Истина в глазах винного цвета

***

— И что же ты ищешь, Дилюк Рагнвиндр, убивая моих людей налево и направо? Мести? Ха! Ха-ха-ха! Лежа на земле в луже собственной крови, он слушал звонкий голос почти еще мальчишки в военной форме. — Ты ничего не знаешь об этом мире, ты нихрена не понимаешь. Ты не был там! В горле привкус кислого железа, у него разорван живот; кровавые ручейки смешивались с элементальной водой. У него душа разорвана в кусочки мелкие, ему плевать, что он уже скоро умрёт. — И что… я… должен понимать, — сквозь скрип и хрип едва можно было понять хоть слово. Но его собеседник давно привык различать предсмертные речи. — Эта сила сама решает, кто её достоин. Он был слабым, поэтому обратился за помощью к нам. Это был его выбор! Он безумен — думает Дилюк. От него искры фиолетовым исходят, кусают больно кожу — кусали бы, если бы Дилюк не потерял уже ощущение боли от глубоких ран. Чайльд подходит ближе, садится на корточки и за волосы хватает, приподнимает голову к себе, заглядывая в глаза, подёрнутые пеленой. — Что они тебе сделали, Дилюк Рагнвиндр? Что?! Он кричит ему в лицо, еле сдерживаясь, чтобы не размазать Дилюка в пыль разрядом глаза порчи, и в глазах его искрится обжигающая ненависть. Дилюку кажется, что перед ним вовсе не человек. Быть может, так оно и есть. За его спиной лежат три солдата Фатуи. Они мертвы. Его, Дилюка, руками. Чайлд понимает, что диалог исчерпан — Дилюку не долго осталось, поэтому склоняется ещё ближе и шепчет на ухо сквозь спутанные грязные пряди: — Я знал их. Это были моилюди. А ты убил их. — Вы убили моего отца, — собравшись с силами выплюнул Дилюк и попытался оттолкнуть предвестика, но лишь позабавил того. В глазах снежайца было удовлетворение от свершившейся мести и гордость победы над сильным противником. — Не наша вина, что он не выдержал глаз порчи. Но, посмотри на меня! — Чайлд потрепал его за волосы, сдавливая, заставляя столкнуться взглядом, — Посмотри! Я выдерживаю такой поток силы, какой тебе даже не снился, Рагнвиндр. А знаешь, почему я могу? Он внезапно резко отпустил Дилюка и отошёл, всматриваясь в небо — Дилюк не знал — высоко вдалеке прямо над ними парила Селестия. Чайлд провёл окровавленной ладонью по лицу, оставив красный след, и тем сделался ещё более безумным. — Ты ничего не понимаешь, ты не видел Бездну, — Чайлд устало развернулся к нему, смотрел свысока на поверженного. — А ты… будто бы… — Я? — предвестник погасил электро, и его большие глаза снова стали цвета глубоких морей, — О, я видел, поверь мне, — почти ласково и невинно, если не знать. — Ты безумен, — просипел Дилюк, чувствуя, что наконец-то начинает отключаться от потери крови. А Чайлд удовлетворенно хмыкнул и оскалился. — Так же как и ты. Огненный глаз порчи рассыпался крошками стекла под толстой подошвой высоких черных сапог.

*

      У смерти Дилюка было совсем юное лицо в маленьких веснушках и красных полосах крови по щекам. Смерть явилась местью за месть, раскрошив в пыль всё то, чем он жил последние несколько лет, опустошила, оставила без оружия, без целей, без принципов, оголила правду о нём самом, и Дилюка тошнило от самого себя. Тогда ему казалось, что он никогда больше не увидит такое сумасшествие в чужих глазах. Казалось, что он соврал о том, что был там. Теперь же Дилюк точно знал — не соврал. Она выворачивает людей наизнанку, поднимая в глубине души первородный огонь, выжигающий изнутри. Она оставляет после себя мёртвую оболочку, высасывая душу по капле, по чуть-чуть, и вскоре ты не заметишь, как не осталось её вовсе. Лишь те, в ком ещё осталась её частичка способны вернуться назад. Их всех объединяет один и тот же взгляд: пустой, безумный, дикий; покуда душа ещё есть, они способны мыслить о чём-то кроме жажды мести верховным богам. Дилюк слышит этот шёпот из глубин самой преисподней, крики людей, приказы повиноваться высшей воле. Ему душно, тошно, грудь сдавливает тисками, и он падает, а после, придя в себя видит фиолетовую склеру и прожилки глубоких чёрных вен, не скрытые больше повязкой. — Что это? — спрашивает он, будто не знает ответ. Просто хочется убедиться. Вот и он теперь видел её, бездну, в глазах напротив. Теперь и он услышал её манящий зов. Хотел подчиниться беспрекословно воле повелителя демонов. — Бездна, — произносит Кайя, — Мы должны идти срочно. Кайя смотрит обеспокоенным человеческим взглядом, и у Дилюка сводит желудок, потому что минуту назад хотелось встать перед ним на колено и склонить голову к ногам короля. Он сделал бы это, если бы не потерял сознание. И Дилюк снова, чёрт возьми, слаб. Снова не может ничего поделать с этой силой. Когда наваждение проходит, он наконец вспоминает, что случилось. — Он пришёл убить её, — выдыхает Дилюк, принимая стакан сока. — Да, Люк, да. Поэтому пошли. Он жадно пьёт, ведёт ладонью по лицу. Голова кружится, но уже меньше. Он шатко встаёт на ноги, опираясь о плечо Кайи. — Это я виноват, — внезапно шепчет Альберих. — Что? — у Дилюка срывается дыхание, в голове снова мутнеет, но он делает усилие и шаг вперёд, оказываясь у двери, облокачивается о дверной косяк. — Я позволил ей выпить моей крови, — на вопросительный взгляд Дилюка отвечает, — Не так как ты. Какая мерзость, сводящая зубы, сворачивающая в узел. Его хочется ненавидеть всеми фибрами души, будто Дилюк снова оказался в том самом дне, услышав дерзкое откровение из гнилого рта. — И как же это… чёрт! Что происходит, Кайя! — кричит Дилюк и рывком отталкивается от двери на улицу. Кайя за ним. — Не так, как ты подумал, я бы не посмел, зная как она тебе дорога! Свежий воздух обволакивает лёгкие, вытягивает из них фиолетовый густой туман, и становится легче дышать, бежать, мыслить, жить без этой отравы. — Что произошло? — спрашивает он набегу к Собору. — Ничего личного, Дилюк. У меня была разбита губа, и я решил дать ей поужинать. Её взгляд был весьма красноречив, — отвечает Кайя, но в голосе его на удивление не слышится издевки. — Она же… — Я знаю. Они бегут вверх по многочисленным ступеням, стараясь не сбить дыхание. — Не говори, что пожалел её. — Я пожалел её. Ненавидь меня. Ударь меня. Но я не переступал черту. Дилюк скрипит зубами, но продолжать спор бессмысленно, особенно когда они выбегают на главную площадь. Шпиль Собора пронзал небо и будто резал облака на две части. Две фигуры оказались внутри, сшибая плечами стены и почти задыхаясь от безумного бега. Редкие монашки отшатывались, но признавали капитана и владельца «Рассвет», а потому не поднимали панику, но обеспокоенно просеменили доложить сенешалю. Дилюк не знал, куда бежать, но Кайя помнил по расположению окон, где находится её комната. И когда распахнулась резная дверь с раздражающим скрипом, Дилюк смог выдавить только одно слово: — Она… — его шёпот совсем тихий. Келья пуста. Окно распахнуто настежь. Следов сопротивления нет. — Дилюк? — Она… — сглатывает комок в горле, царапающий стальными шипами. Ему кажется, что мир теряет цвета, смазываясь по краям. По всему помещению разливается след отвратительной тёмной энергии, внушающей страх на инстинктах. Он опирается ладонью в стену. — Дилюк? — …она, — мир съезжает по орбите. — Дилюк! Его встряхивают, кажется, даже кричат, бьют по лицу пощёчину, и только тогда его взор проясняется, и он видит Кайю. — Только не теряй головы, мы найдём её. Я знаю, где он обитал последние годы. Дилюк моргает тяжело. — Она жива? — отчаянно и сломленно. Кайя всматривается в глаза, полные боли. Он видел этот взгляд уже однажды, и не готов позволить ему снова пережить подобное. — Ты видишь где-нибудь труп? Я не вижу. А поэтому не могу позволить тебе думать, что она мертва, — уверяет Кайя, и Дилюк благодарен ему за то, что хоть у одного из них ещё сохранился рассудок, — А сейчас нам нужно собрать припасы и найти и наконец добить эту мразь, — Кайя отпускает его плечи и отходит чуть подальше, широкими шагами меряя комнату, — На Виндагнире сложная система ходов и подземелий. Начнём с ближайших. Не знаю, сколько времени это займёт, но мы обязательно найдём их. Я пойму, когда будем рядом. Он него так несёт бездной, что даже я чувствую. — Я тоже чувствую. — Интересно. Обычно люди не могут чувствовать бездну. — Кайя удивлённо приподнимает бровь. — В последнее время я научился замечать. Слишком много примеров окружало, — Дилюк проводит ладонью по лицу, ему явно дурно находиться здесь. — Нужно идти. Если бы он хотел её убить, то сделал бы это здесь. А поэтому мы можем даже не сильно спешить, она нужна ему живой. Возможно… — Кайя складывает пальцы на подбородке и останавливается, — Ему на самом деле нужен я. Однако, он был крайне удивлен тем, что я пришёл в таверну, кажется, он не ожидал меня встретить. — Ты? — Это лишь теория, но если так, то она заложник. Иначе, он бы убил её сразу. — Хватит повторять эти слова! — не выдерживает Дилюк, и громкий стук разносится по комнате от впечатанного в стену кулака, — хватит это произносить. Кайя… пожалуйста. Сзади доносится шум быстрых шагов и гул голосов. Кайя закрывает прежде от удивления приоткрытый рот и тянет Дилюка за локоть к окну. — Пошли быстрее. Лишние допросы нам ни к чему. Соберёмся на винокурне и сразу оттуда на Хребет. У тебя же есть всё, что нужно? Они спрыгивают из окна, раскрывая крылья магических планеров и скрываются в тёмной подворотне, ведущей к городским воротам. Дилюк судорожно пытается сообразить, всё ли есть у него. Зелья, одежда, оружие, ещё зелья, продовольствие, лекарства… Всё ли? — Вроде всё. — Прекрасно, — широко улыбается Кайя. Дилюку хочется выбить эти белые зубы, потому что у Кайи выражение лица охотника, предвкушающего хорошую добычу. А у него на кону сейчас всё. Он так тесно связал себя с тьмой, что из всех зол выбрал ту, которая к ней ближе всего была — была самой ночью. Питалась кровью. Легкая поступь остроносых сапог, она качала бедрами, шагая бесшумно, бесшумно стряхивала с лезвия копья свежие капли. Напитанная силой и безразличием, взглядом из-под длинных ресниц припечатывала к полу, не давая пошевелиться. Она — шаги по лезвию ножа, душа наизнанку и кипящая в жилах страстью кровь. Она — металлический привкус на языке, тонкие обветренные губы и холод пальцев, от которых плавится кожа. Она — его помешательство, наваждение и наказание, воплощение старых и новых грехов. А теперь её пытаются отобрать чужими холодными руками. Он ощущает себя в этой истории лишним. Чужим в темнофиалетовом клубке интриг и невероятной силы, самым ничтожным. Что он может положить на чашу весов? Что он сможет ей дать, если даже защитить не способен, а сердце его даром и не нужно? /// Они сидели вокруг костра под небольшим горным склоном, защищавшим от снега и ветра. Полноценная пещера не помешала бы, чтобы передохнуть, но выбирать не приходилось. — Кай? Я смогу его убить? Луна жалко пробивалась сквозь затянутое тяжелыми облаками небо. Дилюк валился с ног по-человечески уставший, он не мог больше даже идти, и Кайя заставил остановиться, силой усадил на пень, надавив на плечи и отобрал рюкзак. — Нет. Не сможешь, — он собирает ветки поблизости для костра. Дилюк стискивает до побеления кулаки. Не сможешь… Огонь от костра слегка успокаивает, пляшет языками свой танец. Для Дилюка огонь родной, а вот холод чуждый, кусает щёки и пальцы — он и не заметил, что замёрз, хоть и шли они настолько быстро, насколько возможно. Но человеческое тело не может потягаться с выносливостью монстра, и Дилюку пришлось уступить, иначе он бы просто упал в снежную кучу и не очнулся. — Что тебя с ним связывает? — спрашивает Дилюк, прикрыв от усталости глаза. Ему бы поспать, но он из последних сил сопротивляется сну, стараясь придумать как и чем сможет хоть немного помочь. Ей. Ему. Пока что он их только задерживает. А Кайя воодушевляется вопросом, в глазах загорается огонь странный — и не от костра это. Он подбрасывает в костер пару толстых веток и усаживается напротив. — Он убил мою сестру, — весело, с улыбкой. Дилюк смотрит на него поражённо. — У тебя была сестра? — Ага, — Кайя кивает головой пару раз, — Я правда её уже плохо помню. Ей было… кажется шесть. Я и сам был не на много старше. Дилюк молчит, и Кайя сам решает продолжить: — Я полагаю, что Дайнслейф озверел от долгой голодовки в заключении, потому что мой отец обманул его и посадил в темницу. Любил он разных зверушек изучать. Так мы поняли, что ему и его, хм… последствиям его охоты необходимо питаться регулярно, иначе они теряют рассудок. Я оторвал Дайну голову, но он каким-то образом восстановился. Дилюк сглатывает тяжелый комок в горле. — Мне… даже сказать нечего. — Это понятно. Помнишь, каким я был? Дилюку не нужно подбирать слово, потому что нужное ощущается на языке физически: — Диким. — Ха-ха, вот. Насмотрелся всякого. Кайя никогда не говорил о своей семье, и, когда Дилюк стал постарше, то начал понимать, что за молчанием скрывается печальная история. Но чтобы настолько не мог даже представить. — И почему… ты оказался здесь… в Мондштадте? Альберих кинул на него слишком лукавый взгляд, насмешливо приложил пальцы к подбородку и задумался. — Точно не знаю, — поведал он откровенно, однако Дилюку казалось, что он вообще впервые в жизни говорит с ним полностью откровенно, — Может, на подходе смерти в голове отца что-что прояснилось… Но я знаю, что он точно не хотел, чтобы я сходил с ума так же как все, и привел меня сюда. Наверное потому, что я очень сильно похож на мать. Кайя никогда не говорил и о матери, и Дилюк напрочь забыл о такой важной для каждого человека части семьи. У него самого никогда матери не было. Вернее, он не смог её увидеть живой, не успел, задыхаясь первым мучительным вздохом и плачем, привыкая к яркому свету, пока она тихо умирала. — Какая она? — спрашивает он. И, глядя на Кайю, эта женщина должна быть… — Безумно красивая, — отвечает Альберих, внезапно став чуть более серьезным, — Она любила солнце и часто выходила на поверхность, а однажды так и не вернулась, — пожимает плечами, задерживая взгляд на мыске сапога. Для любого нормального человека рассказывать такое ужасное прошлое больно, но Кайя выглядит позабавленным. Он ковыряет палкой угли в костре и периодически косится на Рагнвиндра, посмеиваясь над реакцией, будто ему всё равно на этих людей. Какими они были… были ли людьми вообще в привычном понимании этого слова? Когда Кайя появился в его жизни, то был похож на маленького дикого звереныша, готового драться за каждый кусок хлеба и свою территорию. И Дилюк впервые решается озвучить давно мучивший его вопрос: — А что там, под землёй? Кайя резко вскидывает голову, припечатывая Дилюка к месту взглядом. — Не спрашивай меня об этом. Никогда. Ты не хочешь этого знать. Пыточная камера покажется тебе детским аттракционом по сравнению с тем, что внизу. Там время течет иначе, а пространство искажено. И… эти крики… Я не хочу вспоминать. — Ты все равно это постоянно во сне видишь, — припечатывает Дилюк в ответ, — Я понял. Твои кошмары всегда были о доме. — У меня нет дома. Кайя поднимается с земли и выходит из пещеры, а на выходе останавливается, слыша оклик Дилюка в спину. — Спасибо тебе. Помешкав несколько секунд, Кайя отвечает: — Я виноват в случившемся, поэтому здесь. Надеюсь, что твоя женщина ещё жива. — Она не моя женщина. Тебе ли не знать? Кайя зажмуривается и стискивает зубы. Ему бы не знать. /// Когда он возвращается с охапкой веток, то понимает, что опустошенный и измученный брат уже спит, так и оставшись сидеть на пне, и Кайя аккуратно стаскивает его вниз на свою шубу, укладывает поближе к огню. Дилюк возмущённо сопит, но почти сразу прекращает сопротивляться и устраивается на настиле, понимая, что невероятно вымотан и физически и морально. У него просто не осталось сил даже думать. Кайе плевать на то, что на нём не осталось верхней одежды, так было нужно чтобы не смущать Дилюка своим видом и не промокнуть от снега. В его венах течет жидкий лед, и стихия, что убивает все живое, ему родная. Он никогда не говорил, что глаза бога на самом деле у него нет, а тот, что есть — фальшивка. Людям Каэнрии никогда не даровали благословение, живущим под землей. У них были свои способы получить силу в обход привычных механизмов гораздо более древние, чем сами боги. Ему нравилось смотреть на застывшие недвижимые тела врагов, обреченных на скорую гибель. По его мнению, лед эффективнее огня — ему подвластно любое существо, в котором течет кровь и есть жидкость. Мгновенно, чисто и бесследно. Тихо. Идеальное оружие против живых. Маленький Кайя учился льду, потому что тот посчитал его достойным. Холод подчинялся ему как взрослому, а взрослому — будто самому Архонту. Он ложится к брату спиной к спине, защищая своим телом от жестокой стихии гигантской колонны прямо так, почти на снег. Он не сможет заболеть от переохлаждения, никогда не мог. /// Когда Дилюк просыпается, то видит Кайю, спящего рядом с ним по другую сторону от почти потухших углей. На нём нет верхней одежды, плечом он касается мерзлой земли, но на ощупь его кожа оказывается тёплой, и Дилюк не понимает: волноваться ему или нет. Он так и остаётся лежать спина к спине, лишь накидывает свой зимний сюртук на них обоих, позволив Кайе тоже немного поспать, и ощущает впервые за долгое время то, что не один. Что на его стороне есть человек, который примет все его грехи, и, хоть он и патологический лжец, но искренен в главном.       Я не понимаю, что значит играть. А зачем так много разных ложек и вилок? Он мне не брат, я его только месяц знаю! У вас очень вкусная еда. Отстань! Я не скажу тебе ничего о своем доме! Мне просто приснился плохой сон. Дилюк, твое владение мечом просто убожество! Глаз бога… да мне плевать на эти глаза бога. Поздравлять не буду. Здесь невыносимо спокойно и скучно. Есть в мире место, где не видно звёзд. Почему ты всегда на моей стороне, Дилюк? Тебе послышалось, я не называл тебя «братишкой»! Брат, я нашел на кухне бутылку отличного вина… И что, что мне всего тринадцать? Наконец-то ты научился фехтовать так же хорошо как я! Дилюк, она весь вечер смотрит только на тебя. Похоже, ты ей понравился. Ты лучший из капитанов, я точно знаю. Тебя все обожают. Кажется, папа что-то скрывает. Родина призовет меня, когда придет время. Братишка! Я так рад, что ты вернулся! Мастер Крепус пригрел на груди змею. Дилюк, в этом году вино хуже, чем в прошлом. Дилюк, ты похож на приведение. Дилюк, запиши на мой счёт. Отдам потом. Я купил новую… Да что с меня взять? Я же предатель и пьяница. Твоя ненависть, м-м-м… убийственная. Она под моей защитой. Я бы не посмел, зная как она тебе дорога! Дилюк, ты видишь труп? Я не вижу. Ты не сможешь. /// Дилюк просыпается снова, когда утреннее солнце слепит веки. Фактически они проспали максимум четыре часа. По ощущениям так же хреново. Кайя просыпается от дыма вновь хорошо разгоревшегося костра, потрескивающего высушенной Дилюком древесиной. Тот сидит на пне, перекинув на брата свой сюртук и собирает ладонями снег в походную кастрюлю. — Доброе утречко, — мычит Кайя, потягиваясь. В горле сухо, в глазах песок, ноги до сих пор гудят даже у него, что уж говорить о Дилюке, и он обеспокоенно смотрит на него оценивающим взглядом. — Ты как? Дилюк продолжает его игнорировать и на исходе терпения всё же отвечает: — Жить буду. Он ставит котелок на огонь и достаёт из сумки банку с чайными листьями. — Выдвигаемся через десять минут, — добавляет он. — Эээ! Ну нет! Я есть хочу! — восклицает Кайя и встает с земли, швыряет в Дилюка сюртуком и отряхивает свою куртку, накидывает на плечи, — Вот пожрём, тогда и двинемся. Я не растение, чтобы практиковать солнцеедение. — Но… — пытается возразить Дилюк. Кайя смотрит на него утомленно. — Если убивать, то убьёт сразу. А заложников убивать нет смысла, пока мы не придём. Цела твоя вампирша, успокойся. И уходит в глубину леса, разминая по пути пальцы и затекшую от лежания на твёрдой земле спину. Дилюку снова хочется ему врезать. /// — Почему ты выбрал её, Дилюк? — Какие-то проблемы? Рагнвиндр морщится от густого дыма костра — холодный ветер подул в лицо — смахивает с глаз чёлку. В его руках пара острых выструганных шампуров с половинками дикой птицы. Мало, но что есть. В этих местах редко можно встретить зверя покрупнее. И за то нужно сказать Кайе спасибо. Кайя сидит напротив и внимательно смотрит в алые глаза, в которых отражается скорбь по возможной утрате ещё одного близкого человека. — На мой взгляд, у неё ужасный характер, — заключает он, слегка подумав. — У тебя тоже. Может, я привык к людям с ужасным характером. Кайя вскидывает бровь, а после кивает, смеясь тихо и тепло. Дилюку тоже становится тепло от его смеха: все-таки, Кайя бесячий, но иногда, если привыкнуть, конечно, даже приятный собеседник. — А как же так вышло вообще, что ты на неё запал? — спрашивает он, голодно поглядывая на птицу. Дилюк вертит шпажки с видом квалифицированного эксперта, контролируя пламя глазом бога. Он тяжело вздыхает и окунается в воспоминания. — Точно не помню. Возможно, с самой первой встречи. Она была очень тактичной и никогда не лезла мне в душу, хотя причина у неё была. Я понял её этим же вечером. Ты был очень напористым с ней. — Ахах, да. И что же потом? — Я видел её слезы. — Какой же я ублюдок, хочешь сказать? — Меня больше поразила её сила воли. — А потом? Как ты узнал о том, что, ну? — Я увидел ночью, как она… работает, — он морщится. — Поэтому хотел убить. — Заключает Кайя. Дилюк согласно кивает. Кайя с пол минуты молчит, безотрывно смотря на почти готовую еду и, кажется, сглатывает слюну. Мясо на углях, сделанное Дилюком, всегда вызывало в нём восторг. — И, все-таки ты странный. Я бы на твоем месте убил. — Я правда хотел. А потом осознал, что и сам ничем не лучше. Я нежелательное лицо в Снежной, знал об этом? На моих руках кровь десятков их солдат. — Слышал, — кивает Кайя, — Даже восхищался. Ты значительно подорвал их военный авторитет и даже заслужил внимание предвестников. Дилюк позволяет себе горько усмехнуться, вспоминая воду и электричество и море собственной крови — он и не знал, что в нём её так много. И полугодовалую реабилитацию. — Да, достижение. Хожу вот, оглядываюсь. На бледное лицо снова находит тень отчаяния, он приосанивается, и густые ресницы отбрасывают на щеки угловатые тени. — Дилюк, — зовет Кайя, и тот поднимает на него взгляд, — А что значит «любить»? Дилюк откровенно теряется. В глазах-звездах пляшет пламя, и он снова видит это. Кайя сейчас настоящий, уставший, человечный. Он не старается улыбаться, отвести взгляд или выглядеть уверенней, чем есть сейчас. Будто и вправду хочет понять. — Сложно объяснить. Кайя прикрывает глаза и опускает голову в пол, ковыряя ногтем ледяную корку. — Но тебе и самому знакомо это чувство. Ты любил отца. — Что? — шепчет Альберих, замирая. — Это правда. Может, не помнишь каково это, но любил. Воспоминания вспыхивают в мыслях вереницей ярких солнечных дней, теплых дождливых вечеров у камина, сказок ласковым чуть хриплым мужским голосом. Они проносятся в памяти улыбками и гордостью во взгляде, похлопыванием по плечу и взъерошиванием волос на затылке. Они неодобрительными кивками и сложенными в притворном гневе руками: «Сын мой, тебе рано вино, бери пример с Дилюка», а после ответа «Это вино не самое хорошее. Вон то гораздо лучше» удивлением и задумчивостью. И от этого на душе становится горячо, а сердце — что за глупый орган? — снова разгоняется, будто он бежит. А, может, он и вправду забыл? — Верно. Я вас любил, — выдыхает Кайя. «Легенды не врали, Дилюк, помнишь ли ты фамильную легенду Рагнвиндров? Помнишь? Прямо сейчас слова стучат в моей голове: Растопить любой лёд… Знаешь ли правду, так, как знал её отец — Крепус? Легенды не врут» Дилюк довольно качает головой и улыбается уголками губ. — Угу. С женщиной немного иначе. Её оберегать хочется, какой бы сильной она ни была, не важно, быть рядом постоянно, — он задумчиво помешивает в костре угли, — Касаться… На лице Дилюка выступает такое выражение, которого Кайя никогда в жизни не видел, и он невольно искренне улыбается этому. — Нежелательное лицо Фатуи может делать такую мордашку? Дилюк, уволь, я сейчас растаю. Рагнвиндр вскидывает на него хмурый взгляд. — Ты сам спросил об этом. — Она дорога тебе. — А были сомнения? — С тобой такое впервые? Дилюк задумывается на минуту, и неожиданно для Кайи достает из кармана портсигар. — Оу? — Кайя вскидывает брови, — и давно ты начал? — Я не начинал. Просто иногда хочется. — Все так говорят. — Будь по-твоему. Кайя вертит в холодных пальцах сигарету, подносит к огню, поджигая. К губам, затягиваясь. Дилюк же сразу к губам, силой мысли вызывая на кончике папиросы огонек. — Была одна женщина в Фонтейне. Она была связана с антифатуйской организацией, занималась реагентами для зелий и лекарствами. Вхожа в черный рынок. Приходилось часто с ней видеться. — Ммм… Красивая? — Не то чтобы сильно. Но в ней был особый шарм. Может, потому что Фонтейн. Я думал, что влюбился. А потом однажды увидел, как мой знакомый смотрит на неё и понял, что чувств у меня на самом деле нет. Он подходил ей гораздо больше, чем я, весь измазанный в крови, грязи и шрамах. Она заслуживала большего. — Эх, Дилюк, какой же ты благородный. — Не смеши. Во мне благородства давно уже нет. — Как и во мне. А вообще, интересно получается, я стал благородным лишь когда отверг свой титул. А когда принцем был, то и от зверей не отличался. Эх, были времена, когда монстры трех метров высотой склоняли головы перед пятилетнем мальчишкой в почтении. Вот как сейчас помню… Дилюк наблюдает, как Кайя, смакуя сигаретный дым, предается воспоминаниям. Тот снова выглядит позабавленным, будто тёмное прошлое совсем его не трогает, а вызывает гордость. — Знал бы я в детстве, что перед мною принц — рассмеялся бы, не поверив. Ты и этикет — вещи не совместимые. — Не скажи. У нас был свой этикет. В Ли Юэ принято есть палочками, в Мондштадте вилками, а у нас ножами и руками. Или, например, нельзя было садиться за общий стол, если сегодня кого-то убил. — Ты убил двух птиц. Тебе что, есть нельзя теперь? — Да нет же, Люк. Людей. Ну, в смысле, монстров. Но это ведь одно и то же? Дилюк едва не роняет шпажки. Он забыл. В горле стоит комок, есть больше не хочется, Кайя напротив облизывается, и Дилюку становится жутко от этого. Понятное дело, что кусок в глотку не полезет, если сегодня совершил убийство, но вводить это правило в определённого рода «этикет»… — Дико, да? — Кайя замечает. — Я… не то чтобы… — Понимаешь, там постоянная борьба за жизнь. А время искажено. Иногда одного и того же монстра нужно убить раз десять, а иногда можно встретить уже умерших людей и даже поговорить. А они и не верят в то, что умерли уже, представляешь? Но, если умер один раз, то это навсегда, рано или поздно цикл закончится. Петли времени долгие, но не бесконечные. Был один мальчишка, — Кайя задумывается и откидывается назад, — попал в такую петлю. Его затянуло в цикл на несколько лет, а он наивно думал, что прошло около трёх месяцев. Не знаю, что с ним в итоге стало, он пропал. Дилюк уверен, что знает, о ком речь, но Кайя видимо нет. Такой взгляд можно было приобрести только пройдя сквозь сотни кругов ада. — Это ужасно. — Ага, — Кайя смеётся, — Я запретил тебе спрашивать, но сам всё в итоге выложил. Может, просто потому что хочу жрать как чёрт. Меня воспоминания о Бездне вгоняют в аппетит, и, Дилюк, мясо горит! Мясо и вправду начинало дымиться.