Ангелу не место в грязи

Высокий стакан, покрывшийся слоем конденсата, понуро поблескивает каждый раз, когда Юнги трясет его: это он так пытается расшевелить кубики льда, что вот-вот растворятся в напитке. Газировка шипит — от ледышек почти ничего не остается. Парень выпускает долгий вздох и смотрит наверх. Он вышел на улицу, чтобы «подышать свежим воздухом». Плюхнулся на ближайшую скамейку, прожеванную временем, и почти что с осуждением уставился на холодный напиток в руке. — В триллиардный раз выходишь, — сделал Чонгук сердобольное замечание, увидев покидающего заведение Мина. — Тебе бы тоже не помешало, — проворчал Юнги под нос, уловив довольно внушительные нотки спиртного от друга. И был таков. Звезды сегодня кажутся ему тусклыми и далекими, будто бы совсем чужими. Они не делятся своей уютной тишиной, а холодно отталкивают, смотрят с непониманием, точно и никогда не слыхали человеческого языка. Интересно, сколько из этих планет успели увидеть начало их с хосоковой дружбы? Сколько из этих планет успеют прожить хосокову первую влюбленность, прежде чем их свет рассыпается по небесам? А сколько сверхновых родится, пока Хосок будет жить своей жизнью, а Юнги просто… Ждать. Хоронить разочарованные вздохи при каждом холодном столкновении с реалиями жизни. Стараться быть как все остальные, а потом слетать с катушек и перекрашиваться в белый, только чтобы сорвать еще одну улыбку и еще один смех. Тихий прохладный ветер пробегает по затылку парня и лезет под футболку, кусая за кожу. Звезды не знают: им человеческие страдания далеки и, откровенно говоря, нелепы. Газировка несчастно булькает, когда Юнги, услышав знакомый голос, испуганно прячется за углом — точно мультяшный персонаж, которого поймали за пакостью. Вот ведь, галдежь у входа стоит такой, будто внутри проходит выставка крикливых стай — тут и собственного голоса едва разберешь. Но Хосока его слух улавливает сразу, словно все радары в теле Мин Юнги направлены на один объект. Он неуклюже замирает, скуксиваясь за углом и думая о том, что сил у него разыгрывать браваду правда не осталось. За все годы дружбы, это, пожалуй, самый пакостный, самый безобразный поступок с его стороны; спектакль той самой единственной черты характера, что все время рвется наружу и быкует за свое первенство, доказывая, что друг из Юнги никудышный. Что заставляет его ревновать до такой страшной степени, что тело колотит от тупых детских желаний: строить мину, отворачиваться, обижать и всячески наказывать молчанкой. Хосок и Миен хихикуют, обсуждая — Мин уверен — всякую мелочь. Они топчатся у входа, а потом, к отчаянию Юнги, вяло направляются в более тихую сторону — туда, где корпит над своей трагедией один Мин Юнги. Голова у него работает вполнакала, потому, вместо того, чтобы нормально поболтать с ребятами и нормально вернуться внутрь, он принимает довольно неразумное решение: залечь на дно и выждать их ухода. У него нет коварного желания подслушивать или подглядывать; просто лицо наверняка зеленое от тоски, а Хосок же очень чуткий и заботливый: все из друга выпотрошит, пока не докопается до черных низов. Юнги приваливается к стене и приобнимает несчастный стакан, словно бы собрата по горю. Он слушает, но не слышит. Их болтовня непринужденная, точно спокойное журчание ручейки; Хосок часто шутит, а Миен еще чаще смеется. Они говорят о том о сем, вспоминая дурацкие истории то из школы, то из детства — темы перескакивают с одной на другую, не позволяя большим улыбкам и румянцу на разомлевших щеках затихнуть. Их голоса, мягкие и радостные, временами накладываются друг на друга, когда разговор учащается и скатывается в откровенный курьез. Иногда Юнги слышит громкий хохот, за которым следует шуршание — это Хосок смеется всем телом, в своей привычной манере наваливаясь на собеседника. За углом, где два человека, тепло: там и фонарь более мягкого оттенка, и чувства чистые. За углом, где два человека, уютно и тихо: там и милое желание побыть вместе, и звезды более благосклонного характера. За углом, где два человека, после часа разговора, становится волнительно и неловко. «Миен, я могу?..» Юнги не смотрит, но видит игру теней на асфальте. Он пусто наблюдает за тем, как два силуэта топчутся на месте: первыми оживляются руки — те вцепляются друг в друга, по-началу беспокойно, а потом уже нежно и тихо. Фигура, что повыше, неуклюже наклоняется, и одно лицо тянется к другому. Что-то в последний раз ухает в солнечном сплетении Мин Юнги, после чего тени пересекаются, превращаясь в одну ломаную дугу. Так осторожно, так грациозно, словно в режиме замедленной съемки. Красиво так, что хочется плакать. За углом, где один человек, беззвучно разбивается сердце.