дети Антихриста

от Луки 1:20 «и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то́, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время»

Порядком засаленные страницы Библии с тихим шелестом переворачиваются обкусанными от нервов пальцами, оставляющими грязные багряные отпечатки с залитых кровоподтёками оторванных заусенцев, буквально дополняя литературу показательной иллюстрацией на перечитанной, кажется, уже в сотый раз истории про Каина и Авеля. Во рту металлический привкус от разодранных зубами внутренних сторон впалых щёк лишь усугубляет визуализированный в голове ад жертвоприношения. Но и самое что сумасшедшее — Антон наконец осознаёт, что лжи и гиперболизации в рассуждениях Отца Арсения не было. Более того по сложившемуся от повторного знакомства с легендой мнению Антона Отец не осветил ещё один главный вопрос: как с учётом неплодоносящей, считай проклятой, земли Каин вообще умудрился выжить и выкормить целую семью? А зачем Богу нужно было проверять послушание, проклинать семь родов? Почему, пытаясь поучить людей историями о чужих грехах и ошибках, Святой Дух, что написал Слово Божие, не смог чётко и ясно разъяснить всё, изначально уповая на разум человека, которого, по идее, быть не должно? А если в легендах вообще иной смысл и трактуют люди его неправильно? Зачем нужно сеять раздор, подобный сложившемуся душевному потрясению Антона от знакомства с детьми Антихриста? Голова идёт кругом от вопросов, впервые возникших на языке и вроде бы таких очевидных. Антону кажется, словно все годы его просто искусно водили за нос, дурачили. Как собаке твердили: «Так правильно, потому что такова воля Божья»; и открыть рот он элементарно не смел: зачем, ведь умные почтенные господы уже обо всём подумали за него. Единственно здравая мысль в общем потоке серой копошащейся массы броуновского движения яркой золотой мышкой выделяется лишь на миг, но Антону хватает этой секунды, чтобы резким выпадом неповоротливого тела сбить со стола кружку остывшего чая, но успеть ухватить Хитрую за хвост. Он тянет к себе запылившийся ноутбук, нетерпеливо клацая по кнопкам, пытаясь скорее вывести машину из спящего режима. Подгоняемый порывом сохранить свою родную картину мира, голыми руками закрывая ту от кислоты растворителя, сжирающего привычные краски и оставляя на их месте бледные пятна. От далматинца до яблок серой кобылы вкрапления растут, угрожая изничтожить холст, оставив хозяину одно большое ничего, да только Антон не собирается сдаваться так просто. Христианский форум, цитирования Ветхого Завета, дальше — глубже: к ссылкам на ютьюб ведущих богословов; и наконец-то — удача — прямое включение в режиме «вопрос-ответ» с прихожанами на тему тех самых братьев Каина и Авеля. И рокочущая надежда найти хоть какой-то ответ в итоге разбивается о: — Бог не принял подношение Каина, потому что тот подошёл к Богу без почтения. — Что? — вслух вопрошает Антон, внимательно осматривая батюшку на экране на признаки душевного расстройства. В голове хаос приобретает новые масштабы, когда мысль «а если это правда?» сплющивается под весом «об этом нет ни слова в Библии» и догоняется уже новым потоком агрессии. Старец на экране задумчиво кивает какой-то девушке, позволяя ей взять слово, и та только усугубляет положение Антона, застрявшего мухой в паутине мироздания: — Почему Богу нужны жертвы? Почему человек, чтобы порадовать, услужить Богу, должен убить ни в чём не повинное животное? И зачем оно вообще Богу мёртвое? Он его ни съест, ни... вообще ничего. А души по Божьим канонам у этого животного нет. Что Богу от животного ничего не достанется, что человеку, принёсшему это животное в жертву. Убийство ради убийства. Непонятно. И сейчас часто говорят, что Бог есть любовь. Есть ли любовь в убийстве? — У Бога на всё есть свой план, ничего не случается просто так, тем более когда действо совершается в его владениях. Бытие Каина и Авеля рассказывает о служении, выражении любви и благодарности Богу за свою жизнь и о демонстрации этого единственно доступными им способами. Однако ваше сомнение в праведности Создателя греховно. Пути Господни неисповедимы. «Почему?» — «Потому что». Ни убавить ни прибавить. Критическое мышление душит до рвотного спазма, желание разбить компьютер перемежается с аналогичным желанием разбить колени в мольбе всё тому же Богу подать знак, где можно найти хоть один ответ. Адекватный. Логичный. Антон нервно выключает видео, хватаясь за рекомендацию ознакомиться с новинкой недели — пояснением болезней человеческих от многоуважаемого священника Московской епархии. И с первого же вопроса о детях у Антона нервный смешок преображается в тихий вой бессилия, но зачем-то он продолжает слушать: — Детские болезни даются Господом в наказание родителям, за их грехи. Ведь ребёнок не запоминает ощущения, а мать, наблюдая за страданиями ребёнка, страдает в разы больше, чем от собственных недугов. А внутри с нахальной усмешкой голос Отца Арсения отбивает встречным: «Как сильно страдает мать-алкоголичка, наблюдая за больным ребёнком? И почему Бог думает, что сами дети не страдают вообще? За что рождённый абсолютно безгрешным младенец должен мучиться элементарно коликами, как хуже — раком? Может, он не запоминает боль, но он её чувствует, он её переживает». — Болезнь взрослому человеку даётся за его грехи. Любая, даже простуда, захватывая ещё и окружающих, позволяя заботой о больном искупить собственные пороки. Чтобы осознать слово Божье, выстреленное из уст священнослужителя, много времени не требуется. Мать, ведущая праведный образ жизни, строго выдерживающая каждый пост, и он, мальчишка, у которого к двадцати годам из грехов — банальное уныние, несли наказание за что? За первородный грех да за всё человечество разом? Или за попытку быть счастливыми на земле здесь и сейчас? Судорожные потуги оправдать тот ад, через который он прошёл, заканчиваются лишь большей агрессией: за отказ от всех радостей жизни, за веру и покорность мама умерла в страшных муках. — Что ты молчишь?! — сорванный голос отправляет яростный крик куда-то в потолок, желчно выплёвывая следом: — Нравится тебе, да?! «Милостивый Боже...» ЧТО Я ТЕБЕ СДЕЛАЛ?! А МАМА?! Антон рывком смахивает со стола Библию и, поднявшись на ноги, специально наступает на корешок открытой книги до жалобного хруста каптала, мысленно жалея, что сам он всего лишь в домашних носках, а не в грязных уличных ботинках. Он уверенно шагает к маминому иконостасу и, встав ровно напротив равнодушных ликов, бегает по ним сумасшедшим взглядом: — А вы, лицемерные ублюдки, что молчите? Или мы тоже не с почтением к вам отнеслись?! Так его больше и не будет! Руки, до этого удерживающие полотно собственного мира от путающихся ручейков коричнево-серой жижи, стекающей с уничтожающих его вкраплений логических несостыковок, опускаются, позволяя катарсису захватить его целиком. Иконы звучно бьются о лампадку в мусорном пакете, звоном напоминая поднятые бокалы, до краёв наполненные слезами семьи Шастун, лишь подстёгивая избавиться от них скорее. Молитвослов, свечи, Евангелие и Библия летят следом, как и крестик, срываемый одним резким рывком с самой шеи. И только в окончательно опустевшей квартире воздух наконец очищается, позволяя сделать свободный вдох полной грудью. Дверь нервно, с эхом, захлопывается, ставя яркую точку в отношениях Антона со Всевышним; и что-то с глухим шорохом вынуждает поднять взгляд наверх, на стену над дверным проёмом, на единственно забытый религиозный атрибут. Деревянное распятие заваливается вперёд, лишаясь поддержки в виде главного шурупа над головой Христа. Антон усмехается. Рука впечатывает крест в стену и ведёт по ней медленно по часовой стрелке вниз. И над пепелищем «чудесной счастливой жизни» крест переворачивается.

𐕣 𐕣 𐕣

— И в тот момент вы окончательно отреклись от христианства? — Нет. Церковь составляла большую часть моей жизни, поэтому так просто за пару дней я не смог бы вмиг пересмотреть свои догмы. Более того, чтобы переосознать всю суть нашего мира, окончательно определиться с верой, нужно для начала понять, какому Богу ты не веришь, и для этого мне лично нужен был учитель. — А вы не пытались изучить иные конфессии? Буддизм, иудаизм? — Зачем? Я христианин, и ответы на те вопросы, что пробудил во мне Отец Арсений, не смогли бы дать никакие иные религии, ведь даже моя родная церковь оказалась не в состоянии. — Но вы были уверены, что у детей Антихриста эти ответы имелись, причём только у них. Почему вы думали, что их философия верна? — В тайных мыслях каждого человека, мотивированных ясным и незамутнённым разумом, обитает потенциал сатаниста, и так было во все времена.

𐕣 𐕣 𐕣

— Добрый вечер, уважаемые гости. Мы рады приветствовать в нашей общине всех вас, — Сергей, как и впервые, даже не меняется в лице, одаривая стандартным приветствием разношёрстную публику. Здесь, как и в прошлый раз, люди совершенно разных возрастов, начиная от лет восемнадцати до примерно пятидесяти. И, судя по внешнему виду, совершенно разного достатка. Взять только впереди сидящих женщин. На одной — выцветшее, выстиранное блёкло-розовое платье под курткой из кожзаменителя, что кое-где лопнувшими лоскутами напоминает иссушенную треснувшую почву; у другой же иначе: аккуратно сложенное на коленях кашемировое пальто, маленькая сумочка какого-то неизвестного Антону, но наверняка элитарного бренда, и шёлковая блузка без единой затяжки. Но что самое примечательное — женщины тихо перекидываются какими-то фразами и полуулыбками, совсем не чураясь общества друг друга. И они не единственные: среди всей массы собравшихся кто-то так же беззлобно перешёптывается с соседом, кто-то кусает губы, нервно теребя одежду или какие-то личные вещи на коленях, кто-то же, напротив, умиротворённо улыбается или и вовсе бормочет под нос нечто, напоминающее молитвы. И ни одной гневной ноты, завистливого косого взгляда, ни колкости или, и того хуже, демонстрации силы: люди действительно здесь по доброй воле. И считавший ранее Антон, что такие церкви привлекают только душевнобольных, вынужден признать поражение: выискать что-то единое (странное) в индивидуальном поведении или внешности у окружающих так и не выходит, только по тихим вздохам поверх резко наступившей тишины с появлением Отца Антон догадывается, кто здесь действительно связующее звено. Мужчина мягко улыбается, со своей стороны благодаря всех за визит, и уточняет зачем-то, как много из присутствующих пришло на лекцию повторно. Почти половина зала отзывается бурными аплодисментами, в отличие от Антона, что старается не отсвечивать, изначально заняв место в самом последнем ряду у стены. Он не хочет быть замеченным, не хочет сегодня пытаться перечить. Антон здесь, чтобы понять, трезво взглянуть на речь Отца и сделать окончательный вывод, найти подвох. Он сильнее натягивает на голову капюшон чёрной кенгурухи и, широко раскинув ноги, немного сползает по стулу: вдруг по одному его росту та же Ира, сидящая у прохода в третьем ряду, легко раскроет его личность. Или вообще добродушный повар Илья, разливающий сок по стаканчикам на фуршетном столе, вновь захочет завязать разговор, на поддержку которого у юноши сегодня нет никаких сил. Несколько скомканных ночей, тревожно одиноких дней; и как лекарство — выезд на природу, в общину маняще пугающей церкви. Без предупреждения, без договорённости с подругой, без нормального пояснения самому себе «зачем?». Быстрая регистрация на довольно кривом сайте под выдуманным именем, бронь места в автобусе и в лекционном зале, — и уже долгожданный мужской бас окутывает истерзанную думами душу. — Тема нашей с вами сегодняшней встречи столько же известна, сколько противоречива. Над её загадками задумываются многие учёные, даже пытаются воссоздать случившееся, и, что не удивительно, натыкаются на одно большое «но»: подобного в истории человечества элементарно не могло произойти. — Отец Арсений, широко раскрыв ладонь, большим и средним пальцами поправляет очки и окидывает затаившийся зал нечитаемым взглядом, словно выискивая кого-то, так удачно замаскировав этот поиск под интригой: — Как многие уже поняли, речь сегодня пойдёт про Всемирный потоп и Ноев ковчег. Люди с замиранием сердца, как и сам Антон, всем естеством тянутся за приятным тембром и притягивающим к себе одним лишь взглядом мужчиной, вникают, пропуская через себя каждое его слово, жадно впитывая долгожданную свежую истину. — И поговорим мы с вами об этом с двух позиций: первая — это научность, вторая — Божественная задумка. Начнём, пожалуй, с самого простого — с науки. Все богословы в один голос уверяют, что «в Библии нет научных ошибок», однако вот вам наглядный пример. Сорок дней и ночей лился дождь, но остальные сто десять дней вода продолжала прибывать из-под земли. Чтобы затопить планету до вершин Гималаев, нужен объём воды в три раза больший, чем имеется во всех океанах. Откуда в таком случае она взялась? «Разверзлись все источники великой бездны» — подсказывает Писание. Да только не может быть, чтобы вода в таком объёме исходила из гейзеров и подземных источников. Если бы это произошло, то это была бы уже не вода, а болотная жижа, по которой невозможно плавать. Кроме того, затопление всей поверхности планеты привело бы к изменениям в атмосфере Земли. И вот с треском опадает очередная стена наивности, отзываясь в Антоне поддерживающим активным мыслительным процессом, выдающим к словам Отца ещё и свои логичные «какой была вода? если пресная, то как выжили морские обитатели? если морская, что пил Ной и животные целый год? а что ели? где копились экскременты? почему хищники не забили травоядных и саму семью Ноя?». Звон в ушах еле уловим, а плывущий взгляд не моргающего юноши упирается только в один-единственный чёрный силуэт за кафедрой. Слушатели вокруг поражённо вздыхают, пока Отец в продолжение перечисляет факты о якобы найденных останках ковчега. Но Антон понимает: сейчас он перейдёт к теме Божественного умысла, и станет в разы хуже. У него тревожностью сводит грудь, и бурлящая, вскипающая в венах кровь гарантирует очередную паническую атаку, но остановиться и отвлечься от лекции Антон не может. Ему нужно знать всё, ему нужно слышать все вопросы, он должен быть в курсе всех логических расхождений, чтобы не жалеть и впоследствии не вымаливать у Господа прощения за ошибку и свои сомнения. — Однако научные исследования не столь интересны в связи с вполне ожидаемым результатом. Гораздо более интересными являются мотивы и сама идея Бога — истребить. В Библии сказано: «Но земля растлилась пред лицем Божиим, и наполнилась земля злодеяниями. И воззрел Господь Бог на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле. И сказал Господь Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Мое, ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот, Я истреблю их с земли». Давайте же вместе с вами подумаем о следующем: почему Бог очистил землю от людей, если он создал нас по образу и подобию своему? Значит ли это, что все поступки, присущие человеку, присущи и Богу? За что тогда Бог разозлился на людей, если люди так похожи на него? 
Если вы ответите, что люди отошли от учений Божьих и стали жить неправильно, то… Бог должен понимать, что поступки людей — это повторение его поступков, действий, чувств. И отсюда же вытекает логика, что если Бог может позволить себе уничтожить сразу всех людей на земле, то чему удивляться, когда человек истребляет человека? И вот оно — некорректное суждение Отца, за которое цепляется Антон: ведь человек не Бог, и что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. Да только следующее, вытекающее в собственной голове заключение хлёсткой пощёчиной возвращает с триумфа в реальность: Бог создал человека, не дал ему никаких указов, кроме «не ешь яблоко», и после удивился, что «человек извратился». Почему Бог не направлял? Как могли извратиться те же животные и за что он их всех уничтожил? Мысли Отца Арсения прозрачны, логичны и понятны каждому, они перекликаются с современными настроениями, и потому в этот раз в зале нет ни одного выкрика, опровергающего хоть одно его слово. Потому что люди понимают: их всех дурили не одно десятилетие. И пока Отец зачитывает следующие отрывки легенды, поясняет их, сея зёрна сомнения своими стандартными вопросами, ноги Антона нервно подскакивают на носках, пуская дёргающие импульсы по всему телу, но это вообще не успокаивает: чем дальше лезет Антон, тем страшнее кажется вывод, а ведь это всего лишь вторая легенда, это самое начало, Ветхий Завет. Что дальше — даже представить страшно, ведь каждый последующий стих гарантирует только один вывод: Бог лицемерен, как и вся его религия. — И на десерт в завершение нашего общения хочу сделать акцент на проклятие Ноя своего сына Хама, описанного в Бытие: «Ной начал возделывать землю и насадил виноградник; и выпил он вина, и опьянел, и лежал обнажённым в шатре своём. И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и, выйдя, рассказал двум братьям своим». Так вот, друзья мои, знали ли вы, что используемое в Библии изречение «увидеть наготу» не значит дословно «зашёл — увидел». В Библии чаще всего сие означает половой акт. Удивительно, не правда ли, что, пытаясь сохранить лучших из своих творений, сметая потопом оскотинившегося человека, Бог в итоге сохранил грех. Когда Отец Арсений завершает монолог, он не благодарит за внимание, не говорит какие-то слова прощания и тем более и не думает кланяться или, и того хуже, навязчиво демонстрировать какие-то жесты, слова благословения, присущие его религии. Он легко кивает и исчезает за спиной Брата Сергея, что приводит своим появлением оглушённую публику в чувства. А Антон сидит. Он невидящим взглядом упирается в кафедру, перед которой снуют местные прихожане, расставляя сбитые потоком гостей стулья и прибирая мусор на полу, и сами гости, что под впечатлением делятся друг с другом мыслями или вообще, облепив Братьев Сергея и Павла, что-то активно обсуждают с ними. Отец же больше в зале не появляется, но Антон его, кажется, и не ждёт. Он сидит, сначала ожидая, когда опустеет зал, чтобы спокойно, без давки выйти на улицу, после высчитывает время до подачи автобуса, чтобы, опять же, ни с кем не пересечься, и мысленно закладывает дополнительные минуты до его отправки. Но почему-то так и не двигается. Его же и впрямь не замечают, словно его и нет вовсе, — ни одного взгляда или вопроса в сторону сгорбившейся фигуры юноши, ни одной попытки сопроводить на выход. И лишь спустя время окутанное тихой ночью поселение позволяет Чернявой поцеловать и главный дом общины, погрузив его в непроглядную тьму. В голове пусто, и нет никакого желания анализировать ранее услышанную лекцию или пытаться понять, что он вообще здесь забыл. Просто в какой-то момент Антон осознаёт, что дверь в зал закрывается на ключ с внешней стороны, но оказаться запертым в собственной голове ему гораздо страшнее, чем провести ночь так. В этом зале хотя бы не сидят его призраки. Луна заглядывает в высокие окна, игриво подсматривая за Антоном и красиво освещая высокую тумбу лектора, привлекая внимание юноши к вырезанной на её фасаде галочке, перечёркнутой полукругом, образуя перевёрнутую букву «А». Антон зависает, скользя взглядом по символу и пытаясь вспомнить, видел ли он её раньше и может ли она значить что-то, но в итоге понимает, что, кроме неполного изображения пентаграммы, никакой ассоциации буква ему не даёт. — Сатанизм всегда связывался с чем-то безжалостным, с жестокостью, но лишь потому, что люди страшились повернуться лицом к правде. А правда состоит в том, что человеческие существа вовсе не такие добрые и не такие любвеобильные, — звучит вкрадчивый голос с соседнего кресла, и Антон мимолётно вздрагивает. Как Отец подкрался к нему, Антон не понимает, но слышать его голос сейчас считает жизненно необходимым. — И вас это не пугает? — И что же, по-твоему, может страшить меня в осознании истины? — Что даже мысли эти греховны. Отец Арсений, кажется, усмехается: — Раз естественные инстинкты и развитое критическое мышление, изначально отличавшее нас от животных, вводят человека во грех, все люди есть грешники, а грешники попадают в Ад. Так вот, если все мы попадём в Ад, то встретим там лишь своих друзей. Рай же, в свою очередь, должен быть населён весьма странными существами, коли всё, для чего они вели праведную жизнь на земле, — это попасть в место, где они целую Вечность могли бы бренчать на арфах. — Думаете, моя мама, — голос срывается, но Антон силится говорить ровно, без надрыва. Он поворачивает голову и с мольбой смотрит прямо в светлые глаза Отца. — Думаете, она тоже сейчас… в Аду? — Я не знаю, что будет после смерти, — уклончиво выдыхает Отец. — Доказательств существования Серебряного града, Рая, Эмпирея нет, доказательства существования Ада — косвенны. Библия гласит, что каждая душа автоматически попадёт в Ад, ведь жить без греха невозможно. И только от того, как ты вымолишь совершённое, будет зависеть твоя жизнь там. Антон проглатывает вдох и опускает голову, утыкаясь лицом в собственные ладони упёртых локтями в колени рук. — Почему? Почему об этом не говорят в церкви? Зачем… зачем всё это? Это пичкание надеждами, требованиями жить праведно? Если всё зря? Если болезни не отмолить, счастье в жизни тоже? Грехи — тем более… — Ты должен сам прийти к ответам, я лишь могу озвучить свою точку зрения, направить. Задать вопросы и рассказать ту философию, которая в своё время подарила мне и людям в этом посёлке смысл. — Мне всегда говорили, что сатанизм — это нечто ужасное, зло в чистом виде, но теперь… Вы единственный, кто помог… — Сатанисты гордые и непокорные, не лицемерные. Мы не идём за стадом, потому что «пути неисповедимы», мы не признаёмся в любви Богу, потому что это «правильно» и от нас этого ждут. Мы думаем, анализируем. Ведь разве может изорванная и окровавленная жертва «любить» омытые кровью челюсти, что разрывают её на части? Антон только сглатывает, сил перечить у него нет. Да и не согласиться с Отцом Антон не может: слишком много фактов в пользу его философии уже осознано юношей. Мужчина тихо вздыхает, очевидно сломленный усталостью, и бесшумно поднимается на ноги, протягивая ладонь Антону: — Идём со мной. Будешь гостем в моём доме, всё равно уже поздно. — Но… — Антон не понимает, чем заслужил это радушие, чем заслужил это добро. Он не имеет в запасе ни одной отторгающей мысли. Даже банальное «а если меня принесут в жертву?» при одном взгляде в глаза Отца встречено уверенным «не принесут». Мужчина же настаивает: — До города ты сейчас никак не доберёшься. Антон кивает и принимает руку Отца, подтягиваясь и выпрямляясь на затёкших ногах. Дальше мужчина молча уводит Антона в ту самую дверь за кафедрой, что открывает перед юношей полумрак большой гостиной с выходом на кухню, винтовую лестницу, по которой он аккуратно следует за Отцом, и там, на втором этаже, — полноценные апартаменты хозяина. Разглядеть помещение не выходит — лишь редкие детали мебели большой залы, откуда Антон попадает в гостевую спальню. — Можешь занимать эту комнату, сколько тебе потребуется, — мужчина в родительском жесте сжимает Антоново плечо, после пропуская внутрь, но сам следом не проходит. — Весь дом в твоём распоряжении, только не оставляй двери открытыми, в здешних лесах полно всякой живности. Антон совершенно вымотан, не имеет сил даже как-либо вникнуть в слова. Всё, что есть в нём, — чудовищных размеров благодарность, которую он шёпотом роняет, не смея сформулировать во что-то большее, чем: — Спасибо. Отец Арсений кивает и, не желая более стеснять юношу, шагает через порог, утягивая за собой дверь. Однако, прежде чем та успевает закрыться, он вновь замирает и, не смотря на Антона, бросает куда-то в тишину: — Ты должен осознать, что это человек всегда создавал богов, а не они его. — И что это значит? — Бог, которому ты поклоняешься, может быть тобой.