Истина в глазах винного цвета

Время не линейно. Время — разорванные клочки, обрывки вспышками: ярче, светлее, темнее; сквозь прикрытые веки. Пьянящий запах тела, солёный привкус кожи, отголоски сбитого дыхания, тепло и холод жадных касаний. Резкость движений. Время — мучительная пытка в ожидании — особенно когда не понимаешь, чего, собственно, ждать? Что делать? Его бы перемотать да поближе к развязке, к счастью и беззаботности, да позабыть как наркотический бред всё, что было до. А бывает — время летит со скоростью звёзд: обернешься — день за секунду, неделя за минуту. Месяц за тяжёлый вымученный вздох. Дилюк делает этот вздох. Он сидит по обыкновению своему на выступе крепостной стены — темная фигура, залитая лунным светом — и смотрит на удаляющийся вглубь леса статный силуэт уже не его женщины. А было же ближе, было же иначе… Что он сделал не так?       Тогда… Полусгоревшие свечи отбрасывали на стены таверны две тени тяжело дышавших людей. Он склонился к ней ближе. — Роза… Она прищурилась, отвернулась и восстанавливала дыхание. — Я недостойна тебя, Дилюк. Я убью твой свет. Он подцепил её подбородок пальцами и повернул к себе, настойчиво целуя, поранился о клыки, и маленькая капля крови упала на губы вампира. Ее глаза тут же вспыхнули багровыми блестящими рубинами во тьме. — Может, мне лучше знать, чего я достоин? Я младше тебя, Розария, но давно не ребёнок, — процедил сквозь зубы. Непокорная. Своенравная. Невозможная. Она бесила его своим характером. Может, потому что была на него похожа как две капли воды, два осколка одного и того же рубина. Розария отвернулась снова, поморщилась, и он спешно отстранился, сжимая зубы. Нужно выпить. Срочно. Освежить мозги, промыть, поплавившиеся в похоти. Дилюк подошел к стойке и налил в чей-то оставленный бокал вина, пригубил горький неприятный напиток. Он не любил вино. От него дурнеет голова, не слушаются руки и поднимаются на поверхность затолканные глубоко-глубоко желания. Сожаления. Печали. Но сейчас куда еще хуже может быть? Некуда. — Я не могу, — прошептала Розария. Он едко усмехнулся, сверля взглядом полку с бутылками над барной стойкой. На нее смотреть было больно. — Я люблю тебя, — ответил он спокойно и сделал несколько обжигающих глотков крепленого, — Мне все равно, понимаешь? Ему правда было всё равно, лишь бы позволила и дальше её касаться. А Розария внезапно горько засмеялась, и такой это был смех, что Дилюк побоялся поворачиваться и смотреть на нее. — Я мертва, Люк. Мое сердце бьется только от предвкушения крови, и лишь этого я хочу каждую грёбаную минуту. Я не способна любить никого кроме дьявола, и не тебе с ним тягаться. Поднятая к губам рука с бокалом замерла всего в сантиметре. Дилюк распахнул глаза, вслушиваясь в звук отпираемой ключом двери сквозь шум в ушах от бешено колотящегося сердца. Ты же не… — Розария! — ухватил в спешке со стула рубашку, накидывая сверху, и вылетел за дверь в темную ночь. Оглянулся. Её уже не было. … не решишь, что я ошибка… Дилюк не знал, что где-то в доме напротив тот самый дьявол обреченно сполз по стене на пол и прикрыл ладонями лицо. Что-то прошептал на давно забытом языке. И растворился в пространстве. Никого кроме дьявола. Слова врезались в память, в душу, в сердце, в мозг. Врезались и продолжают кровоточить медленно и мучительно. Обычные раны затягиваются, но такие. нет. Будто лезвием провели наискось, да и оставили насовсем ждать поры, когда оно врастет вовнутрь, сольется и как бы не будет мешать — есть и ладно. Ранее цветущее пышное дерево обрастет вокруг кривым уродливым деревянным стволом. Таким деревом теперь разве что кладбища украшать. Дилюк не то что мёртвым деревом себя ощущает — гнилой корягой, лежащей на дне богом забытой трясины. И некого винить. Помочь тоже некому. Почему все, кого он любит уходят? Она не ушла физически — так же продолжает захаживать в таверну за вином с собой, ловить его непроизвольные взгляды. Продолжает выполнять поручения Кайи потому что от этого зависит её. хм. жизнь. Дилюк сидит на краю крепостной стены, и прохлада каменных кирпичей под ладонью напоминает ему о том, что люди не бывают такими холодными. За пылкостью собственного тела не заметил могильного холода и отсутствие пульса. Он знал, конечно, но всё же — она мертва. И это осознание врезается как никогда явно. Это жутко. Это страшно. Они перестали пересекаться все втроем. Он видел их разговор лишь раз, когда заходил по просьбе Чарльза — как всегда захмелевший капитан в окружении друзей, Розария зашла за бутылкой вина. Кайя подозвал ее пальцем как собачку, протянул бумажку. Молча ушла. Дилюк едва сдержался. Чертова таверна, чертов Кайя, чертово вино. Если бы не вино — они бы вообще не познакомились. Он ненавидит вино. Он наблюдает украдкой издалека, когда она выполняет очередной кровавый заказ и берет свою плату, но не смеет приближаться более. И тогда не нужно было. Ему б не знать, не ведать, может и само рано или поздно прошло бы, а теперь… Теперь он слышит её фантомные вздохи у самого уха и не может забыть холодное крепкое тело, сжатое в ладонях. Но тогда она казалась ему близкой. Она казалась ему теплой. Живой… Дилюк не верит — ему не казалось. Ей нравилось. Она стонала в его руках. Она чувствовала. Может не так ярко, как должна бы. А потому Дилюк знает — жизнь в ней еще есть. Она — острый опасный лёд, который тает от пламени, и Дилюк своим пламенем ранит её. Розария никогда, никогда не будет его, пока на её плечах незаслуженно лежит проклятье. Пока она мертва — место её среди таких же как она. Я убью твой свет. Дилюк не согласен. Она тушит его огонь бензином. — Уф. Наконец-то я тебя нашел! — разрезает ночную тишину запыхавшийся голос. Дилюк в секунду возводит стены, блоки, хмурится и даже не поворачивается. — Вот уж не думал, что Ваша Светлость снизойдет до обычного смертного, — плюётся ядом он. Как жаль, что слова не могут отравить. — Пхв! — Кайя давится воздухом и вздергивает бровь, — И как давно она меня раскусила? — смех выходит явно нервным. Он садится рядом на замшелый камень и наклоняет голову вбок, заглядывая в глаза. — Я похож на человека, который знает, что творится в её голове? — Дилюк вскидывает брови в ответ едва не смешливо. — Ясно. Ну, если я еще жив, полагаю, ты отнесся к этой информации мм. адекватно? Дилюк не отвечает. Да что ему ответить разумной твари бездны, которая вскоре покинет его город, которая не хочет никому помогать и не преследует никаких целей кроме праздного образа жизни? На истинного короля не особо тянет. Он тоже будто потихонечку умирает, и Дилюк не узнает его с каждым днем все больше и больше. — Дилюк, — Кайя прослеживает за хмурым взглядом в никуда и ерзает неуютно, — На тебе лица нет. — На мне никогда его нет. Колко — равнодушно. Правдиво. Он опустошен последние лет пять. Кайя тяжело вздыхает и трет переносицу. — Буду искренен, Дилюк, я хотел поговорить с ней… ну, тогда… — он тщательно подбирает слова, — Ситуация меня не на шутку взбесила. А она так и не вышла, — Кайя раскинул руками беспомощно, — Ну, потом все-таки вышла, но вышел и ты, и я решил не вмешиваться. Ну всё, приехали. Дилюку с трудом верится, что он настолько хреново выглядит, что его лишённый человечности брат преисполнился сочувствием. Это что, новая форма сатиры? Он пропускает смешок. Подумать только, Кайя всё это время был в курсе произошедшего. — Заткнись. Или я сломаю тебе челюсть, — почти ласково. Почти любезно. — Охох, какие суровые нынче Полуночные герои, — Дилюк поворачивается к нему, сверкая ядом в глазах, — Прости, прости, я иногда забываю, как с тобой говорить, — Кайя мотает ладонями и слегка отодвигается. — Что тебе нужно?! — уже рычит Дилюк, стискивая кулаки. — Мм. я хотел помочь? — немного поразмыслив отвечает Кайя. — Помочь?! Дилюк резко хватает его за рубаху и притягивает ближе к себе, вглядываясь в бесстыжие бесчеловечные глаза чудовища в оболочке брата. — Только если решишь издохнуть где-нибудь в помойной яме, но, думается мне, ты откажешься. Какая наглость, какая дерзость! Да как он смеет вообще влезать в это дело, потому что Розария к нему, а он и не ведает об этом? Идиот. Кайя моргает. А после неожиданно ухмыляется, хватает за запястье и заговорщически шепчет, слегка приподняв подбородок: — Давай, Люк, дорогой. Сломай её, может полегчает, — Кайя поворачивает голову вбок для удобства, — Клин клином вышибают, может, и я снова почувствую себя живым. Твоя ненависть, мм. убийственная. Дилюк резко встряхивает его как тряпичную куклу и поднимает на ноги — Кайя не успевает уследить — и от удара в лицо голова Кайи разворачивается вбок, а из рассеченной губы течёт струйка крови. Хруста так и не следует. За спиной в лопатки упирается холодная крепостная стена, спереди — разъяренный Дилюк. Кайя смеется. Ему мало. — Аха-ха, не жалей меня, Люк. Ну что же ты как девчонка? — и вновь смотрит на брата. А в стальном взгляде танцуют просто сумасшедшие бесы. Зрачок расширен, губы изогнулись в ухмылке и подрагивают, измазанные кровью. Руки вцепились в воротник черного плаща, притягивая еще сильнее к себе. Тварь бездны, исчадие ада, он требует ещё и быстро слизывает кровь с губы острым языком. — Я издохну в помойной яме только от твоей руки, братишка, — добавляет Кайя, — Ну же! Дилюк не узнает его. Это был не Кайя, не родной человек, не любимый брат. Чудовище, которому осталось недолго. И Дилюк ужаснулся открывшейся правде. — Что я сделал с тобой, Кай? — еле слышно шепчет он. И Дилюк ясно чувствует, как у брата начинает дрожать все тело, как только он слышит короткое имя. Кайя широко распахивает глаз, и бесы исчезают мгновенно, оставив вместо себя что-то чрезвычайно уязвимое и человеческое. Кайя тут же разжимает ослабленные пальцы и отталкивает Дилюка, отворачивается, прикрывая глаз. — А вот это было жестоко, Люк, — усмехается он. Откидывает челку и вскидывает голову к небу. Дилюк впервые за последние четыре года видит его таким. Возмужавшим, пронизанным бесконечной тоской, как мириады одиноких звезд над темноволосой головой с проседью звездного серебра. — Кай… — шепчет снова Дилюк. Но Кайя тут же меняется, оглядывается, рвет тонкую ниточку внезапно возникшей человечности, и снова сталь во взгляде острее самого тонкого лезвия надрезает что-то глубоко внутри. — Не смей, — рычит Кайя, — Никогда больше. Так. Меня. Называть! Он бросается на Дилюка, толкает в грудь, смотрит волчьей яростью секунду и… Исчезает. Растворяется. Лишь оставляет после себя облачко фиолетового дыма, и Дилюк готов поклясться чем угодно, что таким цветом наделена самая тёмная и ужасная в мире магия. Древняя — из глубин самой преисподней, что когда-то была цветущим богатым королевством. Дилюк осоловело моргает и мотает головой, задумчиво перебирает ушибленные от удара в чужое лицо костяшки пальцев. Он всегда так умел? Неважно. Ведь Дилюк снова увидел это, то, что не видел так давно, что уже и забыл. Глубокое, настоящее, родное. Теплое и светлое, бесконечно ранимое и ранящее его самого. Где-то там в глубине чудовища спит его последний родной человек. Он смотрел ему в глаза минуту назад. Ровно секунду, прежде чем отвернуться, но Дилюк увидел. И этой секунды достаточно, чтобы отбросить в сторону ненависть.

***

До оконного стекла долетает маленький камушек. Один. Ещё один. На третий Розария подходит к окну в своей келье и смотрит на залитую луной площадь под Собором Барбатоса. Розария задерживает дыхание. Он стоит эфемерным призраком — королём ночи — синева волос отражает яркий лунный свет. Он даже будто светится сам, весь, серебряная прядь искрится напоминанием. Прекрасный и ужасный одновременно — до дрожи и страха — Кайя похож на повелителя Бездны. Розария влюбляется еще больше, хотя кажется — куда больше? Клыки выступают, подкашиваются ноги. Она сглатывает свербящий комок в горле — боится не сдержаться, ведь запах его крови долетает через приоткрытое окно. Кайя смотрит серьёзно и кивает головой в сторону — мол, выходи, поговорим. Она отходит от окна и опирается вытянутыми руками о стол. Почему? Зачем? Проще, когда он ненавидит, избегает, молча корит взглядом и едкой ухмылкой. Она сожгла все мосты и корабли в один миг в тот самый день. Она выстроила прочные стены, а те оказались ледяными и прозрачными на просвет. Хрупкими. Розария чувствует, как разбивается внутри вдребезги подобие брони от одного только взгляда на него в лунном свете. От запаха порченной крови. — Ты ранен? — доносится со спины спустя минуту, и Кайя поворачивается к ней. — В самое сердце, Рози, — натянуто улыбается, а после натыкается на звериное в её глазах и тут же отбрасывает привычное, — Я забыл, что… — Если есть работа, то выкладывай побыстрее. Я не буду тут всю ночь торчать, — перебивает Розария и отворачивается, сложив руки на груди. Кайя молчит с минуту, изучает женщину напротив, что дышит тяжело и часто, отводит взгляд от него и напряжена как струна. Но ему если честно всё равно на её состояние. По крайней мере сейчас, когда злость ещё не прошла. — Почему ты не с ним? — все же задает он интересовавший вопрос. — А почему я должна быть с ним? — бесцветно отзывается Розария. — Ты всё прекрасно понимаешь, — Кайя срывается и подходит ближе, он разворачивает за подбородок её лицо, заглядывает в яркие рубиновые глаза, — А я бы мог заставить тебя. Розария почти не слышит его слов. Сердце бешено колотится, аромат порченой крови застилает взор мутной пеленой. — Зачем ты подпустила его так близко, а после выкинула? Розария молчит. У нее есть ответ, но она держит его в себе из последних сил, на грани, она вглядывается в звездчатый зрачок — бесконечное ночное небо. Ей кажется, что от злости глаз Кайи становится почти полностью черным. Но он срывает последнюю грань, вышибает из неё остатки сил и разума. Потому что машинально вытягивает кончик языка и быстро проводит им по рассечённой губе, облизывая подсыхающую корку. Шаг. Она вытягивается на носочки, прислоняется носом к его и прикрывает глаза. Руки ложатся на плечи и сжимают в попытке удержать больше не его, а себя. Её ведёт аромат королевской крови, недельный голод и он. Порча. Бездна. Она задыхается. Ластится, льнет ближе к горячему телу, прижимаясь грудью. Дает ответ: — Ты. Кайя шумно втягивает в легкие воздух. Розария приоткрывает рот и кротко облизывает краешек его губы. Одна секунда. И она впивается в его губы жадно, грубо, тревожа подсыхающую рану, облизывает, целует, запускает язык в рот, потому что он позволяет. Металлический вкус заполняет — чуть кисловатый и противоестественный для него и годами желанный для неё. Он отвечает несмело и будто не совсем понимает, как вести себя с ней — Розария голодна дважды — им и его кровью. Она выпускает клыки и царапает ранку. Поэтому он отрывает её от себя за плечи с трудом, вглядывается в рассеянный затуманенный взгляд. — Ты настолько голодна? — вскидывает он брови в удивлении. Розария молчит. Зачем отвечать, если это очевидно? Она всегда голодна, если это он. — Покормить тебя? — внезапно серьезно спрашивает Кайя и прищуривается. Да. Пожалуйста. Пожалуйста пожалуйста пожалуйста Кайя прошу… Она едва кивает, молясь внутри. Но вместо запястья, плеча — чего угодно — он оттягивает ворот рубашки и отворачивается вбок, наклоняя голову. — Но… — шепчет она. — Я уже монстр, Рози. Гораздо страшнее, чем ты. Я даже не почувствую твой яд, — усмехается, но смеха в его тоне — ноль, — Это максимум, что я могу тебе дать. И если бы Розария могла сейчас думать, осознавать свои поступки, его поступки, взгляды, жесты, она бы увидела тень сочувствия в льдистом глазе, нежность сдерживающих объятий по плечам. Поняла бы, что он предложил из платы за искренность, потому что не может ответить взаимностью — это значило бы слишком многое. Она прикасается к коже на пробу губами медленно, не замечает, как Кайя вздрагивает, она дышит, оставляя капельки пара, и медленно вонзает клыки в живую плоть. Пульс по вене, его сердце умеренно качает кровь, он дышит ей на ухо, и тело сводит судорогой от удовольствия. Слишком близко. Слишком желанно. Горячая кровь, потекшая по горлу, аромат сильного тела, и просто он рядом. Её обволакивает наслаждение невероятное, и огонь закипает внутри. И сердце бьется под двести двадцать разрядами тока, качает по её мертвым органам, разносит силу и жизнь. Кайя ждет, когда пройдет приступ, когда она насытится, но действие не прекращается. Она вгрызается всё сильнее и лишь темная магия не дает ему отключиться от болевого шока. И внезапно она видит это. Обрывки темных ужасных воспоминаний, кровь, боль, крики и стоны умирающих людей. Омерзительный и одновременно желанный привкус Бездны туманит рассудок, порченая кровь наполняет её невероятной силой так, что она сжимает челюсть сильнее и не замечает, как Кайя усиливает хватку на её плечах, стараясь отстранить. Картины летят с бешеной скоростью, кружат водоворотом, вертятся в сознании, от чего становится почти тошно, но хочется ещё силы, ещё жизни высосать из чужого тела, впитать в себя это безумие. Кайя шипит над ухом. — Рози… Он хватает её за волосы, но она его не слышит и не видит. Она вообще не здесь и не сейчас. Она давно и там, где был Кайя, в тех ужасных местах и подземных тоннелях, она видит тьму и бесконечные маски, закрывающие изуродованные лица бывших людей. Кайя склоняет голову к ней, упирается носом в висок, вдыхая запах женских волос, успокаивая себя тем, что ей всё равно не под силу его убить, и отпускает волосы, перебирает пальцами. Он не хочет ей вредить. Дилюк не простит. — Рози, очнись, — шепчет снова. Он вспоминает, почему он вообще здесь — красные пряди напоминают ему о прошлом. И Розария внезапно довольно мычит, слабеет и ослабляет хватку на горле. Потому что видит картины яркого неба и зеленых бескрайних полей, высокие резные потолки поместья, чувствует терпкий запах дубовых бочек. И красное, много красного. Что-то маленькое мелькает везде, в каждом воспоминании. Это сложно назвать воспоминаниями вообще, потому что расплывчатые пятна лишь отдаленно напоминают силуэты людей и предметов. И лишь один маленький кусочек пазла мелькает везде, и Розария уверена, что это копна ярких волос одного мальчишки. Воспоминания затягивают её глубоко, уносят далеко в прошлое, где виноградные лозы, деревянные мечи, мальчишеский смех, юношеский смех, голоса ломаются, мечи становятся стальными, и потолки ниже, а сама она будто выше. Мелькают знакомые лица, девушки смущенно улыбаются, растрепанные волосы и румянец на их щеках, хмель от вина и лунный свет. Солнечный свет, крепкое плечо рядом, и кони мчат их по полям к горизонту. Смех. Громкий счастливый смех. А потом размытое красное пятно, и кровь на его руках. И лёд в иных руках. Розария резко прекращает пить и отходит на шаг, выпуская мужчину из объятий. Она понимает, что не время говорить о том, что она видела. Что она вообще, оказывается, может видеть. Раны к её удивлению на шее Кайи даже не кровоточат, затягиваясь на глазах. Он смотрит на неё нечитаемым взглядом: слишком серьезным, внимательным, изучает детально лицо. — Почему ты не пошла со мной в ту ночь, когда Дилюк вернулся? Я бы принял тебя. Я бы не позволил никому узнать о тебе. Будто выстрелом в сердце. — Я не знала, кто ты. Я думала, что ты человек. Он не меняется в лице. — Я не могу забрать тебя у него. Он не простит. И раньше Розария бы ответила что-то колючее и едкое, заявила бы о себе и своих желаниях, чувствах, но сейчас, узрев обрывки прошлого, она может ответить одно единственное слово и не солгать при этом: — Понимаю. Она правда понимает. Дилюк — свет, который озарил собой тьму в его душе, вытянув из омута грязи и боли. Благодаря ему всё в жизни обрело цвета и запахи, иной счастливый смысл. Он попытался вытянуть и её оттуда — просто она не позволила. Кайя не может его предать — не смог тогда — не сможет и сейчас. Никогда. — Как там Дайнслейф? — внезапно спрашивает Кайя, — Давно хотел спросить. Розария дергается как от пощечины, впервые услышав это имя из чужих уст, и широко раскрывает глаза. Кайя в ответ выдавливает вежливо-ехидную улыбку. — Ну? — На Драконьем Хребте. Был, — говорит она и прокашливается. — Почему он не убил тебя? — Не смог. — Получила глаз бога? — Розария в шоке вертит головой, — Значит, сработал механизм защиты. Могу поспорить, что Дайн принял это за благословение архонта, — он усмехается, впервые видя Розарию настолько лишенной дара речи. — Откуда ты… — Знаю? — Кайя насмешливо вскидывает бровь, — О, у нас с ним долгая и нудная история, — он начинает прохаживаться вдоль дорожки, задумчиво приложив пальцы к подбородку, — Я вообще-то думал, что убил его. Если он появится в Монде, на этот раз я не побрезгую обезглавить его и сжечь, — улыбка его заостряется и превращается в нечто, обещающее мучительное и долгое. Он вопросительно смотрит на нее, — Надеюсь, ты не против. — Я мечтаю об этом, — выдавливает она из себя севшим голосом. Кайя прикрывает глаза и чешет кончик носа пальцем. — О, а я думал, что ты мечтаешь обо мне… Сладких снов, королева ночи, — и он исчезает, растворившись в туманной фиолетовой дымке.       Розария стоит на месте еще минут пять и только потом находит силы поднести к губам дрожащими руками сигарету.