Ангелу не место в грязи

Что-то в этом лете изменилось. То ли дело в распаренном воздухе, из которого даже цикады исчезли, то ли в палящем, жарком солнце — Юнги не уверен, но может однозначно заявить, что больше не чувствует участливого тепла летних вечеров. Теперь кажется, будто вся деревня мелко бухтит и кипит от пекла, что расползлось под землей. Юнги ощущает противный зной не только у себя на обгоревших плечах, но глубоко внутри: когда они с другом долго бегут под проливным дождем, а потом прячутся под крыльцом; Хосок приваливается лбом к плечу Юнги и поносит того разноцветными проклятиями за то, что парень умудрился забыть их зонтик. Прямо там, на коже предплечья, Юнги чувствует всю духоту лета: она обжигает парня при каждом горячем, громком вдохе Хосока, и становится вдруг очень шумным от чужого дыхания. …она обжигает его и позже, когда друг вдохновенно чертит у себя в блокноте, а Юнги впервые не может рассмотреть рисунок. Его взгляд не может обойти сетки крупных вен на чужой руке: те напряглись и взбухли от усердного черчения. Юнги переводит пораженный, туповатый взгляд на свои руки и неуклюже вертит ими, пытаясь понять, почему от таких маленьких, глупых деталей у Мин Юнги нетерпеливо крутит под животом. Хотя не то чтобы он не знал ответа. Лето печет у него прямо над макушкой, когда он просыпается после дневной дремы и сонно обнаруживает все еще спящего Хосока возле себя. Тело под боком чувствуется очень мягким и теплым, и это по-новому обезоруживает Юнги, заставляет того глубоко вдохнуть, зажмуриться и отвернуться от друга. Легкие горят, и Юнги сворачивается калачиком — под животом будто вот-вот что-то лопнет. — Ох, опять так жарко, — ноет он во все горло, когда они с Хосоком гуляют возле пруда. Друг беззвучно хмыкает, сразу поняв очевидный намек, но говорить ничего не спешит. Юнги раздосадованно фыркает, тыкает парня по плечу и громко интересуется: — В пруд окунемся, я спрашиваю? — Не очень хочется, — водит Хосок плечами, смотря на иссохшие одуванчики по краям дороги. Юнги на это выпускает еще одно громкое фырканье, а потом бодрым шагом подходит к пруду, на ходу стягивая футболку. — Давай, вместе прыгнем. Он далеко не так спокоен, каким кажется внешне — руки и ноги трясутся, пока он снимает одежду, а спина горит от чужого пристального взгляда. — Ты идешь? — невозмутимо спрашивает Юнги, не слыша абсолютно ничего за истошным биением сердца: у Хосока отрешенное, совсем нечитаемое выражение лица. — Мне не хочется, я же сказал, Юнги, — глухо повторяет он, не сдвигаясь с места. Юнги чувствует, как сухой летний вечер облизывает его позвонки, путается в осветленных волосах и проникает в кипящую голову; парня неуютно передергивает. «Перестань просто стоять и так смотреть на меня». — Да что не так? — злится он, сжимая в руках футболку. Хосок моргает, качает головой и слабо, устало улыбается. Жар клокочет прямо в горле — Юнги злится вместе с ним. — Не хочу. — Хосок. — Ты меня топить будешь. — Не буду. — Все равно не хочу. — Хосок, ну, пожалуйста!.. — Мне стыдно. Солнце палит прямо над его белой, уже варящейся от жары башкой — теперь Юнги хочется взвыть от досады. Если бы только он мог объяснить, как мало Хосоку нужно, чтобы быть красивым. Как сильно ему нужно постараться, чтобы быть уродливым. «Единственная причина, по которой мне хочется научиться рисовать так же красиво, как ты, Хосок, это чтобы запечтлеть твою красоту», щетинится внутренний романик. Юнги голос этого романтика с лихвой глушит, когда в раздражении швыряет свою футболку — его сердцо в ужасе трепещет, когда одежда чуть не попадает в драгоценное лицо — и вопит: — Члена своего маленького стесняйся! …и потом, лежа на пыльных, деревянных досках и высыхая под палящим солнцем, Юнги снова дурно: воздух гудит от градуса и громких, неозвученных слов, что однозначно горят у Хосока на кончике языка. Иначе зачем ему смотреть так долго и тихо? Взгляд друга шепчет о чем-то, пытается спрятаться за пеленой безразличности и скуки, но Юнги сразу замечает эту хитрость, цепляется за нее, как за самое главное в жизни. Он ведь ведет себя точно так же. Хосок что-то шелестит. Он лежит на боку, пытаясь таким образом спрятать безобразный горб от чужих глаз. Его утомленный голос почти тонет в густом воздухе между парнями; слова чуть не проваливаются в прохладный пруд сквозь прощелины на досках, и Юнги деланно хмурится, прикидываясь, будто не услышал: — Что? Он услышал все просто прекрасно, и его сердцебиение в ту же секунду вышло из равновесия. — У тебя мышцы появились, говорю. Пресс на животе. И Хосок тянет свою изящную, худую руку вперед, преодолевая пустыню между ними, и тыкает в напряженную линию, уходящую за кромку шортов. Юнги старается изо всех сил, но оказывается поразительно слаб перед чужими прикосновениями: он втягивает живот, убегая от тонкого пальца, и отчаянно моргает, надеясь, что горячее лето не доберется и до его щек. Он поднимает растерянный взгляд, понимая, что следует взорваться хохотом, начать нахваливать свое безупречное тело, ставшее таким сильным после уроков тхэквондо, и, вообще, сейчас самое время для «я же тебе говорил, что у меня бицепсы!..» Ничего. Жар шуршит у Юнги на губах, и парень, не в состоянии справиться с неловкой тишиной, медленно-медленно отворачивается от друга. Мечтает о минуте, когда прыгнет под холодную воду и долго простоит там, пока мир не перестанет дрожать. Мин Юнги превратится в ледышку, но из воды не вылезет, ни за что. Именно так он и сделает — пусть только бедра отпустит напряжение.