Ангелу не место в грязи

— Мне кажется, он меня возненавидит, — говорит Хосок примерно за пять минут до приезда поезда. Его голос хрипит от паники, глаза испуганно бегают по станции, словно бы в попытке отыскать убежище, а кожа постепенно принимает сероватый оттенок. — И почему это? — сухо интересуется Юнги, строго смотря на парня рядом с собой. — Ну… я выгляжу странно… Со мной некомфортно, да и вообще… — Хосок, похоже, готов с концами раствориться в тумане неуверенности, отчего Юнги приходится буквально рявкнуть на него: — Не неси чепухи! — и несильно — с агрессивной нежностью, на самом деле — толкнуть в плечо: — Намджун уже предупредил меня, что как только приедет сюда, то пошлет меня нахуй и будет тусоваться только с тобой. — Он же меня не знает, — шепотом ноет парень, вызывая еще один недовольный возглас у Юнги. — А я кто? Никто? Мое мнение совсем никакой роли не играет, да? — и пыхтит, пытаясь звучать настолько непринужденно, насколько это возможно (его сердце стучит со скоростью сто двадцать ударов в минуту): — Я же рассказывал ему о тебе, идиот. Ты ему уже нравишься. Хосок бесцветно кивает, маленько успокаивается и вроде бы не замечает горящих ушей друга. Юнги тоже отводит взгляд, не признавая, что у него самого на душе скребется непонятная, давящая на легкие тревога. Намджун приедет к нему в деревню на несколько дней, и два его лучших друга, наконец, встретятся. «Один лучший друг», — спокойным шепотом поправляет голос сердца. «Другой занимает слишком много места в мыслях, чтобы называться просто лучшим другом». Парень заебанно выдыхает, стараясь не впадать в ставшую уже регулярной хандру. Вечно он так: раз десять на дню отключается от реальности, кое-как соскребая свое сознание от взбучек горького отчаяния. Это стыдно, это неправильно, это мерзко. Ему никогда не ответят взаимностью, его сердце лопнет от слишком больших и неозвученных чувств. Он все испортит, и Хосок его будет ненавидеть до самой смерти. — Кажется, это его поезд, — суетится Хосок, и Юнги сглатывает, пытаясь в тысячный раз принять свою судьбу и договориться с сердцем. «Только не выдай себя перед Намджуном», — булькает самая частая в голове мысль, которой Юнги откровенно боится. Хосок издает странный клич, когда Намджун выползает из поезда. Тот поначалу хмуро и устало смотрит по сторонам (он всю дорогу спал без ног), а потом, заметив парней, радостно топает к ним. И тут же бросается на ошарашенного Хосока, поначалу что-то там бубня себе под нос и вырывая ему руку (рукопожатие у него такое), а потом сгребая парня в охапку и в сердцах восклицая: — Да что мы как не родные?! И уже после здоровается с Юнги. С притихшим, словно бы ставшим маленьким в размерах Юнги. Который не язвит, не задирает нос и не тыкает Хосока в хилую грудь со словами: «я же говорил!». Потому что как-то… не до этого. Потому что сердце вдруг становится очень большим и мягким от картины перебудораженного Хосока, счастливо смеющегося придурковатости Намджуна. Потому что вдруг хочется только благодарить Намджуна, не признаваясь, что это за улыбку Хосока. — Я же говорил, — выдавливает он из себя с горем пополам, возвращая себе привычный образ старикана. И его лучшие друзья (один, на самом деле) смеются, все так же не замечая чужих горящих ушей.

***

И всё же что-то идет не так. Что-то умудряется пойти драматично не так, потому что это последний из трех дней пребывания Намджуна в деревне, потому что тот уже лежит на матрасе и, вместо того чтобы готовиться ко сну, начинает отвратительно-проникновенным голосом: — Юнги, я могу кое-что у тебя спросить? «Господи, блять, нет», — накрывает все внутренности Мин Юнги сухим ураганом ужаса: абсолютно ни разу в истории человечества такие вопросы не заканчивались чем-то хорошим. — Что там? — бормочет парень, от всей души проклиная себя за то, что не вырубился раньше. Он агрессивно тыкает пальцами в экран телефона, делая вид, что глубоко занят. — Юнги… — Намджун аж с матраса поднимается и присаживается рядом, отчего Юнги становится в тысячу раз дурнее. — Юнги, ты… Тебе… — Что ты говоришь? — гримасничет парень, откровенно ломая цирк. — Юнги, тебе нравится Хосок? — не выдерживает Намджун, впериваясь в друга большим, пытливым взглядом. Не в бровь, а в глаз. Юнги смотрит в ответ совершенно пусто, пытаясь разбудить сердце, которое словно бы иссохло и сдалось. «Теперь он знает, что ты больной». Он много раз моргает, старается — видит Бог, так сильно старается — похоронить эту гнилую мысль, но та, оказывается, намертво вцепилась во все живое внутри. И когда его рот открывается, всё отчаяние, что копилось годами и месяцами, выливается наружу в виде мерзких, ядовитых плевков: — Мне кажется, тебе мозги припекло. Или ты что, дружить не умеешь, Намджун-а? Давно всех между собой сводишь? Это у тебя развлечение такое? Лицо друга мгновенно вытягивается. — Юнги… — парень выглядит испуганным и потерянным. Но Юнги уже не остановить: тот вцепляется в простыни — костяшки жалобно щелкают от сильной хватки — и шипит почти что сквозь зубы: — Что ты такое говоришь? Тебе самому не противно от своих слов? Что ты, блять, думаешь обо мне, раз готов обвинить меня в гействе? — Обвинить? — давится Намджун воздухом и подается вперед, пытаясь поймать побелевший от злости взгляд друга: — Юнги, я тебя ни в чем не обвиняю! Я не считаю, что это что-то плохое, я просто хотел… — А я считаю! — рыкает Юнги и крепко толкает ошарашенного парня в грудь: — То, что ты говоришь — это отвратительно, и меня тошнит от того, что ты так думаешь обо мне! Это же Хосок, мой друг детства! Я его сто лет знаю, а ты мне говоришь, что он мне!.. Ты охренел, Намджун, клянусь, нахуй потерял мозги… Ему бы заткнуться, впечатать себе по вмиг пересохшим губам. Но желчь продолжает литься, сжигать мост многолетней дружбы. — Я не пидор какой-то, Намджун, блять, оклемайся. Я дружу с Хосоком, а не сохну по нему, он мой друг! И ты, блять, тоже должен быть мне другом, а не обзывать меня геем! — Юнги… — недоуменный шепот Намджуна тонет в яде, не успевает окрепнуть в воздухе, сотрясающемся от глухой ярости. «Уничтожь все, порви с ним все связи, никто не должен узнать, никто!», — свирепствует в ушах голос отчаяния, перекрывая жалобный вой сердца. — Мне даже думать об этом мерзко. Лучше бы ты не приезжал, лучше бы я тебя, блять, вообще не знал, ты чокнутый!.. Ты просто, блять… — Юнги! Он еще не закончил, гадостей внутри полно — они встали поперек горла и готовы разнести всё хорошее между парнями в пух и прах. Вот только легкие горят, и дышать абсолютно нечем: огонь безнадежности вот-вот сожрет покалеченное сердце Мин Юнги. — Юнги, почему ты плачешь? Парень, поперхнувшись, вздрагивает и растерянно прикасается к мокрым щекам, искренне не понимая, как так получилось. — Намджун, я нормальный, — выскребает он из своего горла дрожащий, потрескавшийся от глубокого ужаса шепот. Юнги долго смотрит на свои пальцы, блестящие от слез, зачарованно наблюдая за тем, как мир растворяется в бликах и мерцании, по мере того, как друг не спеша подходит к нему. Добавляет тихо, измученно: — Я нормальный. — Я знаю, бро, — Намджун, кажется, совсем не злится. Он звучит мягко и, ей богу, испуганно. — Намджун, клянусь, я нормальный, — повторяет он много-много раз, прежде чем его речь не превращается в бессмысленную кашу и его не скручивает в хриплом кашле. Намджун треплет парня по плечу, а потом и вовсе сгребает в крепкую охапку, когда Юнги ломает до печального, болезненного плача. Его голос дрожит, его руки дрожат, его тело дрожит — весь мир Мин Юнги дрожит и сотрясается в громах; он словно большой, запутанный клубок оголенных нервов, и, кажется, вот-вот взорвется. — Я знаю, что ты нормальный. Не важно, нравится тебе Хосок или нет — ты в любом случае нормальный. По-другому я никогда и не считал, Юнги, слышишь? Юнги, пусть и плохо, но слышит — одна его рука с небывалым отчаянием вцепляется в плечо друга, а другая — перекрывает рот, который еще минуту назад не мог остановить поток всей гнили внутри, а сейчас уродливо кривится от подступающих рыданий. — Да разве это нормально? — успевает Юнги обреченно просипеть, прежде чем утыкается куда-то в грудь друга и долго-долго всхлипывает, позволяя и жалеть себя, и обнимать себя, и даже укачивать из стороны в сторону. Признался. Таки признался. — Ага, нормально, — вот так просто отвечает Намджун, как-то слишком быстро перепрыгивая через семь кругов ада одного Мин Юнги. И Юнги, конечно же, препирается с ним. Спорит долго, временами прерываясь на тихий, надсадный плач, но настаивает на своем, потому что он Мин Юнги и не жить по бараньим законам не умеет. Но Намджун, как бы не хотелось этого признавать, проницательный, чуткий, а еще — прекрасный лучший друг. …и вот они втроем — два лучших друга и один намного больше, чем просто лучший друг — вновь на станции, смеясь и искренне обещая друг другу встретиться как можно раньше. — Юнги, а давай осенью ты останешься здесь, а вместо тебя приедет Хосок? Честно, от тебя в Сеуле уже душно, а с Хосоком ведь так весело, — жалуется Намджун, чувствуя себя совершенно комфортно рядом с новым другом. …и вновь сердце Юнги болит, но не как прошлой ночью, а от всей той благодарности, что не удается удержать внутри, когда он слышит громкий смех Хосока. — Спасибо, — говорит Юнги одними губами, ловя мягкий взгляд друга. И признаваться, за чью улыбку он благодарит, совсем нет нужды: Намджун и так все понимает. Только ерошит белые волосы Юнги, напоследок шепча ему на ухо: — Я твои уши пытаюсь скрыть: они у тебя все время красные, когда ты рядом с ним. — Я знаю, — сконфуженно бормочет парень, а потом вдруг становится совсем плюшевым, когда Намджун ему тепло улыбается: — Я тебя полностью понимаю: у меня с Йеджи тоже так. Это нормально. Он провожает Намджуна молчаливым, благодарным взглядом, когда тот прощается с ними: с Юнги — по-быстрому и втопорях, с Хосоком — с объятиями и горячими обещаниями поскорее воссоединиться. — Ох, он действительно классный. Теперь я буду скучать! — в сердцах восклицает Хосок. И Мин Юнги, несмотря на все светлые изменения внутри, все еще немножко баран, потому что не может отказать себе в самодовольном: — Ха, я же говорил!