Стая

      Почему-то Диме кажется, что после поимки Чумного Доктора должно, обязательно должно что-то измениться. И — да, так и происходит. Особенно остро он ощущает это ещё в башне "Vmeste", рядом с побеждённым Разумовским, когда Игорь — лицо в сетке ранок и порезов, куртка обожжена, джинсы тоже, как только уберёг от ожогов лицо? — протягивает ему руку. Движение излишне широкое — будто хотел обнять, но остановился, передумал, одёрнул себя. Но Дима не против, совсем, и с удовольствием пожимает широкую, горячую ладонь, под пальцами ощущая ритмичные толчки крови по венам. И за одно только Игорево "напарник", тяжеловесное, тёплое, готов забыть и простить все те моменты в самом начале их общения, когда его грубо осаживали и одёргивали. Потому что — уже не "стажёр", сухое, безликое, а "напарник". Напарник. Это товарищ. Член стаи. Гораздо ближе и роднее.       Если бы не Пчёлкина и не безумно усмехающийся рядом Разумовский, Дима точно бросился бы Игорю на шею. Но — сдерживается всё-таки, только ладонь его в своей удерживает чуть дольше, чем того требует рукопожатие, но Игорь тоже рук разнять не спешит, и Дима рассматривает его, стараясь запомнить всё: выражение лица, свет, тень, ранки, царапины и порезы, то, как тепло Гром на него смотрит. Чтобы потом это лицо старательно вырисовывать по памяти уже в новом скетчбуке, специально купленном для портретов одного конкретного майора... и который уже наполовину заполнен. Но для Игоря и сотни таких скетчбуков не жалко, чтобы оставлять на страницах как быстрые наброски, так и полноценные портреты, цветные даже — дома у Димы лежит плоская коробочка с красками, купленная в ближайшем художественном...       Позже, на крыше, Дима чувствует себя так, словно сейчас взлетит. Ему тепло, несмотря на то, что крыша продувается всеми питерскими ветрами, а его толстовка от них защищает слабо; он быстро набрасывает на чистой странице вид с крыши, опирается на перила, чуть перегибаясь — и тут же крепкая рука ловит его за плечо.       — Эй, тихо, не свались, — Игорь чуть тянет его назад. За спиной Дима слышит тихий смешок Пчёлкиной. — Высоко же.       — Спасибо, — Дима оборачивается через плечо и улыбается, снова глядя Игорю в глаза, прищуренные от солнца и ветра, серые, тёплые. Родные. Внутри разливается нежность: он беспокоится! Боится, волнуется. Значит — точно не безразличен к нему, допустил, доверился... и потерять боится.       Игорь убирает руку с плеча Димы, зачем-то суёт ладонь в карман куртки. Сам не может объяснить, зачем вдруг его удержал — просто при виде Дубина, так опасно перегнувшегося через перила, внутри словно похолодело, дёрнулся инстинктивно — поймать, удержать, защитить. Он чувствует затылком пристальный, без капли стеснения, взгляд Пчёлкиной, да ещё и Димина эта светлая улыбка... Он отворачивается, словно его безумно интересует вид на город, утопающий в оранжевом зареве — к счастью, не пожара, а закатного солнца. Тоже подходит к перилам и опирается на них локтями, спиной к Юле и боком к Диме, надеясь, что с такого ракурса его лицо не особенно видно.       Плечом он чувствует тёплую, плотную тяжесть: Дубин встал рядом, привалился плечом, как приваливаются друг к другу собаки, когда лежат рядом. Сердце у Игоря заходится снова. Ветер дует от Димы к нему, донося уже ставший почти привычным нежный аромат.       — Знаете что, ребята, я вас, наверное, оставлю, — Юля хитро улыбается обернувшемуся на её голос Грому. — С вами интересно, но мне пора.       Она подмигивает Диме и уходит, оставляя их на крыше одних. Крыша, закат, уединение... пазл сходится в довольно романтичную картинку. Следующим кусочком наверняка должен быть поцелуй, но здесь даже вечное "думай, думай" не помогает, только хуже делает: в голову лезут всякие глупости, вроде того, что быть солнцем освещённым Диме ужасно идёт; и что в толстовке этой ему холодно, наверное, на ветру-то стоять, да и вообще холодно — вон, нос розовый, как у кота, и уши покрасневшие. Простудится ещё. Как он может думать о таком, когда красивый, милый, и, что главное — до безумия теперь любимый омега стоит в двух шагах, и для поцелуя с объяснением самое время, Игорь и сам не знает. В голове спутывается абсолютно всё и он просто стоит. Любуется им, рассматривая так жадно, словно ещё немного — и кто-то отнимет у него эту возможность. Дима снова что-то рисует, сосредоточился, склонил голову над своим блокнотом, лишь иногда вскидывает взгляд — но не на вид вокруг, а на Игоря. И тот не выдерживает, подходит ближе, через плечо заглядывает в разворот страниц: на одной нарисован вид с крыши, и даже солнечное зарево схвачено как-то, неведомо как, ведь у Димы ничего нет, кроме карандаша и ластика. А с другой, рядом, на Игоря смотрит он сам, кепка задом наперёд — не поправил, забыл, хотя солнце и бьёт уже в глаза, не защищённые козырьком, — и вообще ни одна деталь не забыта, никакая мелкая морщинка в уголке прищуренного глаза.       Пойманный с поличным Дубин скетчбук не закрывает, только смотрит вопросительно: мол, ну, как тебе? А у Игоря и слов-то не находится, коротким "красиво" не отделаешься. Он просто смотрит на рисунок, подыскивая хоть какую-то приемлемую фразу, и, наконец, произносит неловко:       — Здорово у тебя получается. Талант ты, Димка... даже я у тебя вон, красиво вышел.       Дима от этих его слов снова румянцем заливается, улыбается довольно. Игорь улыбается в ответ, а затем, повинуясь странному порыву, опускает руку на его голову, ероша пальцами светлые волосы. На ощупь они оказываются такими же, какими он их и представлял — мягкими и безумно приятными.       — Игорь... — Дима осторожно тянется к его руке, прикасается, словно собираясь убрать. Он поспешно убирает руку сам, снова прячет ладонь в недрах кармана, унося на коже ощущения от прикосновения, тепло, лёгкую щекотку от коротких волос. Хочется одновременно сбежать, остаться и красиво сигануть с крыши ласточкой на асфальт — и Игорь выбирает второй вариант.       С Димой они остаются там почти до темноты, смотрят, как зажигаются первые фонари на улицах. Обоим не хочется, чтобы это заканчивалось.