Судная ночь.

Набат. Вот как звучит город сейчас. Делились ли на самом деле дома и улицы на что-то большее, чем окровавленные куски плоти Земли? Действительно ли здесь когда-то были правители и жители? Сейчас Аглая видит перед собой животных — они чуют страх, они расступаются перед ней и её маленький группкой. Сапоги Инквизитора стучат неуверенно, но быстро: неумолимо тащат в Театр. Шнуровка мокрая от чужой крови, как и перчатки, как и, кажется, кровь бурлит, впервые в жизни, в ней самой. Марк всегда говорил — у всего есть финал, усмехался и протягивал руку, так просто поднимаясь на её уровень… или спускаясь со своего. Сегодня они оба, а Лилич чувствует наверняка, выйдут на сцену в последний раз. — Вы свободны, — хрипит женщина и толкает дверь в обитель Бессмертника: та поддаётся не с первого раза — кажется, что с той стороны её подпирает само мироздание, — и входит в сумрак Театра. За спиной Инквизитора растворяются удаляющиеся шаги, звук которых смешивается с криками и стонами, ставшими привычными за эту бесконечную ночь. Лишив себя численного превосходства, Аглая подписала себе смертный приговор. Горят свечи. Великое множество огоньков и море талого воска выстлали липкую дорогу к телу… нет, двум на сцене. Прожектора освещают одно из них — бездыханное, больше похожее на разодранную куклу, чем на человека, и второе, бардовое. Марк, а это вне всяких сомнений был он, стоит уверенно и будто чего-то ждёт. Лилич не торопится подходить, озирается и вздыхает. В одной руке у неё покоится нож, другую она прижимает к себе, к тому месту, где должно быть сердце. — Скорбите, товарищ Инквизитор? Неужто что-то чувствуете? Говорят, когда теряешь близкого человека, боль буквально невыносимая. Марк улыбается сардонически, но морщины от этой улыбки режут его лицо, обнажая его собственную боль. — Тебе ли не знать, Артист. Рядом с тобой лежит не случайный прохожий. Лилич поднимается на сцену к мужчине, но всё её внимание сосредоточено на том, втором… Бессмертнике. В нескольких метрах от них лежит труп Марка, он же стоит перед ней сейчас. Удивления женщина не чувствует. Только скорбь. — У Вас есть сердце, Аглая? — А у тебя, Марк? Их взгляды, наконец, встречаются. Её — поддёрнутый тоской, его — весельем. — Я давно перестал слышать стук Вашего… так странно. Грудная клетка будто пустая. Вас не тревожат сквозняки? В Соборе всегда так ветрено. Хотите, принесу Вам шаль из чулана? Аглая сжимает покрепче нож и подходит вплотную. Аккуратно снимает одну перчатку, стараясь не выронить оружие, затем вторую и бросает их на пол. Поднимает ладони на уровень глаз Бессмертника — один из прожекторов гаснет, оставляя в свете только живых. — Ты сказал мне однажды, что кровь нельзя смыть. Эту кровь я смывать не хочу. «Забери меня с собой». Мужчина кивает, не переставая улыбаться. — Артемий оказался чем-то большим, чем просто механизмом? Его слова ранят, и всё же… так не хочется прерывать эту бесконечную череду обмена любезностями. На оно мгновение Аглае хочется сбежать… даже с человеком, которые стоит сейчас перед ней. Когда нож входит в шею Марка, он сживает руку на груди Аглаи, комкая ткань, круша то, что должно было быть сердцем, останавливая его навсегда. Жизнь уходит из Инквизитора стремительно, точно так же, как выскальзывает из чавкающей раны лезвие, освобождая от оков смертности. Оба падают на сцену в свете последнего медленно гаснущего софита. Аглае кажется, что она истекает кровью. Ей страшно и холодно. Марк, ещё такой тёплый, тянется к ней руками, но не чтобы добить, а чтобы взять её ладонь в свою. Их шершавые, бурые от содеянного пальцы переплетаются. Инквизитору кажется, что с последней истлевшей свечой она слышит аплодисменты.