Истина в глазах винного цвета

***

Свет… Он слишком яркий. Проникает сквозь витражные окна, заливая пространство главного зала Собора Анемо Архонта. Вокруг суетятся сестры, прихожане, они улыбаются и дают этому месту ещё света, ещё красоты. Но Розария не улыбается. Ей нет здесь места, она стоит как обычно в темном углу незаметная — неземная — невидимая. Свет её слепит и обжигает немного, отторгает. Розария принадлежит тьме — жестокой и холодной. И каждое утро так. Войти с рассветом в объятия гигантских колонн, раствориться в великолепном убранстве Собора, поздороваться с коллегами. Они не сестры ей в истинном понимании религии — человек человеку родной — но лишь коллеги. Они не ведают, какую мерзость носит в себе Розария. Бывшая разбойница — знают уже все. Нелюдимая и неприкасаемая, но яростно защищающая город — знают единицы. Но тем и лучше. Пьющая кровь — знает только Дилюк. Розария запрокидывает голову, всматриваясь в искрящиеся пылинки, что кружатся в лучах утреннего солнца, проникающего сквозь витражи. И это красиво и волшебно до дрожи, так, что хочется коснуться невесомо пальцами света, понять, прочувствовать на ощупь, а после одернуть руку и нахмуриться — больно. Слишком горячо. Но горячо может быть по разному. И касаться безболезненно света она, как оказалось, может, но другого. Он тёплый. Он нежный. Он светлый. Безумно вкусный. Розария не знала, что кровь обычных людей может быть такой. Он изысканный и дикий одновременно, яркий и сладкий, но терпкий и насыщенный. Он выдержанный и густой, раскрывается кислотой вина на языке и пылающим опасным пламенем. Огненная драконья кровь — наследие великих королей — настоящая сила Рагнвиндров. От него пьяно. От него хорошо. Таков он. Прикоснулась ли она к свету и не обожглась? Розарии кажется, что да. И даже попробовала на вкус. И наследие этой крови заставляет Розарию желать большего, словно её разрывает между тьмой, и светом. Кайей и им.

***

Ночью Розария — дуновение ветра, скорость хищника — соскальзывает с крыши Собора на крепостную стену. Мрачные улицы укрыты покрывалом ночи одиноким и холодным настолько, что Розария глотает комок в горле от осознания — ей впервые не хватает этого света. Он принял её и, несмотря на ненависть, позволил… Пить кровь живых интимно. Розария не знала раньше, но, как оказалось, есть в этом то, что позволяют только близким. Вместе с кровью вампир впитывает в себя частичку души человека, пробует не сколько кровь, сколько саму суть, стремления, желания, силу, окутывается маревом надежд и сожалений. Ничего конкретного, но сладость чистой и светлой души ей довелось ощутить впервые. И Розария впервые смотрит на него по-новому. На него величественного и независимого, но мягкого, поломанного и загнанного в угол внутри. Впервые начинает понимать. Розария усмехается — она стоит меж двумя королями, и только один из них сможет вытащить её на поверхность. Он уже подает обжигающе горячую ладонь. А на небе звезды величиною с кулак освещают фигуру в темных одеждах и огненным глазом бога. Полуночный герой расправляется с фатуйским шпионом быстро, незаметно, тихо перерезает горло ещё на въезде в Спрингвейл. Он стряхивает с маленького кинжала кровь и прячет под полы плаща, щурится, слегка склоняя голову вбок. — Ты здесь? — шепчет тихо. Розария тяжело вздыхает и выходит из тени. Глаза её в ночи сверкают как два ограненных рубина, а в воздухе витает марево убийства. Он не знал, что она здесь, лишь почувствовал близость милой сердцу — возможно понадеялся — и не ошибся. Она всегда рядом: в мыслях, сердце, иглами под кожей. Она проникает темными ночами в разум и сводит с ума. Розария подходит ближе, смотрит пронзительно прямо в глаза и тяжело дышит встревоженным зверем. А Дилюку от того не горячо не холодно — никак. Он равнодушно пожимает плечами и кивает головой на труп: — Бери. И она берёт. Склоняется к шпиону, припадая губами к горячей крови, что ещё едва пульсируя вытекает из перерезанного горла. Дилюк смотрит на действие не с ненавистью — как в первый раз, не с жалостью — как второй раз, но с тоской — потому что десятый. Потому что не может никак помочь и изменить прошлое. Розария не выбирала такую жизнь: двоякие смыслы, вырванные из контекста, тяжёлые вздохи и грусть в тусклых глазах — всё это говорит громче слов. Он иногда думает: а что будет, если их увидят вместе? Что, если застанут в самый кровавый момент? Герой Мондштадта, некоронованный король, влиятельный аристократ и самый завидный жених города… в сговоре с монстром. Однако, Дилюку уже давным давно нечего терять, а то, что он действительно ценит, от этого не исчезнет. Из его ценностей уже давно можно вычеркнуть всё материальное и пересчитать по пальцам… нет. Всего два пункта. Может, он и сам монстр где-то там, в глубине себя, раз спелся с двумя порождениями Бездны, которую так ненавидит весь мир. Но ему от этого никак. Он смотрит на любимую женщину, которая стоит на коленях и прикрывает глаза в удовольствии, наслаждается безумной трапезой. Он представляет себя на месте окровавленного мужчины. Представляет, как Розария касается кожи на его шее губами и пронзает клыками. Ему определенно не нравится, что она касается других мужчин, хоть и мёртвых. И всегда губами, и никогда — клыками. Дилюк только недавно осознал: чтобы не превратить в себе подобных. Видимо, так она не позволяет своему яду проникнуть в тело. Розария встаёт, отряхивается и резко вытирает губы, смотрит минуту в землю, будто задумавшись, замечтавшись, и наконец поднимает взгляд на Дилюка. — Спасибо. Он девятый раз слышит её спасибо. Но не это трогает. Розария приподнимает уголок губ в благодарности, и это может сойти за улыбку. Впервые. И Дилюк улыбается в ответ так же невесомо, но для них — поломанных, растоптанных и собранных на части трясущейся рукой старого подслеповатого мастера — этот жест пронзителен как крик. Это доверие. Настоящее. Нерушимое. Принятие и прощение. Дилюк фыркает в своей высокомерной манере и удаляется, но Розария знает, что тот просто смущён. Для человека, напрочь отвыкшего от искренности, проявление чувств будет вызывать дискомфорт. И, несомненно, вызывает. Она сбрасывает труп в реку неподалеку и нагоняет Дилюка, равняется с ним в пути по дорожке мимо Спрингвейла. — Я вижу, ты привык ко мне. Даже не смотришь удивлённо. — Это странно? — равнодушно отзывается он. — Конечно. Я всё жду, когда ты меня убьёшь, а ты всё никак. Это странно. Розария холодна и спокойна как свежий ветерок, потянувшийся с Драконьего Хребта. Он развевает волосы небрежно, скользит за пазуху расстегнутого плаща и покрывает мурашками кожу. И Дилюк прыскает в кулак от смеха. Она обводит его не впечатлённым взглядом. — Что? — Хочешь умереть? — Да не то чтобы… И Дилюк резко приваливается к ближайшему дереву, закрывает лицо руками и смеётся, смеётся, смеётся. Но не на грани истерики — как псих — а по-доброму. Он поднимает на неё глаза и смотрит тепло и нежно, настолько необычно, что Розария замирает на месте и приоткрывает губы в неверии. Он улыбается. Дилюк Рагнвиндр смеётся. Да быть такого не может! Розария неосознанно растягивает губы в ответ. И он такой теплый и светлый, мягкий и солнечный становится, будто не было того хмурого аристократа никогда — за маской надменности настоящий человек, способный радоваться и смеяться. С ним легко — и это выбивает из колеи. Это дружба? Это доверие? Два месяца назад они бились на смерть, а теперь стоят посреди дороги, рассматривают друг друга и смеются. Он впервые показывает ей себя настоящего, того, которого она почувствовала губами, языком, запахом. Таким знает Дилюка Кайя? Таким раньше был непревзойденный дуэт? Дилюк был сердцем города, его стремлениями, светом и пылкостью, а Кайя находчивостью, хитростью и темной стороной, но такой прекрасной и таинственной, манящей. Луна и Солнце. Двое её королей. — Розария? — окликает ее Дилюк, видя раздумья. Она фокусирует на нем взгляд и решается задать тот вопрос, который мучает уже слишком давно. — Дилюк, что на самом деле произошло в ту ночь? Улыбка пропадает с его лица так же молниеносно, как и появилась. На глаза набегает тень, и он отворачивается, тяжело вздыхая. — Ты не хочешь этого знать. — Хочу, — она делает шаг вперёд. Дилюк игнорирует ее слова, отталкивается от дерева и продолжает путь вглубь леса, огибает колючие ветки и камни под ногами. Розария идёт за ним достаточно долго, пару раз подворачивает каблук, но не отстает. — Дилюк. Он продолжает идти, пока не заходит в самую чащу, где и лунный свет с трудом пробивается сквозь тяжелые кроны мрачных деревьев. Розария нагоняет его, жертвуя расцарапанным лицом, и хватает таки за рукав, не позволяя дальше сдвинуться с места. После еды она сильнее, смотрит решительно в глаза, пронзая в самое сердце взглядом. Не нужно, Розария. Не мучай меня… — Это же не он, верно? Дилюк вздрагивает. Сложно представить, что творится в голове у Розарии, но мысль о том, что это мог быть он — и в итоге жив, здоров, и даже не покалечен — вызывает недоумение. Может, повязка… — Нет. Но именно в этот день он рассказал мне… — тихо шепчет, — а я не смог убить. Розария перехватывает его за руку и проводит пальцем по ладони доверительно, успокаивающе и впервые — впервые! — Дилюк чувствует желание поделиться с кем-то о боли, терзающей его который год. — Я знаю лишь то, что родина призовет его. Каэнрия. — Выдыхает Дилюк, отворачиваясь. Он боится смотреть на нее, когда она так близко, так нежно… Она? И нежно? Но она может, дьявол, может. — Я могу рассказать тебе. Тот че… — Розария осекается и хмурится, — тот, кто сделал меня этим… Мы были вместе больше года, прежде чем я пришла в Мондштадт. Я многое знаю, Люк. Дилюка прошибает и скручивает новой порцией ментальной боли. Она была с тем, кого человеком назвать даже не в силах? Да что за чудовище это было? — Как это… — вырывается у него из груди прежде, чем он понимает, что не имеет права лезть в это, но Розария внезапно отпускает его руку и присаживается на старый замшевелый пень, опустив голову. — Никак. Оказалась не в том месте не в то время. Он убить меня должен был, но меня сила моя спасла. Глаз бога. Так вот, что значит дежавю. Дилюк впервые чувствует это. Будто события и жизни пересекаются, скручиваются в жгуты, стальные нити, что разорвать не получается, и люди живут вопреки до тех пор, пока боги не сочтут их достойными смерти. — Но это больше не важно, — продолжает Розария и вскидывает голову, смотрит в гранатовые глаза, в которых плещется тоска и сочувствие, — важно то, что происходит сейчас. Думаю, ему нужна твоя помощь. — Кому? — Кайе. — Он неплохо справлялся, пока меня не было, — огрызается Дилюк, — И сейчас… — Не ври себе. Это больше не он. Мне рассказывали, каким он был. — Но и я, знаешь ли, изменился, — усмехается. — Он проклят, Дилюк. Родина призовет его, верно, но каким образом? Не будет же несуществующая страна воевать? Мелкие мурашки пробегаю по спине, липким потом оседая на коже, и Дилюк весь заостряется, натягивается как тетива, готовый в любой момент ринуться и вытрясти из женщины ответы на вопросы, которые задавал себе слишком долгое время. Они есть у нее, и она готова с ним поделиться ради помощи бывшему брату. Да к черту, неважно, пусть просто объяснит, почему он именно тогда… — Каэнрия была не полностью уничтожена. Выжившие люди прокляты. Хиличурлы, маги, вестники — множество обличий, скрывающих людей, которые теряют рассудок рано или поздно, как и свой облик. И бомба падает. И мир переворачивается в голове Дилюка снова. В который раз. — Облик… людей? — сердце заполошно бьется, пульс в висках набатом. И Дилюк видит как наяву усмешку Кайи в бою. Помнит, с каким садизмом он набрасывался на монстров, заливая землю их кровью. С каким видимым наслаждением стряхивал багровое с меча. То — концентрированная боль на грани истерики. И привыкнуть к ней невозможно. Он убивал своих. Он сам станет таким. Все, что он знал о Кайе обнажается, выворачивается наизнанку и предстает в другом ключе, неприятном, болезненном и мучительном. — Кайя проклят обернуться монстром, как они, рано или поздно. Но он не обычный каэнриец. Дайнслейф рассказывал… — Дилюк задерживает дыхание, слыша имя, вспоминает судорожно, знал ли он когда-нибудь такого человека. Ах, не человека… — их королевская чита обладала особенностью — серебристыми волосами и смуглой кожей. Благословение Луны и мирового древа. Это есть и в их потомках. Дилюк пораженно открывает рот и… — И ведь даже не скрывается, — усмехается нервно, сжимая кулаки до боли. Так вот в чем кроется причина всех этих уловок, уверток — голубая кровь! Кто бы мог подумать, что человек, всем видом ставящий себя выше других в самом деле, в самом, черт возьми, деле выше. Розария кивает головой. Конечно, её как никого другого бесит поведение Кайи. Но продолжает: — Есть легенда, что только потомки короля, прогневавшего богов Селестии смогут вернуть облик людей обратно. Он в силах и мне помочь. Может, за этим он здесь. Ты хотел его убить потому что узнал правду. Я готова умереть за него, зная правду. Она смотрит тем самым полным предостережения взглядом как в тот раз, когда Дилюк не поверил ей. Когда молча кричала, что никому не позволит причинить ему вред. Дилюк отвернулся от него, а добрый бог спас. Кайя не должен был вот так покончить — не позволила, буквально вложила ледяное спасение в окровавленную ладонь и защитила, даруя силу. Дилюк стонет и обхватывает голову руками, зарывается в волосы пальцами. Он съезжает по стволу дерева прямо на землю и дышит тяжело. — Почему он не сказал мне этого раньше? — последние слова растворяются в тихом шепоте сквозь сжатые зубы. Розария вздыхает и поднимается на ноги. — Не знаю, Дилюк. Видимо, у него были свои причины. Он же из тех мест, где живут одни звери. Может, он только тогда захотел тебе довериться, ну, когда Крепуса не стало. — Оставь меня! Ночные сойки испуганно встрепенулись и вспорхнули с насиженных веток. — Я доверяю тебе, Дилюк, и прошу лишь одного как плату за честность — не наделай глупостей. Розария растворяется во тьме, оставляя Дилюка одного посреди густого леса тихо шептать одними губами слово: — Кайя… Кайя никогда не боялся монстров. Он им был.