Для неё бескорыстно отдаваемые людьми теплота и дружелюбие — это та доброта, за которую нужно платить, и потому она есть её вечная каторга.
Genshin Impact. Именная карта Розарии.
***
Ночь темна и глубока. Свет луны отбрасывает тень от статного силуэта, делая его высоким и вытянутым. Остроконечный обод придаёт тени подобие шипов, усеявших корону грешника терновым венком. В её руке догорает сигарета от силы пару раз поднесенная к губам, Розария движется медленно, отстукивает каблуками секунды вдоль высоких крепостных стен, окружающих самое защищённое место города — Собор.
Кто бы знал, что здесь только что случилось — не поверил бы.
Хмель Бездны улетучивается, и Розария осознает сразу несколько вещей одновременно — поражающих правдой и откровенных.
У Кайи была разбита губа Дилюком (похоже, что у них минутам ранее был неприятный разговор о ней). Кайя тоже ненавидит Дайнслейфа. И Кайя теперь знает о её чувствах.
Ну, в общем-то на последнее ей уже всё равно. Быть может, разбитую губу он всё же заслужил.
Его кровь до сих пор вызывает по телу мурашки, воспоминания вгоняют в ступор, она прикоснулась к его душе, кажется, даже не метафорически.
Что связывает его с Дайнслейфом? За что он хотел его убить? А что, если их судьбы сплетены гораздо крепче, чем казалось на первый взгляд?
В Кайе есть человеческое, и оно не спрятано где-то глубоко внутри и забыто, сковано толстыми цепями проклятья, оно на самой поверхности лежит бензиновой пленкой и, стоит лишь поднести спичку, вспыхнет ярким пламенем. Он пришел к ней с единственной целью — помочь брату и при сопротивлении заставить. А это значит, что Кайе не все равно. И все те картины прошлого были навеяны его воспоминаниями, которые законсервированы в памяти вечной мерзлотой проклятия, и он, отчаянно сопротивляясь этим мыслям, даже не понимает того, что его ещё можно спасти.
***
Руки Розарии дрожат в страхе, но она собирается и отсчитывает Чарльзу мору, забирает бутылку. Вздыхает глубже, улавливая едва различимый запах человека… пока ещё.
Бессонная ночь в попытках сдержать слезы складывается с бессилием и страхом перед неизвестностью, но она не может не попытаться. Она обязана ради него, чего бы это не стоило. И пусть он возненавидит её за настойчивость, но она не может, просто не может не вмешиваться. Она уже всё для себя решила.
— Не слишком ли рано капитан прикладывается к бокалу? — она подходит к нему сзади, склоняется к уху, и тот от удивления давится вином.
Зрачок его расширяется, на мгновение показывая растерянность, но он быстро приходит в себя.
— Рози? Дорогая? Ты чего это так рано да еще и ко мне? Я думал, что мы больше не м-м-м… — он чешет задумчиво подбородок, — не собутыльничаем? — разводит руками.
Она игнорирует его слова с тонким намёком на отказ и присаживается рядом.
— Я по делу. Тем более, что мне скрывать больше нечего, — она улыбается и подмигивает.
Если она хочет потребовать от него искренности, то сама должна отплатить ею. А потому на её лице впервые улыбка. Потому она и не скрывает нервной дрожи в руках.
Кайя восхищенно распахивает глаза.
— Нет, ну что за женщина! Я не удивлен, что наш общий знакомый выбрал именно тебя. Дерзости тебе на занимать! — смеется он и отпивает из своего бокала.
Розария берёт откупоренную бутылку и любезно подливает ему ещё.
— Мне нужны ответы, Кайя. Или я расскажу нашему общему знакомому, чем мы с тобой занимались. Могу поспорить на тысячу моры, что это он разбил тебе лицо, — она лукаво ухмыляется уголком губ, — И разобьет ещё.
Кайя прикладывает ладонь к сердцу и прикрывает глаза.
— Боже мой, Рози, если бы ты не принадлежала ему, то, клянусь, я бы тебя…
придушил собственными руками
— …с козырей ходишь, да? — прищуривается.
Розария игнорирует свой бокал и отпивает вино из горла, выдерживая небольшую паузу.
— Да. С козырей, — и смотрит на него прямым взглядом, давая понять, что она ни капли не шутит. Да и вообще не в её стиле это — шутить.
— Тогда расстегни пару пуговиц, пожалуйста, мне плохо видны твои аргументы. Может тогда я выложу всё, что знаю, вот совсем всё, — смеётся Кайя в ответ.
Сардоническая такая усмешка выходит, острая, гадкая, жалкая пародия на дружбу, ему не интересно её мёртвое тело, а ей его маски, но и она не лыком шита, так ведь? Столько лет наблюдать за его методами…
— Обойдешься.
— Жаль. Ну что ж… хорошо. Я тебе подыграю. Только я сам буду выбирать на какие вопросы отвечать, а на какие нет. Тем более, что твой ультиматум как бы сказать… не рабочий. Тут вроде я был жертвой нападения.
Розария на это громко цокает языком.
— Уверена, ему наплевать, кто первый это начал. Итак, я хочу знать, что произошло у тебя с Дайном?
Она отставляет бутылку и вытрясает из портсигара сигарету, поджигает, затягивается.
— Сразу к делу? — Кайя следит за её действиями, смотрит, как во влажные от вина яркие губы ложится фильтр. Она выглядит живее, чем обычно, благодаря его крови. Наверняка и сильнее. Увереннее вот точно, раз решилась так грязно играть.
— Хм… — он тянет слова нарочно, испытывая её терпение, — он по глупости своей или голода — не знаю точно — решил немножко озвереть и погрызть часть моих людей в том числе и сестру. Я, конечно, не то чтобы её любил, но было обидно. И не понимаю, как он выжил — я ему голову оторвал за это. Буквально.
Розария молчит.
У Кайи была сестра. Семья. Люди. Но она не станет спрашивать настолько личное, не за этим здесь. Хотя, этого и можно было предположить — не вылепили же его из глины и не сошёл он с небес. Скорее поднялся из преисподней, хаха. Она видела сквозь его кровь ту отвратительную тьму подземелий и агонию изуродованных лиц и догадывается, почему он оказался именно в Мондштадте. И не то, чтобы она удивлена живучести Дайнслейфа, но без головы…
— Он не может умереть так просто.
Кайя берёт её портсигар и вытряхивает сигарету, подкуривает. На миг в его глазах проскальзывает в свете пламени почти звериная вспышка ненависти.
— Видимо, да, — выдыхает он дым.
Они оба знают, что это точно так.
— Он искал на Драконьем Хребте способ открыть дверь, — задумчиво вспоминает она, — Это было его единственной целью в самом начале нашего знакомства, а после мне казалось, что у него вообще не смысла жить.
Она плохо помнит те времена жажды крови и боли от сдерживания себя. Дайнслейф учил её жить по-новому почти пол года, пока она не успокоилась и не свыклась с вечными страданиями. А потом они не касались темы его прошлого и прошлого целого народа. Она думала, что всегда будет страдать вместе с ним в заснеженных развалинах, пока не обнаружила в себе способность сдерживаться неделями, «замораживая» метаболизм, и не решилась уйти.
— Дверь? — Кайя вскидывает брови.
— Дверь, запечатанную семью элементальными печатями. А за ней меч, которым может совладать только королевский наследник Сал Виндагнира.
— То есть я? — Кайя усмехается, — Выжившие оттуда перебрались под землю в Каэнрию.
— Я знаю.
— И зачем же ему этот меч? — сверкает прищуренными глазами Кайя, позабавленный упоминанием его происхождения.
— Ты мне скажи, — отвечает Розария, вычитывая на любимом лице каждую эмоцию.
Кайя минуту вертит в пальцах сигарету, делает глоток вина, размышляя, и на нём проскальзывает озарение.
— И на том конце иглы погибель его… Сказка такая есть детская, — говорит он с усмешкой, — Разве не символично?
— И он хочет…
— Самоубиться… — отвечает почти по слогам Кайя, — Если так, то пришел бы ко мне. Я бы подсобил. Но, видимо, не может решиться. Его ненависть к престолу не имеет границ.
— Почему? — Розария поддаётся ближе заинтересованно, и Кайя вторит ей, наклоняется, опаляя дыханием губы, шепчет тихо.
— Потому что мои предки обрекли целый народ на страдания.
Он почти касается губ, но резко отстраняется, веселясь её растерянностью от услышанного и сделанного.
— Итак, есть еще вопросы?
Розария сглатывает комок нервов и отпивает из бутылки, даже не скрывая своих эмоций. Забавляет это Кайю? Пускай. Сейчас и она повеселится.
— Что произошло у вас с Дилюком? — припечатывает она вопросом, и, как и ожидалось, Кайя вмиг становится серьёзным.
— А это, дорогая, наше с ним дело. Если ты, конечно, не решила изменить своим чувствам, но я что-то не вижу изменений.
— Отвечай. Ты хотел помочь ему? — Розария тушит окурок в пепельнице, отводя глаза и ухмыляется победно.
Кайя понимает.
— Знаешь ли ты, Рози, — шепчет он почти шипя, — что я теперь могу с тобой сделать, когда в тебе часть моей магии? Мне стоит только подумать, и ты сделаешь всё, что я пожелаю. Я могу убить тебя одной силой мысли. Не испытывай мое терпение.
А Розария в ответ уже открыто смеётся.
— Ты приходил, чтобы помочь ему. Не притворяйся, что тебе плевать на него и на меня. Я вижу, что это не так. И если бы ты действительно хотел сделать это против моей воли, то уже сделал бы. Но я все еще сижу здесь, а не в его объятиях, — она разводит руки, оглядываясь будто в поисках Дилюка и намеренно скалится клыками, — Ты не убьёшь меня. Ты
ничего мне не сделаешь.
— Я не делаю это только потому, что он бы не одобрил, а вовсе не ради тебя.
— Вот именно, дорогой.
— Замолчи! — в пустой таверне его крик отскакивает от стен, и Чарльз вскидывает голову в удивлении. Кайя замечает это и сжимает кулаки, — Замолчи… — сквозь зубы.
— Ты сопротивляешься.
— Чему? Хах…
— Этому.
И Розария внезапно протягивает руку к его лицу, к глазной повязке, палец заводит под неё, и даже через перчатки ощущает горячие вены, трещинами пронзающие кожу. Они растекаются почти за края, так, что скоро этого куска ткани станет недостаточно, чтобы скрыть.
Кайя перехватывает её запястье и сжимает так сильно, что Розария склоняется над столом, давя в горле всхлип боли.
Он наклоняется к ней, шепчет в самое ухо почти нежно. Почти.
— Ничему тебя жизнь не учит, милая. Таких как я уже не спасти. Почувствовала? Слишком мало времени осталось.
И отпускает её запястье, отстраняясь и опрокидывает залпом остатки вина.
— Много ли человеческого осталось в Дайне? Не думаю. Так, знаешь, во мне ни капли больше.
И вопреки обычной уверенности его шаги в сторону двери настолько тихи, что Кайя выскользнул бы тенью из таверны, никем не замеченный, если бы посетителей было больше.
— Ты врешь, Кайя, — говорит Розария, усмехаясь, — позорно врешь самому себе.
***
Во тьме полуночи и зашторенных окон не видно ни зги, тяжёлое дыхание сонного человека, борющегося с самим собой, раздаётся в пустой квартире. Он стискивает зубы, пытаясь понять, какие мысли принадлежат ему самому, а какие навязаны проклятьем. Он уже давно не понимает, кто он такой на самом деле.
Наглая хитрая девка. Бесячая, приставучая, наглая, наглая… Розария видит его насквозь.
Она проникает острым прутом в осиное гнездо, наводя хаос, будто прямиком в его черепную коробку.
Кайя смеётся.
Вот это выбрал себе Дилюк женщину, да такую, что Кайя и сам проникся бы чувствами, если бы мог вообще чувствовать что-то вроде привязанности. Она использовала его методы против него самого. Загнала в угол, подловила на игре слов…
…может, только он один себе врёт, и происходящее уже очевидно для всех вокруг, кроме него самого?
Древний язык в голове шепчет ненависть и гордость. Древний язык призывает к мести, к жестокости, одиночеству. Ему никто не нужен,
тебе никто не нужен. Избавься от мыслей о них, они помеха, обычные слабые людишки, они не нужны тебе, они…
Из полудремы Кайю вырывает кроткий стук в окне.
Он приподнимается, мельком смотрит на наручные часы в свете крио артефакта, потягивается. Несомненно, он знает, какой сюрприз его ждёт за шторкой.
Дилюк стоит, опершись о перила и заглядывает в балконное окно капитана исподлобья, ждёт.
Кайя распахивает дверь, пропуская внутрь квартиры свежий воздух, разбавляя со спёртым, едва не затхлым. Дилюк замечает это, удивляясь — всегда с иголочки капитан-Дон Жуан, и такой бардак в собственном доме.
Ах, Дилюк, это не дом для Кайи. У Кайи нет больше дома.
— Чем обязан Полуночному Герою? — тянет Кайя, зевая.
Он даже не пытается изобразить интерес, потому что после последнего разговора желание видеть этот надменный взгляд полностью отбило. Ему плевать, оставьте его одного доживать свои пару лет в одиночестве, сколько ж можно лезть к нему в душу, которая почти сгнила?
— Мне нужна твоя помощь. Пошли со мной, — припечатывает Дилюк фразой.
И говорит так небрежно, будто они старые друзья, ласково, даже немного весело.
Кайя вытаращивает на него глаза. Это еще что за дела? Он ожидал всего: от нападок и обвинений до гнева и битвы, приступов ревности, выяснения отношений, если эта бесячая особа — причина его сегодняшней бессонницы — решила всё рассказать, что маловероятно, конечно, но… приглашения?
— И с какого такого хрена, ты решил, что я пойду с тобой?
Дилюк улыбается и мечтательно вскидывает подбородок вверх.
— Пошлое прозвище… — говорит медленно, нарочно интригуя, — С того,
капитан, что мы жили десять лет под одной крышей. И я точно знаю, что при упоминании сочетания слов «погреб под винокурней» у тебя чуть ли не слюна течет. Хм? — он скашивает на Кайю хитрый взгляд и обнажает белые зубы в широкой провокационной улыбке.
Кайя не в состоянии даже ответить, потому что тот человек, что сейчас перед ним умер четыре года назад. Его просто больше не существовало.
— Иди со мной. На винокурне я всё тебе объясню.
И Дилюк исчезает в темноте.
Он, чёрт возьми, прав!
При упоминании волшебных запасов коллекционного вина во рту собирается слюна. Оказаться там, где прошла большая часть детства, ставшего едва ли не выдуманным мифом страшно, но… он точно не спит?
Кайя сжимает пальцы так, чтобы впились ногтями в ладони. Нет, не спит. И что же это было? Последний разговор, казалось, перечеркнул все то шаткое, что с большим трудом уцелело между ними. Губа зажила в десяток минут, но Кайя облизывает её в ностальгическом наслаждении и вспоминает сильный удар. Она словно напоминает ему каждую секунду, что Кайя жив, не растворился ещё в безумии. А улыбка — хитринка — Дилюка только что всколыхнула в нём забытое чувство… азарта. Но не такого, с которым он привык ломать кости своим же проклятым людям, нет. Что-то светлое. Слепящее. До боли режущее глаза от избытка.
И он не раздумывая берёт с тумбочки глаз Бога, одевает наспех стандартную форму офицера и идёт за городские ворота к телепорту, чтобы оказаться рядом с винокурней.
Он боится ослушаться наваждения в страхе, что оно рассеится как дым, который он оставляет после себя, верша правосудие. Кайю ведёт та часть его личности, скрытая глубоко под слоями толстых стен, измученная и погибающая в агонии цепей судьбы.
Слова могут врать, но взгляд — нет. Дилюк не врал.
После яркой вспышки телепорта, стоит только проморгаться от непривычной яркости в ночи, взгляд упирается в широкую спину в привычном чёрном с кисточками по плечам сюртуке.
— Да ты бы ставил рекорды по переодеванию на скорость, Дилюк, — усмехается, — Так, что случилось? Кто-то ограбил святая святых этого города?
Дилюк равнодушно фыркает, пропуская мимо ушей вышедшую на автомате колкость и идет вперёд к винокурне, ожидая, что Кайя пойдёт за ним.
— Мне нужна помощь эксперта, и лучше тебя в этом вопросе никого нет.
Кайя давится воздухом. Он точно не спит? А, может, уже скончался ещё в квартире, и перед ним сейчас глюк?
— Мне показалось, или ты только что ты сделал мне комплимент?
— Комплименты делают женщинам. А тебе я говорю факт. С этим делом никто не справится лучше тебя.
— Уф… ну, я даже начинаю волноваться, что бы там ни было.
И это чистая правда, неожиданная для самого себя.
Кайя Альберих забыл чувства. Он живёт их размытыми отголосками, словно в тумане продирается сквозь вязкое, густое. Он действует на автопилоте, улыбается по привычке как выдрессированный дикий зверь, но остающийся диким. За его улыбкой всегда скрывается нечто пугающее, что вызывает у собеседника либо желание отвернуться и неуютно поерзать, либо ударить кулаком в лицо от приторной неискренности.
Но сейчас Кайя Альберих ловит себя на ударах сердца настолько сильных, что отдают в виски, потому что он направляется внутрь того места, в котором ему чуть не подарили освобождение в смерти. Он бежит? Нет. Сражается? Нет. Тогда почему так часто и сильно, что дышать тяжело?
Он впервые за четыре года боится.
И это пугает ещё больше. А сам факт того, что он способен на это, пугает ещё сильнее, и так по экспоненте.
Он даже не замечает, что едва не утыкается носом в спину Дилюка, притормозившего достать ключи и открыть дверь.
— Я думал, что мне путь сюда заказан, — тихо говорит он, не узнавая собственного голоса.
— Наслаждайся. Я сегодня добрый, — отвечает Дилюк с лёгким смешком, улавливая шок Альбериха и искренность в поведении.
Для человека, готового ко всему, стратега и манипулятора — быть марионеткой в чужих руках весьма непривычно. Но Дилюку это под силу и только ему одному. Он давит на то, что точно ещё живо в Кайе. На то, что он видел в распахнутых от шока глазах.
Они проходят в — без сомнений — святая святых Мондштадта — хранилище коллекционных и редких вин «Рассвета». Под винокурней огромные погреба, под завязку забитые дорогими сортами, выдержанными десятилетиями бутылками, созданными ещё дедами и прадедами Дилюка. Это место держится в строжайшем секрете, дубовые двери заперты на множество скрытых замков со сложными механизмами из Фонтейна — сейф, не иначе. И это место всегда вызывало в Кайе восторг. Каждая бутылочка здесь — его обсессия, его аддикция, сокровище и любовь. Он разбирается в этих вкусах и запахах как никто другой, и, что удивительно — он чужеземец. Кайя считает эту способность одной из своих гениальностей, впрочем, мало кто сможет с этим поспорить.
— Я в восхищении, Люк. Здесь такой аромат… — Кайя втягивает носом забытую смесь разных сортов винограда, даже не замечает, что называет брата коротким именем, — Но, я вижу, что ничего не пропало, — он проходит между стеллажей, оглаживает стеклянные бутылки, слегка покрытые слоем пыли, — Даже прибавилось. Поэтому, спрошу ещё раз, зачем я тебе понадобился?
Дилюк просто не может не улыбаться, видя в Кайе того самого человека, который защищал его спину, был опорой в бою, лучшим другом и семьей. Они доверяли друг другу всё. Дилюк принял верное решение, приведя его сюда.
Кто вообще мог подумать, что всё так просто?
— Я же сказал, мне нужен эксперт, — он подходит ближе, заглядывая в заинтересованные глаза, — Я выбираю вино в подарок.
— Оу, как необычно, — смеётся Кайя, — Знаменитый винодел не может выбрать лучшее вино, приготовленное им же. Ну что ж, я подсоблю.
И уже по-хозяйски Кайя проходит между рядов, иногда задерживаясь и стирая пыль с этикеток, выбирая год и сорт, крепость и прозрачность, вид пробки, шампанированное или нет… так много критериев, так хочется попробовать каждое, а не только то, что подают в «Доле ангелов». А если и подают, то за огромные деньги.
— Будет проще, если ты скажешь, для кого оно, Дилюк. У всех разные вкусы, но я, к счастью, и в людях разбираюсь почти так же хорошо, как и в алкоголе.
Дилюк фыркает на такую браваду из концентрированного самомнения, но это тот самый Кайя, каким всегда и был. Таким он ему и нравился, сглаживая все его острые углы.
Сыновья Крепуса были разными не только внешне, но и характерами. И только одно в них совпадало — аристократичность. Дилюк и сам голубых кровей принц в некотором роде.
— Я бы предпочел узнать и твой выбор, ведь за работу нужно платить. Поэтому выбирай две бутылки: для себя и для Розарии.
Кайя тут же останавливается, разворачиваясь к Дилюку лицом. Ну конечно, как он сразу не догадался?
— Боюсь, братишка, вино ей не по вкусу любое. Она любит что потеплее да поживее. Ты же знаешь.
— Знаю. Но я всё равно хочу подарить ей то, что понравилось бы ей, будь она человеком. Ты же сказал, что разбираешься в людях.
Кайя нахмуривает брови, выглядя задумчивым.
— А я и не знал, что ты такой романтик.
И, напевая какую-то мелодию, скрывается за поворотом. Дилюк идёт за ним, наблюдая за длинными пальцами, скользящими по биркам просто ради удовольствия.
О, Кайя знает, какое вино подошло бы ей.
Определённо не белое, потому что у Розарии жёсткий характер, а белое вино подходит нежным утончённым дамам, но и не красное, в котором излишки терпкости забивают бархатистостью рецепторы и оставляют длительное послевкусие, а некачественное вино так вообще изжогу. Розария холодна, льдиста, почти прозрачна, у неё синеватая кожа и волосы цвета шиповника, она нечто разбавленное, не настоявшееся, она…
Розовое. Поэтому Кайя твёрдой походкой идёт прямиком в ту часть погреба, где лежат вина из красного винограда, но заготовки для которых пошли на отжим уже через несколько дней, а иногда и часов.
Да. Это оно. Стеллажи розового вина небольшие, а игристого ещё меньше. И Кайя идёт прямиком туда, точно зная, что газированность подчеркнет её взрывной-опасный-смертельный характер. Бесячий. Вот же наглая девица.
Дилюк усмехается, понимая направление. Хоть он и не разбирается в вине так тщательно, но всегда был того же мнения, что и брат.
Кайя долго разглядывает бутылки, некоторые берёт в руки, встряхивает, проверяя пузырьки, вчитывается в надписи, выбирая в итоге полусухое игристое вино из экспериментального сорта, так и не прижившегося надолго и протягивает Дилюку неприметную бутылку.
Дилюк вскидывает на него брови, принимая из рук вино.
— Это оно. Помнишь, нам было по четырнадцать? Тогда внезапно мороз ударил с Драконьего хребта, и этот сорт не выдержал и подвял. Его ещё собрали быстро, долго не решаясь, что сделать. Я помню вкус того винограда. У него очень низкая кислотность. А ещё он… холодный. Жаль, что она не сможет оценить.
И, не дожидаясь комментариев Дилюка, он уносится на другие ряды, где красное терпкое и, возможно, даже креплёное.
Дилюк долго рассматривает бутылку.
Низкая кислотность, побитый морозом красноватый виноград так и не увидевший свет массового производства. Экспериментальный сорт, единственный в своём роде. Обречённый на провал из-за ошибки селекции. Кайя и вправду гениален.
Отец так и не дал ему название. А Дилюк думает, что назвал бы его «Ледяная роза»
Буквально через минуту размышлений на горизонте показывается Кайя с двумя бутылками в руках. Он подходит близко и начинает непринуждённо рассуждать:
— Дилюк, я в тупике. Вот это, — он смахивает пыль с бирки, — такое многогранное, в нём аж целых шесть сортов и, ух, я уверен, оно просто шикарное, а это, — он подбрасывает бутылку в другой руке, — из моего любимого, причём последняя бутылочка именно того самого года, когда размер виноградин был почти с клубнику. Как думаешь, а?
Отец не ошибался, пророча винодельческий бизнес ему, и у Дилюка по этому поводу появляются весьма однозначные мысли, но сейчас не об этом.
— Возьми обе, раз так хочешь, — тихо говорит он, будучи просто шокированным.
— Правда? — поёт Кайя, закидывая руку ему на плечо, — Какой ты сегодня добрый, Люк, но спорить с тобой я не собираюсь, ха-ха!
— Кайя?
Тот переводит на него взгляд, и нахмуривает брови, видя на лице Дилюка сосредоточенность.
— Ты же там, верно?
— Где?
— Внутри. Я будто вижу в тебе двух разных людей, они меняются постоянно, и это очевидно невооружённым взглядом.
А Кайя тут же меняется и отстраняется, отворачивается от Дилюка во всех смыслах и молчит, лишь сжимает зубы, понимая, что Дилюк прав, и это всё походит уже на какое-то грёбанное сумасшествие. Определенное сумасшествие, он псих. Он сам не понимает, что творит иногда, какие мысли в голове его, а какие
чужие. От такого лечат в известных местах с рубашками с длинными рукавами за закрытыми дверьми и жёстким режимом. Правда, в его случае только смертью.
— Не хочешь отвечать… ну ладно. Просто знай, что я больше не отвернусь от тебя. Никогда, — добивает Дилюк.
— Ты… что? — сипит Кайя, не в силах вывозить откровение за откровением.
Дилюк тяжело вздыхает и набрасывает на себя небрежный вид. Он и правда устал от этого, но знает, что на правильном пути. Немного ещё, совсем чуть чуть осталось. Он неизбежно победит и вернёт его.
— Уже поздно. Можешь остаться на ночь если хочешь, ты знаешь, где твоя комната. И, спасибо за вино. Думаю, оно идеально подходит. Ты гений, — Дилюк подбрасывает в руке розовое игристое и задумчиво удаляется из погреба наверх тихими шагами.
— Я…
У Кайи просто нет слов: он хочет возразить, и ответов, и пояснений и… и… он сжимает бутылки в руках и бежит по лестнице выше, оглядывается, но Дилюка уже нет в холле.
Он знает где его комната, даже в темноте ночи с закрытыми глазами дойдёт на ощупь, и всё тот же спустя годы скрип всё тех же половиц, но… Сейчас ему невыносимо хочется на воздух, вдохнуть полной грудью, потому что кислород будто кончился. Он дышит часто и тяжело, а ноги будто прирастают к полу.
В голове вертятся и вертятся слова Дилюка, сказанные тем самым голосом, который поддерживал и которого не был достоин.
Я больше не отвернусь от тебя. Никогда. Кайя застывает восковой статуей, силясь сделать шаг к выходу, но не может. Дилюк что же… простил?
Понял? Откуда…
И тут же хватается сил ступить прочь из дома, потому что от злости сводит зубы.
Розария. Неуемная девка, которая лезет не в своё дело.
Дубовые двери винокурни громко хлопают, и Кайя идет — почти бежит — сквозь бесконечные виноградники, заливая желудок алкоголем в попытке забыть всё, что произошло, как страшный сон. Это не может быть правдой. Обман на обмане, ни капли честности и правды.
Я чудовище, Дилюк, ты ошибаешься. Я не заслуживаю больше семьи. Моя семья — это монстры, которых ждёт только одно — смерть. Ты не спасёшь меня как бы ни старался. Скоро нужно будет покупать новую повязку на глаз, а лучше сразу маску на пол лица, чтобы никто не увидел. А лучше будет вообще уйти подальше отсюда. Да. Точно. Сделать это раньше, потому что времени почти не осталось. Ему двадцать четыре, но проклятие сжирает его быстрее, чем других, потому что кровь чище… нет. Потому что кровь совершенная — от сына к сыну. Он единственный такой остался, хоть и предпочёл бы никогда не появляться на свет. Его отца не стало в двадцать пять. Вернее фактически (возможно) он ещё жив, но душа его сгнила и рассыпалась в пыль. Всё, что он может, так это служить бездне, призывая гидро.
Виноградные лозы хлещут лицо, он идёт почти напролом, невидящим взглядом упираясь в сапоги, цепляется рукавами за подпорки, а вокруг кристальные бабочки порхают и на краю виноградников резко пропадают из вида, делая пространство впереди тёмным.
Ему страшно. Он оглядывается назад, следя за маленькими магическими созданиями, сотканными из энергии элемента, и в груди бьётся, бьётся, бьётся всё сильнее и сильнее.
Страшно.
Страшно.
Он боится умирать.
Он шепчет одними губами, сжимая рубашку на груди, где источник шума по вискам долбит со скоростью скаковой лошади.
— Спаси меня, Дилюк…
А в голове скалятся, насмехаются визгами гиен:
— Наивный, глупый. Ты сгниешь. Сдохнешь. Грешник. Ты не заслужил прощения. Тебя не спасти.
Перед глазами совсем близко пролетает кристальная бабочка, и Кайя тянется к ней пальцами, почти касается, но насекомое юркое и быстрое.
Он сжимает руку в кулак.
— …пожалуйста.
Он впервые в жизни просит об этом.
***
— Мальчик мой, в нашей семье всегда была легенда. Хочешь послушать?
Красноволосая макушка приподнимается, являя отцу сонные сощуренные глаза его маленького сокровища.
— Легенда… это сказка?
Крепус улыбается, гладя его по мягким волосам, которые выбились из-под ленты. Снова. Неуемный ребенок.
— Да. Сказка. Про драконов.
— О-о-о. Драконы злые, — насупливается маленький невинный мальчик.
— Не все, — отвечает отец. — Когда-то в древности жили и добрые драконы. И, хоть они и были рождены в пламени, но всегда тянулись к свету и солнцу, помогали людям. Это были дети стихий. Огонь их мог растопить любой лёд. Их называли фениксы. Один из них мог превращаться в человека.
— Правда?
— Конечно, сынок. Это был первый Рагнвиндр.
Крепус ещё много и тихо рассказывал, нежно гладя своё чадо по огненным волосам. Он баюкал и успокаивал отцовской любовью единственного сына, который мирно сопел, уснув, а за дверью украдкой стоял второй сын не его крови, он внимательно слушал легенду.
И Крепус знал об этом. Крепус знал обо всём.
