Судная ночь.

Аглая и не надеялась, что Оспина будет бояться — много было бы чести. В ней столько ярости и боли, что, рассыпаясь, она тянет за собой одного из бойцов: зашло трое, а выволокли её двое; на глиняных игрушечных руках кровь. Сегодня Оспина распадётся на части и отдаст себя Матери, той, что она придумала себе сама. Влага, хлынувшая из неё, будет питать почву — дань уважения традициями, на которые Аглае плевать. Как плевать и на то, как долго степнячка у её ног будет мучиться. И будет ли? Двое выживших после похода в Ночлежку ставят женщину на колени, держат и не дают подняться. Молчат, ждут, куклы ведь — инициативность не их конёк. Инквизитору всучают в руки нож: сотни раз наточенный и принадлежащий Городу, ему предстоит совершить предательство. Убить свою. Могла бы застрелись столичной пулей и бросить, как собаку, в подворотне, да слишком надышалась смертью по пути. Рассудок начинает поддергиваться жаждой: не зря ввели Судную Ночь. Даже в Инквизиторе порой просыпалось чудовище. Лицо степнячки врежется в память. Так всегда происходит. И сейчас, смотря ей в глаза, наклоняясь и поднося лезвие к телу, Аглая понимает, как выглядит для своих же людей… смерть. Она — смерть. Можно было бы вспороть ей шею. Можно было бы при должном усердии пробить грудную клетку и добраться до сердца. Однако, жестокость в слабости. У Инквизитора просто не хватает сил на быструю расправу — её удел множество неглубоких ранений. Снова и снова, она пронзает тело Оспины ножом. Слышит, как дыхание становится хриплым и булькающим, а слова, льющиеся из её рта вместо со струйками крови, перестают нести какой-либо смысл, потому что степнячка переходит на чужой язык. Счёт идёт на десятки. Чёрные перчатки блестят влагой. Остановиться тяжело, а люди держат больше не человека, а набитую органами оболочку, бессильную и безвольную. — Отнесите её в степь и возвращайтесь обратно. В Ночлежке остался ещё один приговорённый. Пусть сгниёт в своей земле. *** Не хотелось идти внутрь. Крошащееся здание наверняка таит в себе заразу, да и люди там… не её. Совершенно не её. Но он ждёт. Ещё не зная о своей судьбе, Артемий спит крепким сном измученного человека. Бросить всё и уехать… поставить его жизнь выше своей? Возможно ли это сейчас? Аглая молчит, стараясь идти как можно тише, и её люди следуют этому примеру. Маленькая фигурка Инквизитора почти сливается с тенями, качающихся от вибраций, наводнивших Город. Бурах ведь сильный. Мог бы выжить, не будь того злосчастного клочка бумаги. Поездом ли, сам бы ушёл — от Судной ночи можно спрятаться, кто бы что не говорил. А если проснётся и поймёт, что его пришли казнить, то перебьёт их всех. И ни за что не простит попытку. Лилич бы не простила. Вот он, лежит. Весь в крови, и лицо далёкое от безмятежного — таким она его всегда и видела. Не мясником, нет: неудивительно, что в такое время и ему пришлось взять в руки оружие. Беспокойной душой. И темнота его мыслей недоступна даже ему самому. Аглае почти никогда не удавалось их прочувствовать. «Прости меня». Самое страшное — молчание. Она ведь не может объяснить ему, почему так происходит, почему она должна забрать его жизнь, а тишина затягивает петлю на шее. Некоторое время женщина смотрит на Артемия, оттягивая решающий момент. Он — не Оспина, животное желание убивать пропадает за долю секунды. Стоит ему оказаться в поле зрения, как Инквизитор чувствует внутренне искажение восприятия. Ощущение неправильности происходящего, сопротивление. Револьвер заряжен заблаговременно. Выстрел — всего один, дрожащими от ужаса руками, почти вплотную и точно в голову. Никому другому сделать это не позволила. Если Инквизитора считают пустой оболочкой, без органов и чувств, то Аглая больше таковой не была — доверху наполнилась болью. И тьмой. В миг осознания свершившегося, она опускается рядом с ним на колени, снимает перчатки и проводит своей настоящей кожей по его ещё теплому телу. Доходит ладонью до размозжённой головы, пачкая манжеты и себя окончательно. Больше он не посмотрит ей в глаза, принеся очередной отчёт о проделанной работе. Не потревожит вопросами. Не станет раздражать глупыми, лишёнными конкретики ответами. Его запах — кровь и твирь, — больше никогда не наполнит собой на первый взгляд огромное помещение Собора. В свете свечей лежит тело Артемия Бураха, менху и спасителя Города-на-Горхоне. — Вам ещё нужно успеть в Театр. «Чтоб вы сдохли». Когда Аглая поднимается, то дрожит уже всем телом, и дружинникам приходится волочь её наружу, поддерживая по обе стороны. Никто не даёт прийти в себя — они просто хотят закончить работу и пойти по домам. Дорога будет казаться бесконечно долгой, а Марк… где-то в глубине души Лилич надеется, что артист заберёт её с собой.