Ангелу не место в грязи

В одни дни у Хосока всё хорошо, и ему почти ничего не хочется поменять в жизни. А в иные — всё плохо, и ему хочется пройтись точёным ножом по спине, аккуратно срезать кожу и мышцы и окунуть голую руку в кишу костей. Сгрести как можно больше и там же разломать их, внимательно наблюдая за тем, чтобы ни одна не уцелела, чтобы абсолютно все превратились в груду опилок. А потом вернуть мышцы на место, подправить сморщившуюся кожу и наконец-таки пойти спать. Но у Хосока нет такой роскоши. У него есть постоянная вялость в конечностях и контрастно бурлящая, непрекращающаяся боль за плечами, словно еще чуть-чуть — и небо расколется надвое, обрушиваясь прямо на его усталую, горбатую спину. В одни дни Хосок верит, что все будет хорошо: тогда он охотно ест, внимательно изучает учебники, уже потом в школе штурмуя учителей вопросами, а после уроков радостно бежит домой, чтобы созвониться с лучшим другом, Юнги. А в иные — не спит до утра, впиваясь в подушку под собой и моля Бога дать ему перерыв, сделать боль не такой яркой. Он вяло просыпается к двум часам дня, заталкивает в горло куриный бульон и честно пытается звучать бодро, когда бабушка с тревогой трет его по напряженным плечам, спрашивая, как он себя чувствует. «Все хорошо, бабуля, мне уже лучше», улыбается он женщине и делает вид, что не замечает крупных слезинок в уголках ее посеревших глаз. В такие дни он не выходит из комнаты, питается очень слабо и долго-долго лежит в кровати, зная, что чудеса — это чушь, что горб накрепко вцепился в него и вряд ли когда-нибудь отпустит. Он скоблит ногтями по груди, подушечками пальцев чувствуя, как под ними громыхает пожар, как мысли, точно копошащие в грязи черви, липнут к легким, не позволяя вдохнуть на полную грудь. Ему никогда не станет лучше, только хуже. И Хосоку бы закричать, завыть, заплакать, на худой конец, чтобы этот неприятный жар перестал давить на горло, но буря внутри обрушивается на него удивительно тихо, заключая тело в боль, а мысли — в оковы. Таких дней невозможно избегать.

***

Юнги знает, что некоторые дни просто бывают плохими. Им не обязательно отличаться паршивой погодой или замечаниями родителей. Все может быть идеальным, но день тотчас покроется воображаемыми тучками, если твоему близкому плохо. Лоб Хосока блестит от мелкой испарины, а на губах алеют мелкие трещинки. Его сон явно не отличается крепкостью — парень то и дело вздрагивает, и Юнги может видеть, как каждый раз его длинные ресницы в беспокойстве трепещут. Боли в спине сегодня приковали Хосока к кровати. Юнги пришел часом ранее и растерялся, когда бабушка парня тихо сказала: — Он то и дело просыпался ночью, только под утро смог заснуть. Я позвоню вам домой, когда он проснется, хорошо, сынок? — Не надо звонить, тетя Джису, я подожду прямо здесь, — говорит Юнги, ожидая, чтобы женщина пропустила его внутрь. Но та не сдвигается с места. — Сынок, ты понимаешь, Хосок… Он не любит, когда он болеет. И каждый раз просит, чтобы я тебя не пускала к нему. Ему не хочется, чтобы кто-то видел его таким. Будь воля Хосока, он бы и меня не пускал к себе в комнату в такие дни, — Джису улыбается, но улыбка у нее печальная, поблекшая от беспомощности. — Я знаю, тетя Джису, он и мне говорил это, но… — мальчик вздыхает, не зная как выразить мысли в более четком ключе. — Я уверен, Хосок будет очень рад, если он увидит, что не только вы, но и я волнуюсь за него. Он может дуться на меня, но я хочу поддержать его, правда этого хочу. Он робко сжимает губы, слыша в собственном голосе непрошенные нотки отчаяния. Соберись, Мин Юнги, никаких соплей — по крайней мере, не перед бабушкой Хосока! — Ох, Юнги-я, — тетя Джису рассеянно смахивает с глаз слезы, обнимая зардевшегося парня и пропуская его внутрь. Бормочет под нос осипшим голосом: — Что бы Хосок делал без тебя… И вот Юнги уже как час сидит, наблюдая за своим другом. Хосок красив, и ни одна болезнь в мире не отнимет того чуда, которым наполнена его душа и сердце. Его заметно осунувшееся лицо бледно, измучено монстром, что медленно пожирает его организм. «Проклятый горб», возникает сухая мысль, ставшая частым гостем в голове Юнги, и парень тихо подходит к кровати друга. Хосок никогда не говорит, когда ему больно. Его выдают трясущиеся руки, ломающиеся от спазмов губы и редкие слезы под веками, но голос — никогда. Он говорит, что ему нездоровится, а потом пропадает на пару дней, не позволяя Юнги навещать его. А когда возвращается, оттенок его кожи бывает на тон бледнее, а тело — на пару килограммов хилее. Его голос звучит тише обычного, словно ему нужно время, чтобы восстановить силы, а взгляд… Глаза его выдают с потрохами. Они молча разговаривают, стреляют без ружья и молят о покое. Его молодое тело устает, ломается, и Юнги иногда сильнее обычного обнимает друга, так сильно надеясь, что так сможет забрать хотя бы частичку его мук. — Пусть твоя боль станет моей, — шептал дедушка Хван каждый раз, когда шестилетний Юнги заболевал. Он сидел у постели простудившегося внука, сторожил его сон и читал молитвы над головой мальчика. Маленький Юнги слышал сквозь лихорадку, как дедушка произносит странную фразу, и никогда не понимал ее: как можно хотеть забрать чужую боль? Сейчас он понимает его. Он слышит голос покойного дедушки, скользя взглядом по напряженным даже во сне бровям. «Какие сны тебе снятся, Хосок-а? Если это кошмар, пусть он закончится и забудется, не оставив и следа в твоих воспоминаниях. Если это хороший сон, пусть он продлится как можно дольше и запомнится тебе» Парень что-то хрипит сквозь тревожную дрему, и Юнги не думает ни о чем, когда берет его за руку. Прикрывает глаза, не в состоянии сдержать тоскливого вздоха: кожа Хосока натянулась от худобы и стала чувствительно горячей — его лихорадит от болей в горбу. Вновь открывает глаза, часто моргая и как можно глубже заталкивая почерневшие от ужаса мысли: Хосок сильный, что бы ни случилось, он справится. — Пусть твоя боль станет моей, — взмаливается он в глухой тишине… сам не знаем кому. Бог или кто еще там в ответе за человеческие страдания — на Хосока достаточно, он еще сто лет назад достиг своего лимита. Дыхание друга тяжелое, сиплое, и Хосок кажется Юнги одинокой скалой на берегу буйствующего моря. Волны тешут камень, бьют с беспощадностью, позволяя воде и времени забирать свое — жизнь. Скала не бьется в ответ — лишь беззвучно разрушается, упиваясь короткими мгновениями мира, пока солнце любит и греет. Ресницы Хосока, слипшиеся из-за слез, пару раз вздрагивают, прежде чем парень медленно открывает воспаленные веки. — Эй, привет, — говорит Юнги слабым шепотом, словно бы боясь потревожить дрему чудища, затаившегося у Хосока за плечами. Не отпускает чужую руку — лишь сильнее обхватывает тонкое запястье. — Привет, — хрипит парень в ответ, пытаясь встать. Юнги цокает языком и несильно стукает по хлипкой груди, заставляя друга лечь обратно. Тот кряхтит и тут же принимается ворчать: — Юнги, не стоило приходить, я сейчас как овощ… — Господи, заткнись, я не ради тебя приехал, просто дома было скучно, понятно? Хосок в бессилии откидывается на взмокшую от пота подушку и смотрит куда-то в сторону, не на друга. Угрюмый взгляд скользит по серому потолку, тщетно пытается скрыть злость на весь белый свет. Юнги тоже молчит, отворачиваясь и не пытаясь разговорить парня. За окном начинает мелко кропить, отчего комната наполняется робким, еще не окрепшим запахом озона. Волны рушатся на скалы, бьют без милосердия и жалости, но летний дождь ласкает и обещает солнце. Юнги знает, что после плохих дней настают хорошие, потому терпеливо ждет вместе с Хосоком. Рука остается в руке.