смачный шлепок по лбу, вторым — недовольное шипение: — Идиот! «Разве ты не хотел бы того же самого ради меня?» — Идиот, идиот, идиот!.. — скулит мальчик уже в подушку, поначалу пряча лицо, потом голову, а под конец — свое покалеченное, тут и там перебинтованное сердце, с таким жалким отчаянием выпытывающего невозможные знаки внимания. «Разве ты не хотел бы того же самого ради меня?» «Я для тебя значу столько же, сколько и ты для меня, Хоба? Потому что ты для меня значишь слишком много» Юнги этих вещей Хосоку не скажет — он их закупорит глубоко внутри, ближе всего к сердцу, а потом, на праздничном ужине того же дня, попросит родителей записать его на тхэквондо.