Ангелу не место в грязи

Юнги не может назвать точного момента, когда он на это решился. Возможно, то было одним из тех импульсивных поступков, что давным-давно пропитались безнадежностью: уроки тхэквондо; обрывистые, нервные комплименты; взгляды — о, как много взглядов — у Мин Юнги богатый запас неловких моментов. Или, возможно, то было семенем досады, созревшим у него в груди; что-то маленькое и отчаянное, вроде глупой попытки что-то доказать. Что он рядом, что он не оставит одного, что они… вместе. Юнги спотыкается об разбитый асфальт и тихо чертыхается, чуть не рухнув коленями в грязную лужу. Он выпрямляется, переводит спертое дыхание и долго-долго выдыхает, выпуская весь воздух из напряженной груди. Внутри все гудит от беспокойства, переливается маленькими и большими страхами. Он поднимает взгляд ввысь, на тусклые звезды Сеула. Небо слабо мерцает ему в ответ, словно бы потешается. «Идиот», долетает до него шепот облаков. Нет, он не хочет думать о своем решении в таком обреченном ключе. Нет, это просто… Просто подростковая глупость. Что-то безрассудное и не носящее в себе никакого значения. Он знает, что так объяснится перед родителями. Перед Хосоком тоже, если тот его не поймет. Парень пару раз моргает созвездиям, словно бы те могут помочь его глупому сердцу, что так жалобно сжалось от последней мысли. «У нас для тебя ничего нет», разводят они руками, прячась за облаками. Его костяшки мелко трясутся, когда он стучится в дверь. Младший брат радостно приветствует его, а потом лицо того меняется, и Юнги почти смешно, если бы не так страшно. Паника накрывает неторопливо, словно бы в тошнотворно-замедленной съемке: вот он медленно снимает обувь, медленно кидает рюкзак куда-то на пол и медленно шагает в сторону кухни, где родители уже начали ужинать. Он стоит там целую вечность, в тишине и ужасе своих мыслей, прежде чем родители замечают его. Его губы двигаются, слова вылетают изо рта, а сцепленные пальцы за спиной с обречением царапают кожу ладоней. Гул в ушах растет и растет, пока его не прерывает злой бас отца. — О чем ты думал, когда делал это, Юнги?

***

Юнги всего семнадцать, и ему кажется, что ему явилось восьмое чудо света. Он наблюдает за ним. Издалека, чуть ли на за деревом прячась, позорно приседая каждый раз, когда Хосок поворачивается. Под ногами друга белеют прелестные, полностью иссохшие лепестки сакуры, теплый ветер треплет ему волосы, и Юнги тихо матюкается, пытаясь избавиться от образа смущающейся школьницы, что втихаря наблюдает за предметом своего воздыхания. Белые — теперь у Хосока уже полностью белые волосы, без единой темной волосинки. Ни одного намека на то, что когда-то те были смоляно-черными: голова друга теперь буквально светится. Он переносит какие-то ящики у себя на крыльце дома, и Юнги гаденько хихикает, когда видит, как Хосок раздраженно кидает один из них на ступеньки. Доказательств у него нет, но он уверен, что друг сейчас шепотом матюкается себе под нос. Грубая кора царапает кожу ладоней, но Юнги вцепляется в нее всей силой, когда Хосок, оторвавшись от своего дела, выпрямляется и настороженно оборачивается на группу мальчишек, проходящих мимо дома. Его грубый, горбатый силуэт напряженно замирает, следя за оравой детей — те точно безобидны, но парень уже достаточно намучался с постоянными насмешками и травлей, чтобы так просто закрыть на все глаза. Все внутри Юнги высыхает, когда Хосок, засуетившись, кидается внутрь дома, а вылезает уже с кепкой на голове. Ткань на ней поблекшая, местами — совсем облезшая. Юнги смотрит на кепку, кепка — он знает, он чувствует — смотрит в ответ. Она ухмыляется, подмигивает, машет со своего трона, и что-то заставляет Юнги осторожно тронуть кепку и у себя на голове. На секунду пальцы вцепляются в козырек, и парень представляет, как сдергивает свою, а потом — хосокову. Ноги сами несут его в сторону покоренившегося дома. Походка нервная, дерганная, и Юнги чувствует, как у него на скулах расцветает красный жар, исходящий откуда-то из груди. У этого огня блеклый, неуверенный голос мальчишки, пугливо спрашивающего, не видны ли его «странные» волосы из-под головного убора. Его спина мгновенно покрывается слоем пота, когда Хосок, услышав беспокойный топот, оборачивается в сторону шума, ожидая увидеть злых мальчишек с ядом под языком. Юнги пытается не думать о том, какое у него, должно быть, красное лицо. Затылок неожиданно обдает порывом ветра: его холодит от выступивших капелек пота. Возможно, одному Мин Юнги сейчас очень страшно, но он этого, конечно же, не покажет. Глаза Хосока становятся мультяшно-большими от удивления и радости, и сердце Юнги восторженно скачет от этой картины. Он скучал, скучал, скучал. Хосок успевает коротко рассмеяться, раскинуть руки для объятий — Юнги обязательно вернется к ним попозже — и испуганно втянуть голову в плечи, когда друг взмахивает рукой. Секунда — и кепка Хосока летит на сорную траву; потревоженные кузнечики испуганно отскакивают в разные стороны. Абсолютно белые, потерявшие весь свой цвет волосы, освободившись, благодарно играются на ветру, и внутренности Юнги скручиваются в тугой узел от выражения страха на лице лучшего друга. — Юнги, что ты?.. Хосок не успевает довести мысль до конца — Юнги стягивает и свою кепку, но от ужаса забывает ее бросить. Так и стоит, вцепившись в нее и дыша через раз; хватка сильная, отяжелевшая от почти что детского отчаяния: он так сильно надеется, что из всех возможных реакций, у Хосока будет самая мягкая. Господи, он так хочет этого. — Ты покрасился, — говорит Хосок так тихо, что его слышат цикады да парень перед домом. Но этого оказывается достаточно, чтобы Юнги маленько вздохнул: все… в порядке. Хосок звучит не враждебно, его слова намного лучше папиных. — Да. Мучительно-долго он смотрит на свои ноги, боясь поднять взгляда, чувствуя лишь противный жар на щеках, а потом… — Я бы хотел сказать, что ты похож на клоуна, но… Юнги вскидывает голову, и лето наконец наступает. Солцне дарит ему первую улыбку — не ту, которая обжигает, а ласковую, трепетную; у Юнги между ребер щекочет от этого незатейливого тепла, и в ушах гудит от смешинок под самым языком. — Но ты не можешь, да? — кривая улыбка лезет ему на лицо, иссушает все волны волнения; те покорно поддаются, опадают. — Не можешь, потому что я выгляжу как ты. Он говорит это, признается. Косвенным, совершенно придурковатым путем, но признается: да, он поэтому покрасился в белый, поэтому не спросил и не предупредил никого. Все ради этого момента и тихого, греющего чувства внутри, когда Хосок деланно-угрюмо вытирает свою пыльную кепку, а потом, не выдержав, лезет с объятиями. Маленький Юнги обниматься не любил, просто на дух переносил; с возрастом его терпения не увеличилось, но вот зато всяких странных чувств стало больше раз в тысячу. От того теперь Юнги, такой большой и вроде бы взрослый, становится таким несчастным, стоит Хосоку обнять его: его душа переживает кризис и дилемму — самую настоящую трагедию! Вот ведь, обниматься он до сих пор не любит, но на хосоковы прикосновения он падок, слаб, да и вообще, где-то около его сердце кочует больно крикливый фанат хосоковых объятий, взглядов, улыбок… — Мы теперь как два дебила, — смеется парень, не выпуская друга из кольца рук, и Юнги — о, да ладно — смущенно хихикает в ответ. «Зато вдвоем», — выплывает откуда-то из розового тумана голос внутри, отвечающий за слабоумие и отвагу (Юнги уверен, что это два главных составляющих его влюбленности). Он чувствует улыбку друга у себя на плече, чувствует его смех у себя под ладонями и думает, что будет краситься в белый до конца всех своих дней, живя только и только ради одного этого момента.