Хижина в лесу

— Эйл, принеси воды, — велела Брайя. Эйл с трудом поднялся с грубо сколоченного стула. — Больно? — усмехнулся Мати, разглядев на лице сына гримасу. — Угу… Эйл вышел из примыкавшего к кузне домика к колодцу, набрал в ведро воды и потащился назад, чувствуя, как противно натягивается при каждом шаге иссеченная кожа. — Ничего, терпи, бери пример с братьев, — поучительно сказал Мати, когда Эйл поставил ведро на пол и украдкой потер зад. Эйл тут же убрал руки и опустил глаза. — То-то же, — хмыкнул кузнец и пригладил усы. Эйл снова опустился на стул, пытаясь найти в боли смирение. Мать готовила еду, отец возился с какой-то цепочкой, аккуратно сгибая тонкие звенья при помощи узких щипцов, братья резали деревянные ложки. — Я не понимаю, — вполголоса сказал Эйл. — Почему Создатель наказывает нас, если мы ничего не сделали? Брайя охнула, подлетела к Эйлу и ударила его по губам. — Мама! — обиженно вскричал он. — Но это же правда! Мы ничего не делали… И откуда отец Кириан может знать?.. Брайя прервала его, еще раз ударив наотмашь по губам. Эйл пошатнулся и упал бы вместе со стулом, если бы не бочка с кислой капустой, стоявшая позади. — Никогда! — прошипела Брайя. — Никогда больше не смей сомневаться, слышишь? — Прости, — пролепетал Эйл, оглядываясь на остальных в поисках поддержки. Братья опустили головы еще ниже, усердно орудуя ножами, и в летящей во все стороны стружке Эйл отчетливо увидел их отречение. Отец отложил цепочку, аккуратно сгреб в кучку недоделанные звенья. — Ты слышал, Мати? — спросила Брайя. Он кивнул, поднялся неспешно и шагнул к печи. Эйл весь сжался. Он ведь не станет? Мати вынул из притаившейся в углу кадки толстую розгу и слегка помахал ею в воздухе. — Не надо, — пролепетал Эйл. — Я больше не буду, пожалуйста! Кузнец покачал головой. — Я не допущу, чтобы Создатель забрал у меня еще кого-то, — тихо сказал он. — Я готов собственноручно сечь тебя каждый день, если понадобится, но я усмирю твой дух и заставлю тебя жить праведно. — Но я же только… — Раздевайся и ложись, Эйл. Не заставляй меня идти за хлыстом. Эйл закусил губу и заставил себя подойти к сундуку, на котором их с братьями обычно секли. Разделся, чувствуя, как ноет задница от одного соприкосновения с грубой тканью штанов, и запретил себе думать о том, как переживет повторную порку. Мати позволил ему улечься и без промедлений стегнул — по ногам. Эйл охнул от удивления пополам с болью. — Верующий не сомневается, Эйл. Ты веруешь? — Верую! — вскрикнул Эйл, когда розга почти ласково лизнула ложбинку между ногами и ягодицами и вероломно обожгла запоздалой болью. — Никогда не сомневайся в воле Создателя, — продолжал кузнец, нахлестывая Эйла по верхней части бедер и кладя удары так, чтобы сыну было невыносимо больно сидеть. — Никогда не сомневайся и не перечь старшим. Живи в смирении. — Я не буду! Ой, то есть буду! Не на-а-адо! — Эйл задыхался, молотил ногами, кусал себя за запястье, пытаясь унять боль. Мати придержал розгу и спросил: — Хватит? Эйлу очень хотелось ответить, что да, хватит, но он знал, какого ответа ждет отец, и через силу просипел: — Нет, я заслужил больше. Розга несколько раз туго вжикнула по исполосованным ягодицам, и Эйл удивленно прислушался к ощущениям. Кожа будто задубела, удары казались гулкими и тупыми, но никакой невыносимой боли не было. А потом розга полетела на пол, озадачив Эйла еще больше. Кузнец наклонился к нему близко-близко и горячо зашептал на ухо: — Никогда больше не святотатствуй, не губи себя и нас, слышишь? Эйл кивнул и разрыдался.