боль, кровь, любовь и прочие рифмы о тебе

для макса никогда не было проблемой завести друзей, знакомых, пару-тройку сомнительных и/или выгодных связей. изогнуть язык под правильным углом, голосом поиграть, цитируя есенина, да глазками грозовыми стрельнуть в самое сердце — делов-то. правда, последствия разгребать приходилось всегда изрядно: то друзья меркантильные попадутся, то с публикацией не срастется, то девушка о парне предупредить забудет (и о том, что тот может нагрянуть к ней посреди ночи). но кольцов со всем справляется и сохраняет завидную невозмутимость — где-то с подпаленными нервами, где-то через переломанные ребра, где-то влезая в очередные займы у одногруппников. нескончаемая петля бедствий и побед чувствуется ему неизбежным крестом на шее, который вешают при крещении и с которым нужно просто смириться. кольцов не задаётся вопросами «а как?», «а почему?», «а зачем?» пока не открывает заметки на телефоне, в красках и капсе изливая то, что ко рту в необходимой форме не добирается — то ли ком в горле не даёт протиснуться здравой мысли, то ли голос не в силах разгребать всё, что так долго мариновалось в рефлексии, пахнущей луком и чесноком. а вот руки у него с детства могучие, многое способны выдержать. на турниках столько висел, в огороде грядки полол до вечерней прохлады, что теперь любое слово может его пальцам на раз-два поддаться. и с серёжей этот навык становится буквально осязаемым. макс выворачивает, выкручивает руки перед программистом, который за час их прогулки по скверу близ университета не притронулся ни к телефону, ни к тетради. голубые глаза, стекленеющие на солнце, неотрывно следят за рваными, немного неловкими движениями журналиста, что периодически подкрепляются тихими, шипящими матами. кольцов за них посмеиваясь извиняется, пробует вспомнить нужную словесную комбинацию, и вновь неосознанно журится. он прикладывается ко лбу ладонью и тут же ощущает, как настырная хватка отнимает у его лица спасительную ширму, утаскивая куда-то в сторону. парни скрываются под пушистой сенью уже расцветшего тополя — конец мая в питере небывало жарок. деревянная лавочка встречает макса россыпью чёрной шелухи у порога и излишним теплом, от которого он морозится, локтями опирается о бедра, свесив руки между ногами. серёжа, вставший перед ним тенью, не улыбается — но в залитых прежней лазурью глазах преломляется из ниоткуда взявшийся свет. указав на макса пальцем, разумовский перемещает его к губам и бренчит, словно играя на кубызе*, следом выставляя большой палец вверх*. — ты мне льстишь. — отмахивается кольцов, зевнув на последнем слоге. проигнорированный сегодняшней ночью сон ворчит у него под лобной долей, стучит по вискам, как в гонг, и жжёт изнутри глазные яблоки. выудив из нагрудного кармана рубашки замызганную пачку парламента, макс спрашивает: — куришь? сережа неопределённо водит ладонью по воздуху, но, когда журналист протягивает сигарету и двигается с насиженного места в бок, всё же утвердительно кивает. риторический вопрос засчитывается за приглашение. он садится рядом, легонько соприкасаясь своей коленкой с чужой, и кладет голову на чуть опущенное плечо. следующая минута протекает в тишине, словно размягченной молоком и мёдом: сквер пустует, ветер оставляет белые, меловые разводы в пространстве, тут же их стирая, зелень шелестит лениво, как приглушенное сарафанное радио. — может зажигалку дать? или за ушком хранить будешь? — с усмешкой мычит кольцов, наконец прикурив табак. дым вальяжно вальсирует из прямого, длинного носа; у макса на лице сибаритская блаженность, хоть он и чувствует, как оккупированную руку немного потрясывает, как в горле вертится-крутится недосказанность. рассеянный взгляд журналиста бродит по сухой, облитой солнцем плитке, тут же цепляясь за неизменные кеды и джинсы, чей обладатель задумчиво вертит в руке девятирублевый презент*. макса отчего-то коробит сторонняя отрешённость. ещё и в голове, будто потехи ради, всплывают картины прошедших пяти месяцев. они прилежно выстраиваются в ряд, сверкают надлежащими табличками с выгравированными датами и подписями: вот он в январе ненароком представляет, что за мешковатыми тканями прячутся коленки, локти оттенка разбавленного клубничного йогурта, вот еженедельно изводит себя вопросом о вкусах различных энергетиков на искусанных губах (доходит практически до соц. опроса), а вот в апреле, числа тринадцатого, изящные пальцы программиста сами дотрагивается до его отросших кудрей, останавливаются в ожидании и, не встретив сопротивления, зарываются глубже, заставляя того ощутить, каково это — провести ночь в пустыне. макс помнит до сих пор — аномально холодно, пить хочется до ужаса, мурашки пробегаются по телу туда-сюда ошалевшим коровьим стадом. кольцов глубоко затягивается, хрустит горящей шеей, поворачивает её в противоположную сторону, чтобы только не созерцать, не внимать дикость собственного же художественного замысла. наваждение, конечно, не спадает, влажной поволокой застилая глаза. кованые ворота, ведущие на выход из сквера, чудятся ему знаком свыше. пройти до них буквально метров пятнадцать, а там — дорога, прохожие, автомобили, что не заметят его сконфуженного лица, как, по обыкновению, не замечают красного цвета на пешеходном. можно будет задышать преспокойно. но липкие, желейные мысли кольцова подрываются, размазываются по стенкам черепной коробки ровно в тот момент, когда разумовский тянет его к себе за загривок. их лбы беззвучно сталкиваются друг с другом, провоцируя взрыв где-то под ложечкой — макс покашливая, выдыхает дым изо рта. серёжа на удивление лишь слегка щурится, даже не стараясь разогнать горьковатые пары. его ледяные пальцы незатейливо пробираются трусцой выше, к затылку, мягко, играючи оттягивая пряди. на его губах, наверняка пропитавшихся пина коладой, расцветает маком довольная улыбка. и одна лишь зажатая между ними сигарета служит чёрно-белой палочкой в руках работника ГАИ — до кольцова с досадой доходит и он тормозит. — кхм… в следующий раз просто попроси, ладно? макс прикрывает огненный поцелуй широкими, подрагивающими ладонями, и, передав раззадорившееся искорки, сразу же отстраняется. знакомый звон браслетов отрезвляет. кольцов недоуменно поднимает взгляд и видит, как разумовский расслабленной походкой идёт по направлению тех самых ворот. писк нового уведомления настораживает. журналист с замиранием сердца нажимает на иконку, помеченную красным. "так неинтересно. скидывай время и адрес. встретимся там" проблем с коммуникацией у макса точно не имеется, да только руки, обнаглевшие собаки, не слушаются, когда внизу экрана раскладывается клавиатура.