В Манчестере все нормально

      Не сломаться. Не перед ним. Не прямо здесь. Выдох сквозь стиснутые зубы.       Не сломайся, пожалуйста.       На него смотрят пристально, в ожидании ответа. Но без интереса. Интерес сожрала усталость.       Так зачем ты здесь? ****       Бруно пытается не сломаться чертову вечность. Начал где-то на второй год своей жизни в Манчестере, среди серых крыш и красных металлоконструкций. Тот самый момент, когда все начинает трещать по швам, он помнит прекрасно: просыпается с ним стабильно раз в полгода, а бывает и чаще. В этих кошмарах он стоит один, и в ушах ни рёва трибун, ни привычного шума огромного города. Пустота и невыносимая тяжесть в груди. Капля дождя падает на его лицо, заменяя отчаянно сдерживаемые слезы.       Не сломаться в Лейпциге. Вцепившись до побелевших костяшек в промокшее джерси Поля Погба, скрипеть зубами, пытаясь задавить крик. Вместо этого он заставляет себя отпустить. И сделать шаг назад. И даже скользнуть взглядом по его лицу, на котором ни одна мышца не дергается. Ни капли жалости к разбитому португальцу. Проигранный этап Лиги Чемпионов, проигранные его собственные слова и обещания, и надежды, проигранный год его собственной жизни, улыбки, пьяные разговоры, намеки, подобраться поближе и сесть рядом в раздевалке, не торопиться, задыхаться от волнения. Неожиданные, но ожидаемые признания. А теперь - попытки не пересекаться в коридорах и сугубо профессиональные отношения.       Проблема Бруно в том, что он, прямо как его любимый клуб, легко доверяет и поддается эмоциям. Не сломаться, когда Поль уходит навсегда из Манчестер Юнайтед - хоть и всё, что резало под ребром, давно у них закончилось.       Не сломаться, пока испанцы празднуют победу в финали Лиги Европы. Не дышать - хватать огромными глотками ночной воздух, потому что что-то душит, серебряная медаль тяжелее камня на шее, тянет на дно с такой же злостью. Оле Сульшер успокаивает его потом в подтрибунке, не может пройти мимо, а лучше бы прошел. Лучше бы никто его никогда не видел. Бруно не умеет проигрывать. А надо бы научиться. Боли предстоит еще много. *       Криштиану всегда смотрит на него сверху вниз. Нет, буквально. Смотрит сверху вниз и легонько улыбается краешками губ - красиво. Бруно, ей богу, не знает, почему тот вообще обратил на него внимание изначально: смешной, несуразный, худой полузащитник, модельной внешностью похвастаться не может. Совсем как один маленький волшебник из мадридского Реала - только у того волосы соломенно-золотистые, в отличие от португальца. Странное ощущение глубоко в груди не покидает Фернандеша. Но он старается не обращать на него внимание.       Слишком легко цепляться за людей. За хороших, красивых и верных людей, которые честны с тобой и никогда не подводят - никого, кроме тебя, когда приходит время. Когда их честность становится жестокостью. Бруно был влюблен долго, сначала осторожно и недоверчиво, потом - очень сильно. Ему казалось, что он нашел человека, близкого по страсти к нему самому - по страсти к игре, к победам, к трофеям и достижениям. Кого-то, у кого спустя столько лет также яростно колотиться сердце при выходе на стадион, кто играет с таким же вдохновением, нет, даже больше, кто он такой, чтобы сравниться с футбольным божеством? Кого-то, кто смотрит ему в глаза и понимает, о чем болит его сердце. Кто вообще всё понимает.       Криштиану ласково взъерошивает ладонью его волосы. Криштиану подхватывает его на руки на поле после забитого гола. Криштиану обращается к нему только как "magnifico" и любит, кажется, слушать, как он говорит о футболе. Что ещё надо? Криштиану сгребает его за шиворот в темном коридоре Олд Траффорд и прижимает к стене одной рукой - он больше, черт возьми, в два раза. "Ты сто́ишь всех в этой чертовой команде, Фернандеш", - в нем говорят досада и злость на никчемных товарищей по команде, но Бруно слышит только, как в ушах колотится сердце. - "Ты единственное, что здесь имеет хоть какой-то смысл.."       Криштиану пытается спасти себя им, это очевидно. Заткнуть им свои дыры в груди, приложить к ранам, чтобы боль сошла на нет, но не работает, очевидно. Напускное спокойствие трещит по швам. Нанес ли ему эти раны кудрявый полузащитник из Мадрида или американские толстосумы Манчестера - он не знает. Оба варианта одинаково отчаянно отвратительны.       Все заканчивается ожидаемо и также плохо, как и начиналось.       Не сломаться в Манчестере, когда Криштиану отмахивается от него на прощание. От него, и от Каррингтона, и от всей нелепости и безобразия, что происходят с клубом. Нам ещё в сборной играть, хочет напомнить Бруно, но ком в горле не даёт говорить, только следить, чтобы на слезы на глазах смешивались с дождём. Он - это Манчестер Юнайтед. Манчестер Юнайтед - это он. *       Не сломаться.       Целовать его лицо, уговаривая себя не верить. Целовать его лицо, ненавидя себя за волну нежности, которая стискивает горло. Целовать его губы. Гладить скулы большими пальцами, вглядываясь в глаза. Чувствовать себя пылью под его ногами. Ковриком у двери его кабинета, по которому пройдутся, прежде чем навсегда закрыть дверь. Обязательно.       А он отвечает честно. Так, словно всё взаправду, так, что хочется не просыпаться. Утонуть в словах, которые он произносит мягким шепотом, в его обещаниях. О, Бруно, Бруно, мой капитан... Как легко тебя покорить. Всего пара ослепительных улыбок и немного надежды. Умирать в его руках каждый раз - легко. Обещать себе завязывать, но черт, как же хорошо, правильно, красиво.       "Ты прекрасен", - шепчет Рубен, улыбаясь ему уголками губ, в его глазах что-то светится, что-то невыносимо похожее на восхищение. Он готов покрыть поцелуями каждый сантиметр его тела. Наверное, он лжет. Нет, не наверное, а точно. Португальский бог не может смотреть на него вот так. Не может улыбаться ему, не может опускаться перед ним на колени, не может засыпать в его постели с удивительной периодичностью, обнимая поперек груди и уткнувшись носом в жесткие волосы своего капитана. Бруно не может сомкнуть глаз, считая его выдохи. Ему хочется кричать.       А потом утро. И всё. Рубен упрямый как черт, и такой же жестокий. Ни одной мимолетной улыбки, ни случайного прикосновения. Ничего, что напомнило бы о том, что вчера было реальностью. А было ли оно? "Более вертикально, Бруно". "Держи центр, Бруно". "Мне нужно, чтобы ты контролировал темп игры, Бруно". Разумеется, босс. Всё, что скажете. Бруно идеальный игрок, всегда на сто процентов верный своему тренеру. Но внутри жжется обида пополам с надеждой поймать хоть один мимолетный взгляд. Молчание бьет как дубиной по хребту. Пытаясь сломать. В который раз. Ведь горячее дыхание на губах в темной подсобке, смазанные, мокрые, жадные поцелуи, у него никогда такого не было, чтобы так безумно, без лишних мыслей; пропитанную по́том игровую футболку - прочь, и терять чувство реальности, пока Рубен ведет языком по соленой коже, жарко, проглатывая слова, шепчет ему, как его магнифико прекрасен был на поле, как он заслужил весь чертов мир у его ног и еще сотни бессмысленных фраз, о которых он вряд ли задумывается, но которые режут его капитана прямо по рёбрам. Жар и адреналин застилают глаза; Бруно в тысячный раз признается в любви, на выдохе, на ногтях, впивающихся в чужую спину, на захлестывающих с головой эмоциях, едва не срываясь в стон, который точно услышат в коридоре. Знать, что в ответ, как всегда, ничего не скажут. Натягивать потом на себя невозмутимое лицо, возвращаясь в раздевалку, и до вечера не смотреть в его сторону. За что.       Финал в Бильбао - не неожиданность. Просто методично душащая усталость. Просто катарсис, который Бруно пережил задолго до наступления в своей голове. Пережил, отрефлексировал, проработал. Пошел дальше. Попытался пойти. *       Не сломаться.       Не перед ним. - Уже поздно. Если хочешь поговорить, мы можем сделать это завтра. - Нет. Произносит быстрее, чем успевает подумать. Рубен выглядит чертовски уставшим, раздавленным даже, синяки под его глазами болезненно яркие. Он смотрит на своего капитана тяжело, не пытаясь встать из-за своего стола. Скажи мне. Пожалуйста. Что у всего этого есть смысл. - Мне нужно сегодня. - Хорошо. - он трет виски медленно. - Ты хочешь что-то узнать? Нет способа подать это аккуратнее. - Я хочу уйти.       Пожалуйста, ответь правильно. Проходит пара секунд, прежде чем брошенные в тишину слова наполняются смыслом. Бруно видит почти глазами, как он доходит до адресата, визуализируя сотни вариантов ответа в его голове. Еще секунда. - Нет, не хочешь.       Ловушка. Бруно слышит, как колотится собственное сердце, Рубен тоже слышит, и говорит в такт, забивая каждым словом гвозди в крышку маленького деревянного гроба - с эмблемой манчестер Юнайтед у изголовья. - Ты любишь этот клуб. Ты нужен нам. Мы не сможем без тебя. Ты устал и разочаровался, но ты не хочешь уходить. Я знаю тебя, Бруно.       Ловушка.       Машинально он пятится назад, потихоньку, подсознательно. Если уж суждено всему на свете разрушиться, то пусть это будет сейчас, коврик на выходе из кабинета, брошенный, одинокий, когда-то яркий и новый, сейчас пыльный и перестиранный. На выброс, вслед за прошлым хозяином. - Я хочу уйти. Хорошо. Рубен массирует переносицу пальцами. Не сработало, кажется, на сей раз всё серьёзно. - Почему, Бруно?       Скажи ему любой довод. Скажи ему любые слова, и он убедит тебя в обратном за считанные минуты. Он умеет такое. Говорить. Честно, открыто и уверенно, так, что хочется отдать всё что есть. и в глаза нельзя смотреть, потому что пропадешь сразу, а тут есть шанс пару секунд еще поцепляться за жизнь. Вот же, перед тобой все карты открыты, и он улыбается тебе, и пара шуток для того, чтобы ты чувствовал себя комфортно, и твердая уверенность, что он знает, что тебя беспокоит больше всего, и точно поможет тебе с этим справиться. И чертово ощущение опустошения после. Бруно делает вдох и пытается не сломаться. - Из-за тебя. * - Я принял решение, - Бруно спокоен. Улыбается в камеру       Месяц назад в темном тренерском кабинете Рубен сломался перед ним, как тряпичная кукла. Сначала упала с грохотом его блестящая броня из пластмассовой отчуждённости. Потом рассыпались все красивые и очень правильные, конечно, фразы - потом уже стало легче. Пожалуйста, поступи правильно. Скажи правильные слова.       Тёплые ладони на лице, губы в губы, глаза в сантиметрах друг от друга. Его руки дрожали, его всегда крепкие, уверенные руки, то ли от волнения, то ли от усталости; он судорожно гладил большими пальцами скулы, заглядывал в глаза, искал в них что-то, пытался поймать, намек, прощение, искру, что-то, что позволит почву под ногами снова найти. В последний раз - не сломайся. - Ты нужен мне, - Рубен шептал панически, повторял, глотал слова снова и снова. - Бруно, прости... Господи, ты нужен мне. Ты единственная причина пытаться, ты мой magnifico... Пожалуйста, не поступай со мной так, прошу, я идиот, но я не могу потерять тебя, слышишь? Не могу... Лбом ко лбу, до боли. Его губы были сухими и искусанными в кровь.       Бруно улыбается прессе и чувствует себя чертовски счастливым. - Я принял решение остаться в Манчестер Юнайтед. Может быть, на этот раз всё будет по-другому. *       На табличке двери новое имя. Вернее, там больше нет имени. Табличку сняли, но ещё успели заменить.       Бруно медленно прижимается лбом к дереву. Лакированная поверхность пахнет обманутыми надеждами и предательством. Ещё раз, сильнее. Ещё. Глухой и тяжёлый стук. Ещё, хочется почувствовать, как кожа лопается и кровь лениво капает на нос. Кто-нибудь точно да заметил его в коридоре. Сдохнуть на коврике у двери его кабинета. За что...       На белых простынях в полном одиночестве Бруно рыдает ночью и просто хочет, чтобы всё закончилось. Одиночество, упущенная карьера, потраченная на погоню за теми, кому не было до него дела, жизнь. Разбитое маленькое манкунианское сердце. Финал Лиги Европы, ещё один финал, душная полутемная раздевалка, злые улыбки, лживые слова, поцелуи, неуютные объятия, обманутые надежды, предательство, холод металлического кубка под пальцами, холод серебряной медали в кулаке, холод сдавливает грудную клетку, ничего личного, Бруно, извини... Кричать от боли. Царапать руки себе от плеч до запястий, в ярко-красные полосы, ощущение жара в голове. Больше нет сил - не ломаться. Больше нет сил.       Все нашли способ двинуться дальше. Он один остался.       На пороге его дома в темноте и в мокрой куртке стоит его - теперь уже бывший - тренер. Он выглядит жалко. Почти как сам магнифико. Снег тает на его мокрых кудряшках. Убей меня, мысленно просит Бруно. - Meu amor, - говорит Рубен. Он хочет что-то ещё сказать, но не может.       Поцелуй получается смазанным, навзрыд. Его губы горячие.       Согревает все тело сразу, вытравливают холод металла из кончиков пальцев. Бруно, кажется, перестают держать ноги, как только вокруг его голых плеч смыкаются чужие объятия; он втягивает воздух одним большим всхлипом и теряется в них, позволяет себе вцепиться пальцами в чужой воротник, позволяет себе отвратительно, смешно, несуразно, отчаянно хныкать в нейлоновую скользкую ткань, лицом - в тающие уличные снежинки. Ты пришел. - Малыш.. - шепчет Рубен, - малыш, - целуя мокрые от слез щеки и скулы - ты и правда думал, что я смогу бросить тебя, Господи, ты и правда... Ты думаешь, я смог бы выбросить все это из-за кучки мудаков, выбросить нас? Я должен был прийти раньше, прости, я... я не мог, я.. Боялся посмотреть тебе в глаза. Бруно читает это в его дрожащих пальцах, и все так хорошо понимает. Так хорошо понимать то, что десятки лет мечтал услышать. Он все ещё не верит, впрочем. Резко вскидывает голову, пытаясь высмотреть в осунувшемся лице подтверждение. Что кому-то не все равно. Он сцеловывает собственные соленые слезы с чужих губ. Не отпускай. - Прости... Я подвёл тебя, meo capitaó... Не отпускай, пожалуйста. Ему кажется, что он рассыпется, если Рубен разожмет объятия. - Я пытался, правда. Я пытался выполнить всё, что обещал, ради тебя...       Бруно протягивает ладонь, мягко накрывает пальцами его рот - замолчи. Не важно. Каждое движение - через боль, через стук в ушах. Прижавшись губами к костяшкам с обратной стороны ладони, не доверяя, не понимая, не задумываясь, ощущая себя пьяным, больным, заглядывая в душу, он застывает на целую вечность, кажется.       Я тебе верю.       Он видит, как черные зрачки расширяются.       Говорить тяжело. Голос чужой. Воздух чужой. Горло как будто пришито к трахее грубыми нитками, потому его дерет от каждого звука. Хочется сдохнуть. Рубен относит его наверх, подхватив на руки одним лёгким движением, будто его бывший капитан и не весит ничего, ровным счётом. Как всего несколько месяцев назад, привалившись лбом ко лбу - у Рубена жар, кажется - на ковролиновом полу в собственной спальне хриплым полушепотом Бруно наконец говорит. Они больше не игрок и тренер, больше вообще никто - просто два раздавленных человека в объятиях друг друга, и наконец можно рассказать честно, как было плохо. Всегда. Как было хорошо - иногда, но очень ярко, так, что перекрывало боль. Так, что верилось, и думалось, что всё позади, но дыра в груди возвращалась неизбежно. С каждым ушедшим другом и упущенным шансом. С каждым предательством. Он рассказывает, как пытался не ломаться, усердно заклеивал трещины у тонущего корабля, а те все росли и росли, быстрее и глубже, и перед ним, и перед остальными, их приходилось прятать за рассудительностью, за улыбками, тейпами на руках, капитанской повязкой поверх синяков. Что больно били все слова, но ещё глубже - молчание, и как он плакал от счастья, кусая изнутри щеки, когда Рубен сказал ему meu amor впервые, и как он нарочно пытался касаться его пальцев своими, передавая стакан кофе, и как он сходил с ума последний год, нет, последние десять лет, нет, всю свою жизнь, нет... Одиночество, ожидание, обстоятельства. Одиночество, ожидание, обстоятельства. Рубен не разжимает объятий. Теплая ладонь медленно гладит волосы полузащитника. - Давай сбежим, meo capitaó? Его голос тише порыва сквозняка в комнате. Бруно сначала кажется, что ему показалось. - Бросим всё, наплевать. Я хочу быть с тобой. Я хочу помочь. Тихо, как колыбельная. Для любимого человека. Бруно всхлипывает. К горлу подкатывает отвратительный ком, он впивается пальцами, кажется, в ребра своему проклятию. Проклятие даже не дёргается. Большим пальцем гладит его по щеке. - Я люблю тебя, meo capitaó. Так, чтобы никаких разночтений, домыслов. Так, чтобы наверняка. Знаю, как ты любишь выдумывать. Снег с дождем липко стучит по окнам. - Скажи слово - и мы бросим всех и начнем заново, слышишь? Правда. Бруно как забитый больной щенок таращит на него мокрые большие глаза, не решаясь, сорваться ли в истерику ему, или целовать чужие теплые руки; в конце концов тихо приваливается к плечу головой и очень стыдно, очень отчаянно рыдает, дрожа всем телом. Рубен целует кончик его уха. - Все будет хорошо, малыш. Когда-нибудь всё будет хорошо... У нас. У нас. Может. Главное - сломаться не страшно.