Истина в глазах винного цвета

***

Кайя наблюдательный от природы. Хитрый — производное тысяч и тысяч страданий. Стратег — от необходимости научиться выживать. Вкупе с природной любознательностью, это превращается в убийственный коктейль — едва ли от него можно хоть что-либо скрыть. А уж если Кайю заинтриговать… Он сидит на подоконнике на верхнем этаже дома напротив Доли Ангелов в заброшенной квартире и выжидает, наблюдая из окна, притаившись. И как обычно после закрытия, Дилюк Рагнвиндр — мимолетная тень, прозрачный фантом — ускользает с балкона на крепостную стену. Настолько предсказуемо, что Кайе искренне становится скучно. Одно и то же. Каждый день. Вот только есть одна несостыковка в его действиях — после того инцидента он мало того, что перестал пасти их с Розарией и выпустил Чарльза на работу, так ещё и стал намного более расслабленным в дни его замещения. Менее подозрительным. Что уже само по себе крайне подозрительно. Всё обставлено таким образом, будто они с Розарией давнишние супруги — повздорили — разошлись — сошлись, а Кайя выступил в роли небольшого триггера ревности в темной голове Дилюка. Или неужто они завалились в порыве страсти в подземелье, а там хиличурлы, стражи, маги и куча всякой другой ереси, что еле унесли ноги? — Какой бред… — шепчет Кайя под нос и делает глоток из бутылки. Дилюк, ты думаешь, что я в это поверю? Ты? И Розария? Он уже подумывает вспомнить давнюю молодость и обратиться тварью бездны, проследить за Полуночным героем, но это, как известно, чревато, да. А другого способа угнаться за Дилюком у него нет. Он следил и за Розарией, но та либо прекрасно знает, в какие именно дни за ней следят, либо действительно ничем таким не занимается в свободное от работы время. И информаторы разводят руками — никуда не ходила, не выходила и вообще — примерная монахиня. Жаль, ему неоткуда узнать, что Розария и вправду чует любую слежку. Кайя держит в руках старые записи о Розарии, вглядывается в засекреченные материалы — только для высшего управления.       Разбойница из Лиюэ. Двадцать семь лет. Крио глаз бога. Искупает грехи служением Барбатосу. Мастерски владеет копьем. По наступлению войны подлежит призыву как хорошая боевая единица — распоряжение магистра. Ни в одном городе мира её бы не приняли, поэтому она здесь. И все же… Он смутно помнит, как она полтора года назад появилась в Мондштадте. В одежде исследователя не того размера, тихая и дикая. Они долго разговаривали с Варкой за запертыми дверями — она пошла к нему напрямую и выложила все карты над стол. А потом магистр вышел и объявил капитанам — Розария бывшая разбойница, которая желает посвятить свою жизнь Барбатосу и отмаливать свои грехи. Потому что вряд ли у кого-нибудь были сомнения в ее кровавом прошлом. А потом Варка внезапно ушёл в поход на развалины Каэнрии. Это связано? Кайя хмурится и сжимает в руке лист. Что ты ему рассказала? Кайе в то время было не до разбойниц и походов. Он тонул в голосах и только начинал спокойно спать. Невероятных усилий стоило не потерять себя во тьме после исчезновения Дилюка. Он привык к Розарии быстро, спелись — спились, как старые добрые друзья. В ней всегда было много хороших качеств, которые Кайя невероятно ценит в подчиненных: немногословность, тотальная честность, направленность на результат и яростное желание защитить город. Идеальная машина для убийств — и она согласилась исполнять для него — города — грязную работу, принимая необходимость запачкать руки в крови. Ночная воительница, его личное секретное оружие. Королева ночи… — Черт! Он встаёт с подоконника, едва не опрокинув бутылку на брюки. Между его бровей собирается недобрая морщина. Противно осознавать, что Полуночный герой заметил за ней нечто, что игнорировал Кайя полтора года. Дилюк не хотел позволить им остаться наедине. Он боялся. Дилюк Рагнвиндр боялся. Кайя поворачивается к окну и глазами, полными ярости, смотрит на полную луну: — Так, значит, Дайн выжил. Бутылка в руке разлетается на осколки.

***

В таверне снова шумно. Вечер бурной пятницы для мондштадтцев всегда как долгожданный праздник — яркий и пьяный. Капитан кавалерии сидит в окружении товарищей и членов гильдии искателей приключений, полощет горло одуванчиковым вином, а в объятиях его сидит молодая красивая девушка. Слишком молодая. Слишком глупая еще. Но Кайе на то судя по всему плевать. — Дилюк, ты можешь сделать глинтвейн? Дилюк внимательно смотрит на Розарию, пораженный неожиданной просьбой. — Я не знаю. Нужны специи и апельсины, а у нас… — Просто подогрей, — перебивает Розария, — просто чтобы горячее. Она вздыхает тяжело и морщится от заливистого смеха капитана. Отвратительное чувство разливается под кожей, зудит и копошится мерзостное затравленное желание убивать. Бесячий. Беспринципный. Отвратительный. Она не голодна, но в ярости от происходящего. Дилюк наклоняется чуть ниже и шепчет: — С тобой все нормально, Роза? Она приоткрывает прежде закрытые глаза и смотрит на Дилюка мимолетной вспышкой алого, но то сразу сменяется тусклым разбавленным. — Роза, — Дилюк хватает ее за запястье, — как давно ты… — Давно, — она вырывает руку, — просто подогрей, пожалуйста. Я не могу это выносить больше. Молоденькая шлюха на фоне взвизгивает от смеха, когда Кайя шутит отборной пошлятиной, и смех ее проносится по залу, заставляя поежиться и Дилюка тоже. — Это не поможет. — Поможет. Если нет, то всегда есть кабаны, не волнуйся, — Розария отмахивается от его слов и слегка отворачивается, — Я долго буду ждать заказ, господин Рагнвиндр? Он хмурится, будто принимает какое-то решение. — Подожди, — бросает Дилюк и скрывается за дверью в каморку.

***

По пятницам всегда шумно, и Чарльз занимается бумажной работой по очереди с Дилюком. Подтащить поближе новую бочку, принести из запасов непопулярный сорт, просто сменить, дав передышку. Дилюк всегда во главе стойки — следит за порядком, ибо без его присутствия начинается полнейший хаос, а его уважают настолько, что не нужно потом чинить стулья, столы и разбитые окна. — Чарльз, подмени меня. Минут пятнадцать. Думаю, за это время не разнесут ничего. Тем более, там Кайя. Каким бы конченным и проклятым ни был брат, портить когда-то совместное с Дилюком имущество не позволит. Если, конечно, будет сам в адекватном состоянии. — Мастер, что-то случилось? — спрашивает Чарльз, вставая из-за бумаг и потягивается. — Нет. Просто нужно кое-что сделать. Ах, и… — Дилюк наклоняется к бумагам, отрывает кусочек и чиркает на нем пару слов, сворачивает туго, — передай это сестре Розарии. Плевать, если Чарльз подумает лишнего. Это настолько становится не важным, что ему уже глубоко все равно даже если весь город решит, что у них отношения, которых нет. Чарльз моргает пару раз и берет свернутую записку. — Хорошо. Дилюк выходит на улицу через задний двор. Уже за полночь, и в городе тишина разливается, невесомым одеялом укутывая дома и спящих жителей. Не спят только в единственном месте — Доле Ангелов. В пятницу таверна работает до двух, собирая объем недельной выручки за один вечер, и Дилюку приходится мириться с такими обстоятельствами бизнеса. Но именно в этот момент происходящее на руку — их не заметят. Он нервно теребит маленький острый кинжал в кармане. — Неужели срочно потребовалось кого-то убить, Дилюк? — Розария подходит к нему со спины, и в тоне её слышится неприкрытый гнев, — Такая забота обо мне, признаться, начинает подбешивать, — она останавливается и складывает руки на груди, — Хватит думать, что я слечу с катушек. Дилюк усмехается и спокойно отвечает: — Нет. Иди за мной. Он не ждет её, идет быстро в глубину темной подворотни, прячется за высокими ящиками. Стены без окон. Розария проходит за ним и хватает за плечо со спины, сжимает когтистые пальцы до боли: — Все-таки решил меня прирезать по-тихому, — усмехается она, но Дилюк не слышит усмешки кроме предостережения. Она догадывается. Не дура, конечно, но видимо не хочет верить, что Дилюк… — Это первый и последний раз, Розария. И перерезает кинжалом быстро себе запястье. Кабаны не насыщают, он знает. Розария упоминала вскользь, когда они коснулись темы «А что будет, если некого убить?» Их вкус гнилостный, он отравит её тело на несколько дней, поддерживая жизнь, но в то же время причиняя боль. Дилюк не может позволить, чтобы дошло до такого. Он не настолько бесполезен. Он может помочь. Хочет. Розария шумно вбирает в легкие воздух и пятится назад в ужасе, а глаза сверкают ярко-ярко, наполняются желанием снова ощутить горячий глинтвейн. Она же просила — получите, распишитесь. — Зачем? — она тяжело дышит, — Вот только жалости мне не хватало. Ты совсем из ума выжил? Дилюк грубо толкает её к стене, прижимает всем телом и закатывает белоснежный рукав рубашки, чтобы не запачкать. — Заткнись и пей, — шипит он и прижимает к её губам порезанное запястье, — Это плата за информацию. О, да. За такую информацию, которую он до сих пор не смог принять. Розария гневно смотрит на него в диком желании вгрызться в шею и оторвать кусок плоти под вьющимися яркими волосами, чтоб неповадно было после, чтоб не думал больше об этом, не жалел, не кормил. Он что? Не понимает? Слишком дорогая цена у этого, Розария не расплатится вовек, а быть должником она не привыкла. Секрет за секрет — и они были квиты. Но теперь он спасает её от мучительных дней на кабаньей крови в ожидании очередного заказа от Кайи. — Ублюдок, — шипит Розария, прежде чем присосаться к запястью, по которому стекает горячая свежая кровь, по которому импульсами проходит дрожь бьющегося пламенного драконьего сердца. У каждого архонта свои дети. Дайнслейф говорил, что в Мондштадте осталось несколько, и, видимо, теперь последний. Но знает ли Дилюк, почему глаза и волосы горят пламенем? Почему Мурата благославляет из века в век Рагнвиндров именно своей силой? Чувствует ли наследие в собственной крови? И так распоряжаться ею, кормя порождение тьмы… Розария оскверняет собой сам свет. Дилюк Рагнвиндр не тот человек, которого она смеет трогать, но она не может больше сопротивляться горячему, живому, сильному, и покорно расслабляется, выпивая густое вино, опускает руки, прежде сжимавшие крепкие плечи. Дилюк удовлетворенно вздыхает, успокаивается и наконец-то понимает свое положение. А Розария крепко прижата им к стене, он чувствует через слои ткани ее хладное тело, и жар пробирает вспышками до дрожи. Нет, нет, успокойся, Дилюк. А Розария пьет, прикрыв глаза, и лицо ее напротив так близко, что если Дилюк прикоснется к запястью со своей стороны, это станет похоже на поцелуй. И он, черт возьми, прикасается, прислоняется носом к руке, ощущая её так близко, как никогда раньше. Вторая рука безотчетно ложится на талию — даже не замечает — и Розария приоткрывает глаза слегка. Ему плевать. Потому что по взгляду вряд ли можно понять истинные чувства, ведь похоть сидит глубоко-глубоко под злостью от невозможности взять эту женщину здесь и сейчас и вообще никогда. Когда цель не сколько сердце, а душа — ты не будешь довольствоваться малым — и Дилюк ошибочно полагает, что выглядит просто злым. Он переводит взгляд за ящики на улицу, будто проверяя — нет ли лишних глаз — делая вид на возможную публику, что они и вправду целуются. Розария не верит. Розария чувствует губами его учащенный пульс и ладонь на талии. Но Розария пока не знает, что за желанием тела кроется взращенная месяцами любовь. Она перестает пить, и Дилюк нехотя отходит назад, перематывая руку бинтом из кармана. — Ты псих, — шепчет Розария, принимая из его вытянутой руки платок. Нет, ну всё предусмотрел. — Было бы лучше залить всю таверну кровью капитана кавалерии? — подначивает он, не поднимая глаз. Розария на то яростно рычит, с остервенением вытирая губы, и швыряет платок Дилюку в лицо. — Доверие, ха! — выплевывает она в ответ. Дилюк стягивает с лица платок, выглядя совершенно невпечатленным, спокойным, и провожает её равнодушным взглядом. Розария разворачивается на каблуках. — Конечно, тебе лучше знать, что такое доверие, — кидает ей в спину. Розария показывает средний палец. Он улыбается.

***

Розария снова заходит в таверну потому что в пятницу вечером ей идти просто больше некуда, да и желание хоть как-то спасти глупую девчонку из цепких лап капитана саднит под ложечкой вперемешку с ревностью. Она подходит к барной стойке во главе с Чарльзом, собираясь присесть за стул, как её окликает знакомый голос, заставляющий пробежать дрожь по телу. — Рози? Иди к нам. Я хочу сказать тебе кое-что, — Кайя приветливо улыбается, приобнимает девчонку за плечо и машет рукой. Розария с трудом заталкивает все свое эго куда подальше и присаживается напротив просто потому что больше не голодна. Ну, как сказать — не голодна? Сыта и не просто сыта, а кровью феникса. Она не узнаёт саму себя. — Здесь многолюдно, не находишь? — спрашивает она, закидывая ногу на ногу и откидывается на спинку лавки. Рядом сидящий искатель приключений восхищенно пялится на нее и незаметно пододвигается ближе, — Чего хотел? — Да подожди ты. Выпей вот лучше вина с нами, — и протягивает кружку. Розария закатывает глаза. Почему он просто не отдаст проклятую бумажку с подробностями нового заказа? Настолько пропился, что начинает путать как и с кем можно разговаривать? Розария решает дать ему пару минут, следит за его рукой, покоящейся на плече юной девицы и не замечает, как за барную стойку возвращается Дилюк с торчащим из-под манжета рубашки бинтом. Не замечает, как Кайя едва слышно вздыхает чуть сильнее положенного и сжимает ладонь в кулак. — Кайя, Вы будто принц! — верещит рядом девушка, продолжая свою пламенную оду капитану и заглядывает в глаза, стараясь забрать его внимание от Розарии обратно к себе, — Не хватает белого коня только. Лошадей какой породы Вы любили больше всего? Я в них разбираюсь — мой дедушка был конюхом. Он переводит на девушку взгляд и восхищенно пялится. — Принц? Откуда ты знаешь? Я никому не говорил об этом! — смеется он, и девушка вторит ему. Розария снова хочет убивать. Особенно сильно, когда Кайя приобнимает шлюху за талию. Она прикрывает ладонью лицо, лишь бы не видеть этого позора. Как можно врать правдой? Как часто он вообще это делает — говорит откровенно, но из-за улыбки все списывается на сарказм? Просто невероятно. Дилюк косится на их столик и даже не сдерживает удивления во взгляде. А когда встречается глазами с Розарией, сглатывает и отворачивается. Шлюха будет довольна. С ней будут обращаться действительно по-королевски. Заслужила. Попала в десятку. Как же мерзко. Отвратительная ревность шепчет недвусмысленные намеки. Убить, разорвать, сжечь, растоптать и вышвырнуть в первую попавшуюся помойную яму. И желательно их обоих, но… Кайя не виноват. Он, черт возьми, не виноват. Так же как и Розария. Виноваты боги. Те самые высшие боги, что прокляли целый народ и обрекли на мучения не сколько виновных, сколько невинных. Розарии искренне хочется зарыдать взахлёб. Ей рассказывали, каким был Кайя до смерти Крепуса. Веселый, шебутной паренек, лучезарный и добрый. Воистину добрый. Они с Дилюком были светом Мондштадта, его сердцем и душой. Два прекрасных юноши собирали взгляды девушек и женщин, одобрения мужчин и стариков. Невероятный тандем должен был стать вечным. Дилюку пророчили должность магистра. Кайе, как первому в городе ценителю вина — семейный бизнес и рыцарство. Их любили и уважали все. А потом Крепуса не стало. Дилюк исчез, и спустя четыре года вернулся будто вовсе не он. Этот мужчина был хмурым и отстраненным, тихим. Будто одиночество сплелось с его душой, породнилось, и так и осталось навсегда. И Кайя изменился в одно мгновение, стал жестким, колким и ядовитым. Первый год кроме стального сарказма он вообще ничего не говорил и лишь потом отточил приемлемый вид лести и безумно привлекательной манерности. Безумно. Мало кто помнит того Кайю, что следовал за Дилюком, добровольно принимая второстепенную роль, благодарного за кров и семью. Сейчас — холодная война. На его поясе незаметно поблескивает крио глаз бога. Кайя склоняется к уху девушки и шепчет сладко одними губами: — А пойдем лучше отсюда, милая. Я тебе наедине расскажу, какими землями я правлю. Девчонка хихикает смущенно, пылает розовыми щеками и поднимается на ноги. Кайя за ней. Розария припечатывает его плащ когтем к столу. — Кажется, Вы хотели мне что-то сказать, капитан Альберих, — гневно сверкает глазами Розария. Что это за спектакль перед ней разыграли, или что, у Кайи совсем поплыла крыша от вина и похоти? Он резко поворачивает голову к ней, и вмиг улыбка слетает с его лица, сменяясь на ядовитую угрозу, будто и был все это время трезв как стеклышко. — Отпусти. Мой. Плащ, — он кладет руки на стол широко по обе стороны от Розарии и наклоняется к её лицу совсем близко, — и лучше не вмешивайся в мои дела, Рози. Или я вмешаюсь в твои. А после меняется резко, снова набросив беспечность: — Братишка не наливает выпить, ты не позволяешь уйти со шлюхой. Да я бы мог… — Я не шлюха! — Заткнись! — он поворачивается к девушке сверкая сталью во взгляде, и та застывает мгновенно, сжимается и чуть склоняет голову. Кайя распрямляется, откидывает с распахнутой груди за плечо синевласый хвост и одаряет Розарию пламенной улыбкой. — Королева ночи… И неспешно плывёт к двери, не удосужившись расплатиться за вино, лишь кротко бросает на Дилюка острый взгляд. Хозяин мастерски игнорирует то, лишь сжимает под стойкой ладони в перчатках до посинения костяшек. Девица дёргается от хлопка входной двери, подбирается, и с гневным прищуром, обещающим Розарии скорую расправу, ха, спешит догнать благоверного. А Розария так и остается сидеть на месте, сверля глазами одну единственную точку — след от её металлического когтя на замызганном столе. Соседи по столику удивленно переглядываются и тут же решают, что на сегодня с выпивкой пора уже заканчивать — звезда этого вечера — да каждого их вечера — покинула стены таверны. Определённо, сегодня Кайя превзошёл и ожидания Розарии. Дилюк подходит к уже одинокой женщине, ставя на стол не заказанный бокал с вином перебинтованной рукой. — Он знает, — выдыхает морщась. — Конечно. — Прости. За счёт заведения. Он знает. Как давно Кайя знает, какую тьму хранит Розария в себе? Он даже не пытается с ней это обсудить, поговорить. Ему плевать, просто плевать, что она одна несет на плечах это бремя, он не хочет ей помогать и не просит помощи сам — лишь колко указывает на слабости — её или Дилюка, неважно — и отдаляется настолько, что трудно вдохнуть из-за сгустков ненависти, отравляющей её горло вязкой ртутью. И если бы Дилюк был немного дальновиднее, ничего бы этого не было, но теперь уже и это не имеет значения, ведь Кайя прогнил до основания и человеческого в себе больше не держит. — Дилюк, — тот смотрит на нее болезненно в нестерпимом желании прижать к себе, утешить и навеки, да только не видит она этого, потому что взгляд её до сих пор прикован к столу, — давай переспим. — Что? — он давится воздухом в легких. — Переспим, — повторяет Розария спокойно, будто обсуждает погоду за окном. Ты же хотел, Дилюк. Вот теперь и я не против. — Если тебе это… — Нужно, — перебивает она. Дилюк сжимает руки в кулак — в который раз за сегодня? — понимая, что будет использован, и что нет в том чувств ни грамма, но сможет ли воспротивиться? — Хорошо, — спешно отвечает он. Да. Да, Розария. Если тебе это нужно.

***

Спустя пол часа стрелки часов указывают на два, и в таверне не остается никого. Дилюк медленно подходит к Розарии, тушуется на секунду, но все-таки садится за стол. — Судя по тому, что ты еще здесь — не передумала. — Нет, — спокойно отвечает она, смотря будто сквозь Дилюка на деревянную стену таверны стеклянным взглядом. Но, всё же, на него. — Я понял, — отзывается он тихо. А в груди заполошно стучит сердце, понимая, что ошибается, что нельзя так и при этих обстоятельствах. Но он и вправду не сможет больше смиренно ждать её тепла после всего, что было. Дракон внутри бьётся о железные прутья выстроенной клетки в желании прижать женское тело к себе и заставить думать только о нём и ни о ком более. Дилюк встает из-за стола и подходит к Розарии. Он берёт её за руку и дергает на себя. Ладонь ложится на талию, а вторая скользит выше по плечу, оглаживает щеку большим пальцем, ведёт по шее и мягко зарывается в волосы на затылке. Его глаза так глубоки и пронзительны, что Розария застывает на месте, вглядываясь в плещущееся жидкое вино. Он медлит, внимательно изучает ее лицо, скользит взглядом, задерживается на губах… Он горит так ярко — как никогда прежде — и Розария осознает, что пути назад уже точно нет. Для неё, для него. Для них. И он целует страстно, жадно и глубоко, прижимая к себе ближе так крепко, что перебивает дыхание, а тело покорно расслабляется встретив силу и бешеную страсть. А главное — эмоции настоящие, яркие. Они кипят в нем так сильно, что Розария теряется и растворяется в желании сама, потому что Дилюк искренен. Так не целуют чужих, так не ласкают по просьбе. Он настойчиво, но невероятно нежно гладит ее спину, направляет, держа за волосы на затылке, слегка оттягивая, и целует губы, а дышит словно затравленный измученный зверь. Но ведь это правда… Он отрывается от неё перевести дыхание. Розария смотрит в его лицо и не может, не может поверить. В глазах винного цвета отражается истина. — Ты… — неверя шепчет Розария. — Да, — выдыхает Дилюк, мимолётно сверкает безумным блеском зрачков и впивается в губы новым поцелуем, смахивает рукой кружки со стола и мягко толкает на него, нависая сверху и целуя. Целуя. Целуя её всю. Снимает одежду горячими ладонями и требует бесконтрольно, жадно, и от того так сладко. Да. Безумно. До дрожи. Бессонными ночами. Невыносимой тоской. Изношенным сердцем. Невыносимым желанием. Да. Бери меня, Розария, бери всё, что хочешь. Я всего себя тебе отдам: и кровь, и плоть, и душу.

***

Молодая девчушка выбегает за дверь таверны в поисках капитана, но не находит. Тот будто растворился во тьме. Возможно, так и было. Она разочарованно вздыхает и бредет по ночной улочке восвояси. Кайя усмехается. Он сидит на подоконнике полюбившейся ему заброшенной квартиры и в который раз наблюдает за таверной. Ему нужно поговорить с Розарией. Черт возьми, когда это началось, а он и не заметил? Злость такая, что сводит зубы, но он не может действовать опрометчиво. Эта женщина подчинится ему, и если не по своей воле, то уж точно его силе… Посетители спешно покидают заведение аккурат в два часа ночи. Все. Кроме последнего. Спустя несколько минут Дилюк запирает дверь. Кайя пораженно прислоняется лбом к стеклу. — Быть не может… Они остаются внутри вдвоём, и Полуночный герой не ускользает с балкона эфемерной тенью. Розария не уходит размеренной походкой в сторону Собора. Кайя сжимает зубы: — Дилюк, что ты делаешь? Через пол часа Розария все же стремительно ускользает из таверны и растворяется призраком в ночи, а Дилюк выбегает за ней, но не успевает остановить. Он всклоченный, растрепанный. В накинутой в спешке распахнутой рубашке. Обреченно прислоняется лбом к деревянной двери. — Боги, Люк… — шепчет Кайя в тишину. Кайя не станет вмешиваться.