Ангелу не место в грязи

Юнги уже шестнадцать, он перерос маму, обзавелся — наконец-то! — крепким голосом, пару месяцев как посещает уроки тхэквондо и больше не чувствует себя вечно ноющим ребенком. Он представитель взрослых, вот так-то. Так Юнги думает, когда в первый же день приезда в деревню весьма вальяжно преграждает Ханчолю путь. — Юнги, блять, что ты делаешь? — мелким шепотом паникует Хосок, вцепляясь другу в запястье и пытаясь оттянуть того в сторону. Юнги очень по-возрослому цыкает, успокаивающе взмахивает ладонью — мол, все путем, взрослые сами разберутся, Хосок-и — и даже выпускает отеческий смешок, когда видит, как глаза друга округляются от ужаса. «Славный малый», смеется внутренний старик Юнги, который всё повидал в своей жизни. Не знает же Хосок, что он аж шесть месяцев ходил на тхэквондо и сейчас его навыки выросли примерно до уровня Оямы Масутацу. У Юнги план нехитрый, легонький — наподдать Хончолю, чтобы мало не показалось, пригрозить всем парням, чтобы не трогали Хосока, и, ну, возможно, еще не точно, как один из альтернативных исходов событий!.. …впечатлить Хосока. Запомниться ему не только как друг, а чуть больше, на самую малость, ровно настолько, насколько Юнги может себе позволить — как герой, спасший от обидчиков. У Юнги план великолепный, гладкий и без пробелов, готовый к примению как по-писаному, поэтому он очень сильно удивляется, когда проезжается по лицу Ханчоля, а тот, вместо того чтобы драматично упасть, смотрит на него, смеется хрипло, потирая чуть покрасневшую челюсть, а потом взмахивает кулаком и… Юнги видит облака, солнце, пару встревоженных ворон, взметнувшихся в небо, а потом — мириады звезд, когда грохается затылком об землю. — Ох, — срывается с губ весьма красноречиво. Лучезарное небо вдруг исчезает из виду — это парни склонились над ним и гогочут, не позволяя встать на ноги. — Ну же, Юнги, покажи чему ты научился, мы ждем, — глумится Ханчоль. Злость внутри поднимается вялыми, неуверенными волнами — она немного запаздывает на фоне сконфуженности и непонимания: его правда только что толкнули на землю? Юнги хмурится и пытается сбросить с груди грязную подошву, которой Ханчоль придавил его к земле. Где-то на фоне звучит несчастный голос Хосока, просящего парней отпустить друга, и победоносный колокольчик ярости наконец оглушает мысли Юнги. Он наконец вспоминает, что ему всего шестнадцать и никакой он, к черту, не взрослый, с чего вообще он так решил?! …домой парни возвращаются в гудящей тишине. Юнги чувствует на себе частые взгляды Хосока и упрямо смотрит прямо перед собой, игнорируя волнение друга: он так чертовски зол. Ему хочется отмотать время назад, поймать себя, безмозглого идиота, наезжающего на Ханчоля, и хорошенько треснуть по черепу, где вроде бы должен храниться мозг (возможно, Намджун прав и у него действительно нет извилин), чтобы держал язык за зубами. У него саднит в плечах и ребрах, куда попадали парни, но сильнее всего бухтит в солнечном сплетении, очень близко к сердцу: все внутри Юнги обливается кровью от щемящего чувства позора. Ага, герой, лучше и не скажешь! И как он кичился — тхэквондо, аж шесть месяцев подготовки!.. — Идиот, — слетает с губ тихим шипением. Оно звучит отчаянно и, о господи, так плаксиво. Маленькое слово быстро тонет в вечернем гудении стрекоз, но чуткий слух Хосока все равно цепляется за него. Парень останавливается прямо перед Юнги и беспокойно заглядывает в его помятое лицо, всё обсыпанное ссадинами. — Я это уже сто лет говорю, — говорит Хосок хриплым, уставшим голосом. Он чуть наклоняет голову, чтобы поймать затравленный взгляд друга, и измученно взмахивает худыми руками: — Ханчоль — идиот. — Я это не о нем, а о себе, — еще тише произносит Юнги, смотря на пару блеклых царапин на костяшках друга. — Так я им дал только больше причин издеваться над тобой… Хосок фыркает и даже позволяет себе коротко рассмеяться — красивый, летний звук. Юнги поднимает недоуменный взгляд и мотает головой: мол, не так уж и много смешного. — Ты сильно драматизируешь, если волнуешься за меня, Юнги-я. К тебе они пристанут, это да, а что насчет меня… — на губах друга возникает маленькая, гаденькая улыбка: — Я, конечно, вообще не рад, что тебя отмудохали, но… — Эй, я отбивался! Тоже дрался! — Да, конечно, — хихикает парень, — своими глазами увидел, как ты дрался. Но я не об этом, а о том… Хосок на секунду замирает, поднимая взгляд на спокойное небо. Юнги в упор смотрит в его лицо, подло пользуясь задумчивостью друга: он нагло крадет крупицы мгновений, когда вот так беззаботно может любоваться красотой Хосока. Седые волосы, ставшие почти белыми, окаймляют голову мальчика, кажутся причудливым нимбом в свете ярких лучей солнца; Юнги хочется хоть раз без зазрения совести провести меж светлых прядей пальцами, рассекая длину и гладя, гладя, гладя… — Ты взял удар на себя, вот что я хотел сказать, — тихий голос Хосока вывозит его из розовых мыслей, и Юнги суетливо отводит взгляд. — Теперь парни не будут так часто лезть ко мне. Шестеренки в голове парня грохочут и трезвонят, крутятся в неправильные стороны и приводят к минутному хаосу. Юнги хлопает глазами, ища ответы в нехитрой фразе друга, а потом поднимает глаза на розовеющий закат, и кавардак мыслей со звоном исчезает. «Получилось», улыбаются ему солнце и облака, и Юнги в благоговейной тишине складывает буквы в слова, а слова — в предложения. «Я всё же твой герой, да?», так и норовится спросить, но Юнги лишь хмуро кивает Хосоку, мол, не проблема, и до самого дома давит сварливую, победоносную улыбку. Нет, всё-таки он уже взрослый: его план удался на ура.