дети Антихриста

от Луки 8:16 «Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет»

Впервые за последний месяц Антон не видит сны. Он спит спокойно, без страхов и тревог, и просыпается не от собственного крика, а от петушиного — мелодичного, громогласно пронзающего рассветный воздух. Он медленно садится на довольно мягкой кровати, потягивается, осматривает пространство перед собой и отмечает вполне уютное убранство маленькой комнаты: серые стены, большое окно, чёрный комод напротив своей полутораспальной кровати и бордовое кресло под высоким торшером возле. Юноша осторожно поднимается на ноги, стараясь не наделать лишнего шума — словно кто-то может его наказать за случайно скрипнувшую пружину, — и, поправив смятую во сне постель, поднимает с пола брошенный накануне рюкзак. Он наудачу проверяет его содержимое, но, как и ожидалось, кроме ноутбука, документов и каких-то салфеток не обнаруживает ровным счётом ничего нужного типа зубной щётки или хотя бы запасных трусов — он ведь совсем не планировал ночевать где-то, кроме дома. Рюкзак опускается на кресло, и Антон, сглотнув слюну в пересохшем горле, осторожно открывает дверь, тихо ступая в гостиную, залитую лавой рассветного зарева. Минимализм каждой детали с уважением к аскетизму и чувству стиля хозяина дома отзывается в Антоне теплом, пока взгляд скользит по книжным полкам, кофейному столику и внушительных размеров дивану, а также какому-то сочно-зелёному, безгранично раскинувшемуся по всему углу гостиной цветку. Смежная с Антоновой комната — очевидно хозяйская спальня — закрыта, а вот дверь напротив — чуть приоткрыта, и бликующим молочно-белым кафелем подсказывает юноше, где же разыскиваемая им уборная. Он на всякий случай оглядывается по сторонам и, удостоверившись, что никаких желающих посетить сие помещение больше нет, так же тихо ступает на мягкий голубой коврик. Ванная и отдельно установленная стеклянная душевая, шкафчик с полотенцами и бытовой химией, стиральная машинка, сушилка над ней, встроенный унитаз и массивная раковина — каждая деталь, стильная и вполне современная, каждый предмет мебели абсолютно не вписываются в надуманные ранее Антоном идеи о том, что священники любых религий должны жить в кельях, выдолбленных в древних меловых утёсах. Откуда только эти образы в голове — Антон, честно, не знает. Может, мамины экскурсии по святым местам наложили такой отпечаток, а может, и в фильме каком-то увидел, — кто ж теперь вспомнит? Но только удивление от вполне технологичного дома Антона не отпускает ни на шаг. Он умывается под сенсорным краном, справляет нужду в такой же «умный» унитаз и спускается на первый этаж, на кухню, где из колонки «Алиса» тихо играет панк-рок нулевых. Группу, да и песню Антон не знает — никогда не слушал такое; но сказать, что гитарные рифы, так идеально вписывающиеся в общую атмосферу, ему не нравятся, он не может. Удивительно, интересно и необычно. Отца на первом этаже он по-прежнему не наблюдает, несмотря на витающие в воздухе запах яичницы и аккорды играющей музыки. На барном островке перед стильным чёрным кухонным гарнитуром Антон обнаруживает серебристый колпак, закрывающий, по всей видимости, ароматный завтрак, и записку возле, размашистым почерком уведомляющую гостя о том, что блюдо приготовлено для него и что чай и кофе также в его полнейшем распоряжении. На кожаном барном стуле сложено тёмно-синее банное полотенце, и всё та же записка подсказывает парню, что он по необходимости может принять душ. И эта забота, доверие собственного дома ему, считай незнакомцу, плещется в груди безумной благодарностью, подогреваемой мыслью, что вряд ли хоть один священнослужитель из его родной церкви сделал бы для него хотя бы половину из того, что прямо сейчас делает сатанист. Голодный желудок подвывает в такт рваному выдоху Антона, и тот уже более уверенно подходит к чайнику, планируя добыть себе кипятка на чай. Яичница с удивительно сладкими помидорами возносится на пьедестал почёта как лучший завтрак за последние месяцы, свежеиспечённый хлеб с домашним маслом окутывает уютом, и до Антона только сейчас доходит, что все продукты наверняка выращены в общине. Его даже поражает это: люди стараются друг для друга, обеспечивают и кормят сами себя. Без суеты, вне одиночества каменных муравейников, снабжаемых искусственным потоковым кормом, вместе и в настоящей заботе о ближнем. И потому думать о том, что с возвращением Отца в дом ему самому пора уже будет возвращаться в город, в свою квартиру, Антону становится тоскливо. Представленная за пару минут картинка идеального общества за окном манит к себе, требует остаться. Да только нужен ли он здесь? А где-то ещё? Антон так погружается в себя, зависая над растекающимся по серой тарелке ярким солнечным желтком (что магазинным яйцам может только сниться), что пропускает момент, когда его одиночество нарушается чужим присутствием. Однако отец Арсений не спешит окликать юношу, выдавая себя лишь глубоким загнанным дыханием. Антон оборачивается. Мужчина тяжёлым шагом ступает на иссиня-серый ковёр, часто дышит через открытый рот и, не раздумывая, подцепляет пальцами ворот бордовой, насквозь мокрой футболки, чтобы следующим движением стянуть её с себя. А Антон просто не знает, куда себя девать, потому, прирастая к стулу, завороженно смотрит, как мужчина, смяв ткань в кулаке, проводит ею по надутым грудным мышцам, поднимаясь к шее, и затем — ниже на живот и ныряя подмышку. Он собирает взглядом струящийся по натренированному телу пот и не может отвести глаз, сам не понимая почему. — В здоровом теле здоровый дух, верно? — с лёгкой полуулыбкой уточняет мужчина, на что Антон, заметно зардевшись, резко отворачивается назад к тарелке, рассыпаясь извинениями: — Простите, Отец, я не смел смотреть на вас. Антону неловко. Он спокойно относится к полуголым парням в раздевалке, на пляже, к мужским телам в целом, но видеть мужчину, пусть и в ином религиозном сане, без одежд для него дикость. Однако самого виновника красных ушей Антона вся ситуация лишь забавляет: — Отчего же? Я ведь не девица, мне нечего прятать и стесняться. — Он продолжает обтирать пот грязной футболкой, добавляя: — Физиология у нас с тобой одна. — Да, но… я ведь не имею права смотреть на обнажённый стан священнослужителя. Это ведь… — Греховно? — Кивок. — Антон, посмотри на меня и скажи, тебе нравится то, что ты видишь? Антон, поджав губы, вновь оборачивается. Мужчина хорошо сложён, очень привлекателен, так что смотреть на него вполне приятно и смотреть даже хочется. Его обаяние, харизма и какой-то магический магнетизм мешает даже поднять взгляд в его же глаза. — Ну… вы… — теряется пуще прежнего Антон, не зная, что именно нужно говорить. — Тогда зачем пренебрегать тем, что тебе нравится? — разводит руками Отец Арсений, открывая перед парнем всего себя. — Мне ничуть твоё внимание не мешает — наоборот, льстит. — Но я ведь поддаюсь искушению, получается. — Ты просто исследуешь мир, подаренный тебе, — спокойно парирует Отец. — Если тебе будет проще, осознай то, что даже Змия создал Бог вместе с искушением. Только, если задуматься, простые взгляды не идут в один ряд с блудом, хотя и в нём нет проблемы. — То есть как? — Испытывать малейшее шевеление сексуального желания — значит быть виновным в вожделении. Чтобы подстраховать процесс размножения человечества, природа сделала вожделение вторым по силе инстинктом после самосохранения. Осознавая это, христианская церковь, тем не менее, сделала блуд «первородным грехом». Таким образом, получается так, что никому не удаётся избежать греха. Поражённо распахнув рот, Антон не успевает не только переварить, но и спросить что-то боле: дверь отворяется, и на пороге, потирая переносицу, борясь с явной сонливостью, возникает Брат Сергей. — А-арс! — громогласно окликивает он Отца, явно не замечая того буквально перед своим носом. — Я пришёл! — Да вижу я, — вздыхает Отец, оглядывая Брата Сергея. — Ты завтракал? Мужчина в ответ морщится и отмахивается: — Я не голоден. — И тут же добавляет: — Но, пока ты будешь плескаться в душе, пожалуй, не откажусь от кофе. Отец Арсений кивает, переводя взгляд на притихшего юношу, неуютно сгорбленного за стойкой. Шагнув ближе, он кладёт руку на его плечо, по-дружески сжимая, и, наклонившись к уху, еле слышно произносит: — Не бойся Брата Сергея, он только с виду такой смурной. Ты завтракай спокойно, а я пока что схожу в душ. И ещё: комната, в которой ты остановился, мне не нужна, можешь оставаться в ней сколько захочешь. — Спасибо вам, Отец, — искренне благодарит Антон, на что мужчина вновь сжимает его плечо и, кивнув, уходит к лестнице. Брат Сергей по-свойски проходит к рабочей поверхности кухни, включает кофемашину и проверяет наличие воды в ней, будто и вовсе не замечая Антона, скребущего вилкой по тарелке. Мужчина чертыхается, пытаясь выставить нужный режим, и в итоге забывает даже подставить кружку под льющиеся горячие струи свежесваренного напитка. Он отскакивает от брызнувшего на его синюю рубашку кипятка и снова проклинает несчастный механизм вплоть до самого завода-производителя. Антон, не дожидаясь просьбы о помощи, быстро оказывается рядом, вручая мужчине салфетки, найденные на столешнице у раковины, а сам подсовывает под кофейные струи кружку. Он сноровисто протирает сначала лужу возле аппарата, а потом без приглашения промакивает влагу мыльным раствором на чужом животе, решительно смахнув руки Брата Сергея, размазывающего пятна. — Стойте спокойно, я сейчас закончу, — командует Антон, вводя мужчину в больший ступор. — А ты с характером, да? — констатирует факт Брат, наконец вставая ровно и отдаваясь проворным умелым рукам. — Сложно же тебя будет в жертву принести. — Прошу прощения?.. — Антон замирает, в ужасе поднимая взгляд на вполне серьёзного мужчину. У парня по хребту проносится табун ледяных мурашек, пока Брат Сергей продолжает: — Ты разве не слышал истории про сатанистов? — выгибает бровь дугой, пристально вглядываясь в расширяющиеся в панике зелёные глаза, и поясняет: — Про жертвоприношения? Про каннибализм? Нет? — Вы… что… хотите меня съесть? Голос сипит и ломается, парализованное тело, кажется, начинает трястись разом каждой клеточкой, а мозг поверх подаренной пищи для размышления принимается генерировать варианты побега, но ноги словно прирастают к полу. — А ты думал, что Отец Арсений просто так тебя приютил? Причём именно тебя, а не кого-то ещё. Потому что ты идеально подходишь под жертвенные параметры. — Параметры? — еле двигая языком, повторяет Антон. Он в откровенном шоке: он же знал про все зверства сатанистов, но всё же поддался, позволил им, так бесцеремонно и нагло сыграв на его чувствах, заманить себя в ловушку. И пока Антон пытается решиться хоть на что-нибудь, убедить себя бежать вот прямо сейчас, оттолкнуть сатаниста и спрятаться хотя бы в лесу, в кухне под сменившуюся рок-мелодию вновь возникает Отец, уже облачённый в чёрную длинную приталенную рясу. — Что здесь происходит? — хмурит брови Отец, оглядывая трясущегося, бледного как лист юношу, и с укором обращается к Брату: — Серёжа? — Что? Я просто рассказал, что мы сегодня принесём его в жертву Сатане, — как само собой разумеющееся произносит мужчина, пожимая плечами. — А он и поверил. Отец весь напрягается и, подойдя ближе, с высоты своего роста нависает грозной тучей над Братом: — Я тебя самого в жертву принесу сейчас, ты какого чёрта мальчишку пугаешь?! — Это просто шутка, — разводит руками. — Я не виноват в том, что он до сих пор не прочёл ни единого нашего писания и живёт мифами, сотворёнными Русской Православной Церковью. Но Отец, кажется, плевать хотел на любые пояснения: он глаз не сводит с замершего статуей юноши, у которого будто вся жизнь проносится в голове. Потому он приказным тоном командует: — Извинись перед Антоном. Немедленно. Антон вздрагивает, словно выходя из транса, и прояснившимся взглядом начинает осмысленно изучать происходящее, пока поджилки всё ещё сводит горячей судорожной пульсацией, а паническая атака задохлой плешивой кошкой трётся об ноги и без того расшатанной нервной системы. Юноша внимательно осматривает главного сатаниста и мысленно прикидывает, мог ли Отец подсыпать какого-то яда в завтрак и почему его не убили ночью? Слова же о том, что ни о чём подобном не могло идти и речи, до него доходят с заметным опозданием — только в момент, когда Брат Сергей, недовольно фыркнув, наигранно отвешивает Антону реверанс с извинением: — Прошу великодушно простить мне мою шутку. Отец Арсений продолжает отчитывать своего приспешника, но Антон в подробности не вникает: всё ещё мнёт в руках влажные от кофе салфетки и думает о том, как много он не знает о своём спасителе и как глупо пытаться слепо бросаться за ним в жерло. Тем не менее не прижившаяся пока ещё до конца мысль «православная церковь врёт» наконец-то вновь всплывает на поверхность, освещая путь здравомыслием, — и только тогда Антон окончательно выныривает из пучины опасливых дум, чуть не пропуская момент, когда Брат Сергей оказывается уже у выхода и, сообщив, что будет ждать Отца в алтарной, впервые дружески подмигивает Антону: — И спасибо за рубашку, я твой должник. — После чего звонко захлопывает дверь. — Бобёр, выдыхай, — усмехается в повисшей тишине Отец, подходя ближе и заменяя собой Брата Сергея, принимается тут же колдовать над кофемашиной. — А, да… — заторможенно отзывается Антон, изучающе осматривая каждое нажатие длинных музыкальных пальцев по клавишам кофейного аппарата, буквально в такт песни «Металлики», позволяя ароматной жидкости облизывать тонкий фарфор. Отец же добродушно смотрит в ответ, наполняя до сих пор кусающую Антона праздными думами тишину своим голосом: — Прости Серёжу, как я и говорил, он бывает довольно грубым, но, если с ним пообщаться поближе, ты поймёшь, что он это не со зла. Просто он вот такой человек. — То есть, — сглатывает юноша, — вы меня… не съедите? Антон готов поклясться всем, что умного в нём ещё осталось, заложив сверху и собственную душу, в том, что красивее улыбки Отца он не видел ничего в своей жизни. Ровные белые зубы, тонкие губы, обрамлённые тёмной густой щетиной, и глубокие яркие ямки на его щеках, равносильные двум кругам Ада, в которые почему-то не страшно было бы попасть. — Антон, при всём моём уважении, но из тебя даже суповой набор не факт, что получится. Кожа да кости, — усмехается мужчина, вытягивая свой дымящийся эспрессо из пасти машины, и на последней фразе ведёт свободной рукой над чашкой ладонью вверх, разрезая танцующие тонкие клубы, указывая тем самым на самого Антона. — И истинные сатанисты не приносят никакие жертвы через убийство. Бровь Антона даже непроизвольно дёргается вверх от такого откровения, и он вслух выдыхает логичное: — Видимо, мне действительно стоит изучить ваши писания. И желание это искренне — он ведь действительно за этим сюда и пришёл. — Если ты не торопишься, оставайся ещё на день. Вечером я подготовлю для тебя необходимую литературу, — подхватывает настроение Антона Отец и, получив молчаливое согласие, продолжает: — У меня сейчас по плану служба и несколько встреч, а ты пока отдыхай, гуляй. На обед в трапезную я тебя, наверное, пока что не зову. Илья принесёт тебе сюда всё необходимое. — А я не могу пойти с вами? На службу? — Ты не готов ещё, Антон, — спокойно отпивает кофе Отец, со знанием дела уточняя: — Сначала прими наши учения, а потом уже поговорим. И только после заторможенного, но понятливого кивка Антона в раковину за его спиной опускается грязная посуда, и за Отцом тихо закрывается дверь.

𐕣 𐕣 𐕣

— Правильно ли я понимаю, что к вам с самого начала было отношение не как к другим? Более трепетное, я бы сказал. — Верно. Отец до меня, да и после, никогда сам не вёл новичков, отдавая их Братьям. — И как бы вы объяснили такой порыв Отца Арсения? — Я всегда отличался от всех в его приходе. Я заинтересовал его. — Сексуально? — Не только.

𐕣 𐕣 𐕣

— Антон! Я принёс обед, спускайся! — громкий задорный бас разносится с первого этажа, закручиваясь на лестнице, и расстилается по второму, заставая Антона за написанием опостылевшей курсовой работы. Юноша вздрагивает, отрываясь от экрана ноутбука, и, бегло кинув уставший взгляд на часы на запястье, захлопывает крышку, отставляя машину на стеклянный журнальный стол. Он совсем теряет счёт времени, пока исследует дом на предметы каких-то опасных для него сатанистских атрибутов (толком не понимая даже, что ищет), принимает душ, варит себе кофе и с чувством «своего места», удивительно быстро им завладевшим, решает занять себя висевшей грузом на плечах учёбой. Он без стеснения занимает диванчик в гостиной и, поглядывая в приоткрытое панорамное окно на шуршащие кроны густого соснового бора, отпускает тревоги, наслаждаясь моментом. Антон не хочет даже пытаться понять, почему ощущает лёгкость в чужом доме, в чужом поселении, почему отдаёт всё на веру словам Отца Арсения — плевать. Он обозначает для себя происходящее как небольшой отпуск, так сильно необходимый его голове, душе. Его окутывает нестерпимое желание быть здесь, быть с Отцом, и противиться ему Антон не может. Спускается Антон довольно резво, слегка улыбаясь при виде знакомого добродушного лица. — Как ты понял, что я наверху? — интересуется, протягивая ладонь для рукопожатия, совсем без опаски уточняя: — Следите за мной? Илья в ответ удивлённо вздёргивает брови, но, пожав руку юноши, спешит его успокоить: — Да какой там, следите. Отец попросил накормить тебя, и вот я здесь. Дверь к тому же не заперта была, — указывает он в сторону входа, — вот я и понял, что ты отдыхаешь. Антона ответ устраивает полностью, потому он кивает и, взглянув на пакет на кухонном столе, тянет к нему руки, желая помочь Илье расставить принесённые контейнеры. — Я не знаю, что ты ешь, поэтому собрал всего понемногу из сегодняшнего меню: тут запечённая картошка, курица, рыба, рис, овощной салат, пирожки с картошкой, с капустой и запеканка. А, и солянка. Желудок в восторге прилипает к позвоночнику, требуя скорее попробовать горячую, вкусно пахнущую еду. Но Антон не торопится садиться, вновь поднимая взгляд на бородатого товарища: — А ты поешь со мной? Для меня это очень много. Илья склоняет голову к плечу и усмехается: — А ты умеешь расположить к себе. Уж от пожрать я никогда не откажусь. Антон в ответ улыбается шире и быстрым шагом летит к кухонным шкафчикам, вытаскивая тарелки и приборы, и даже умудряется поставить чайник. Он суетится, словно полноправный хозяин, вызывая этим заинтересованный взгляд повара, однако от комментариев тот отказывается, послушно усаживаясь на стул, и, скомкав пакет из-под блюд, пихает тот в карман своей джинсовой куртки. — Хорошо, что обед принёс ты, а не Брат Сергей. — Почему? — непонимающе хмурится Илья, на что Антон роняет усмешку: — На вопрос «Что здесь?», он бы наверняка ответил мне: «Рагу из младенцев в соусе из девственных коз». Илья, лишь на секунду подвиснув, разрывается громким хохотом, разве что не стуча ладонью по столу. — Чёрт, он уже успел тебя напугать байками о том, что ты здесь ради жертвоприношения? — Кивок. — Ох, он так каждого новичка стращает, не обращай внимания. При первом знакомстве он мне вообще, налив испорченного томатного сока, сказал, что это кровь летучей мыши. — Испорченного? — удивляется Антон, посмеиваясь: к местным шуткам, видимо, придётся привыкать так же, как и к обычаям. Илья же отмахивается, удобнее разваливаясь на стуле, и тянет к себе контейнер с салатом, накладывая в свою тарелку пару ложек. — Он не специально, — поясняет между делом Илья, передавая контейнер Антону. — На фуршете в лекционном зале один из пакетов сока оказался просроченным, но Брат это понял, только когда налил нам попить и попробовал сок первым. Ох, Люцифер, как я тогда блевал, думал, вот и смертушка моя пришла. Антон увлечённо слушает, не смея даже взгляда отвести от Ильи. Он и впрямь погружается в историю, словно рассказ не о случайных знакомых, а как минимум о членах его собственной семьи, искренне радея за них, и так и замирает с контейнером в руках, вопрошая: — А Отец? — Отец его постоянно гоняет за такие приколы, — сквозь жевание отзывается Илья, прикрывая ладонью рот, чтобы не выронить пищу. — Мне кажется, его самого это забавляет, ну, стёб над незнающими наивными прихожанами. Просто по статусу не положено смеяться с Братом. Антон понимающе усмехается и, повторяя за Ильёй, принимается накладывать себе обед. Он всё ещё немного стесняется, оттого накладывает совсем небольшие порции того же салата, мяса и картошки, уступая новому другу остатки гастрономической роскоши, не задумываясь о том, что тот наверняка уже поел и потому ограничивается лишь салатом и пирожками с чаем. Ему хочется угодить, понравиться, отмахиваясь на предложение доесть всё в одного напротив собственного чувства голода, уверяя товарища в том, что «он вообще-то очень мало ест». — А ты же давно здесь? — выглядывает из-за дымки пара над своей чашкой Антон, повторяя уже когда-то заданный вопрос лишь из-за искреннего желания не прерывать диалог. С Ильёй ему почему-то очень комфортно: он кажется большим добряком, и Антон, поддаваясь первому впечатлению, хочет подтвердить его для себя, хочет себе такого друга. — Почти с основания поселения, — на секунду задумавшись, пожимает плечами Илья. — Лет пять, наверное, я не считаю. — Ого… я думал, вы тут дольше, — искренне удивляется Антон, смешно выгибая брови. — У вас довольно большое поселение, если не ошибаюсь. — Ну всего пятнадцать домов, включая этот, — проводит рукой в воздухе Илья, описывая помещение, — но начали строить ещё два. Вообще, довольно мало желающих жить здесь, вдали от цивилизации. У Антона эта мысль совсем не сходится с собственным мироощущением, ведь как можно не хотеть жить в таком райском месте? — Серьёзно? — недоумевает он. — Тут же так здорово. Так… спокойно. — Да, но ты попробуй пожить так пару месяцев, — качает головой Илья, вновь прерываясь от набивания рта запеканкой. — Наша община по большей части — это перевалочный пункт между поиском себя и обретением. Плюс все наши установки — это установки для успеха, которого здесь ты не построишь. Но если ты не материалист и действительно заинтересован в душевном и магическом развитии, то жизнь здесь — то, что нужно. — Магическом развитии? — Ага. Сатанист в первую очередь — волшебник. Поначалу звучит странно. Но ты поймёшь, о чём я. Антон не спорит: ему действительно очень много всего предстоит изучить, и потому очередной поспешный вывод он делать не решается. В конце концов, он и так слишком долго жил с православной лапшой на ушах, хватит идти на её же поводу. — А много вообще последователей церкви вне общины? — всё же продолжает он расспрос податливого товарища, готового, кажется, выложить перед ним все свои знания в обмен на радушие и сытый желудок. — Да. Я не знаю сколько точно, но нам принадлежат люди разных чинов и сословий. Один из довольно рьяных сатанистов и приближенных к Отцу, к примеру, известный прокурор, есть и бизнесмены, да и просто рабочий народ. В общем, когда проходят крупные службы или праздники, кирха не в состоянии вместить всех желающих. — А ты… — пытается подобрать правильные слова Антон, — ты почему здесь? Нет, я помню твою историю о сестре, но как ты перебрался сюда? — Вместе с сестрой и перебрался, — добродушно улыбается Илья, мысленно ударяясь в свои воспоминания. — Она пережила тяжёлый развод с младенцем на руках, вообще не хотела больше жить. Но когда я привёз её сюда, мы оба поняли, что уезжать отсюда больше не хотим. Я тогда ещё только-только кулинарный техникум закончил и вообще никаких перспектив не видел в работе и жизни. А тут… тут мне сразу предложили всё — и работу, и возможность самой сестре начать сначала. Мы сами построили дом, сестра увлеклась садоводством, даже курей завела. Мелкий тут всегда на свежем воздухе и под присмотром. Да и у нас достаточно учителей, способных обучать наукам местных детей. Отец подарил нам настоящую жизнь. Антон затихает вслед за Ильёй, нажёвывая сладковатую капусту из своего пирожка и мимолётно задумываясь о том, как ему, в самом деле, повезло оказаться здесь, в окружении таких людей. Он тает в своих мыслях, растекаясь в тепле удовлетворённого организма, думая ни о чём и обо всём услышанном сразу, чуть не упуская, как Илья поднимается из-за стола, унося свою тарелку в мойку, и уже там из-за плеча кидает: — Хочешь, я покажу тебе общину поближе? Ты же не занят ничем после обеда? — Вовсе нет, — с трепетом отзывается юноша, воодушевлённо выпрямляясь на стуле и выпячивая вперёд грудь в боевой готовности, — я очень хочу увидеть общину. Илья на это рвение вновь растягивается в улыбке и, почесав бороду, кивает: — Тогда допивай свой чай — и по коням.

𐕣 𐕣 𐕣

Ранняя весна совсем не греет в сравнении с тем восхищённым восторгом, что окутывает всего Антона с головой, пока он с упоением вбирает в себя каждую ноту песни общины: хор голосов местных и смех их детей, лай собак и пение птиц, кряхтение кур и, кажется, даже индюшек. Настоящая музыка души, наполняющая глухую пустоту телесного сосуда Антона. Он широко распахнутыми глазами рассматривает аккуратные, чистые проулки меж домами, быт людей, увлечённых кто домашними заботами, кто живностью во дворе, а кто строительством новых домов. И во всей этой суете с трепетным предвкушением юноша уверен, что и он однажды встанет в пустой слот наблюдаемого часового механизма. — А стройку вы ведёте самостоятельно? — указывает длинным пальцем в сторону пока только скелета будущего жилища. Без окон и дверей дом выглядит зловеще, особенно в ошмётках строительной грязи, но собравшиеся вокруг трое мужчин совсем так не считают, наоборот, с восторгом обсуждая, как чудесно разрастается община и что пора бы уже строить отдельное здание школы. Антона такая увлечённость своим поселением искренне поражает. — Да, Брат Сергей над этим вьётся, — машет в сторону ближайшего к Отцу дома Илья, указывая на дом Брата. — А план, чертежи и всю эту строительную муть делают наши женщины. Его — архитектор, моя — инженер. — У вас тут специалисты на каждую работу имеются? — округляет глаза Антон, до этого уверенный, что к таким вопросам наверняка привлекаются специалисты извне. Однако пояснение Ильи поражает ещё больше: — Ага. Так уж вышло, что наша церковь притягивает только интересных и способных людей. Как я тебе уже говорил, у нас тут переплетена куча разных сословий, но все они, скажем так, не простые. У нас тут даже блогеры есть, а вне общины, в самом городе, живут музыканты, художники, актёры. Люди со званиями, банкиры… — задумчиво почёсывает бороду Илья, размышляя о том, всех ли особенно запомнившихся членов он перечислил и не повторился ли, в итоге переходя к главной сути монолога: — Отец говорит, что такой состав у нас потому, что только мыслящие люди способны понять наши учения, хотя мне кажется, что в этом всём полностью заслуга Отца. Он удивительный человек, он способен в каждом разглядеть какой-то свой крутой талант, помочь раскрыться. Антон очарован. Он всецело разделяет мнение Ильи, что Отец изумительно прозорлив. Хоть Антон и ограничен лишь собственным опытом общения, но всё равно хочет, чтобы так считал весь мир. — Его здесь все любят, да? — Каждый член паствы, живёт он тут или в городе — пофиг. Каждый вхожий в церковь идёт в неё с благодарностью к Отцу. Отец учит принимать себя, верить в свои силы… — хмыкает куда-то себе под нос, и наконец подводит итог: — Короче, мировой мужик. Я рад, что мой племянник растёт здесь и смотрит на реального супергероя. — Героя? — Всё, что ты видишь здесь, выстроено его руками, — Илья жестом обводит окружающую местность. — Он буквально помогал поднимать каждый дом, на спине мешки с цементом носил наравне с нами. Даже плечо вывихнул, упав с крыши, когда страховал Брата Павла. Он готов уделять внимание нашим бедам в любой момент. То бишь, если мне не с кем поговорить и поделиться чем-то, я знаю, что всегда могу прийти к нему и получить реально дельный совет. Антон по-доброму усмехается: — Это хорошо, потому что у меня слишком много вопросов, от которых безумно пухнет голова. — Это нормально, — успокаивает Илья, — мы все здесь через это прошли. Антону дышать легче не становится, но желание скорее украсть для личного диалога самого Отца разрастается под самым горлом сотней накопленных лишь за этот день вопросов. Он бросает беглый несдержанный взгляд на кирху и в томительном ожидании незаметно для своего спутника заламывает длинные пальцы до лёгких перещёлкиваний суставов. Илья же увлечённо продолжает вещать о местных, рассказывая, в каком случае к кому можно обратиться, где его собственный дом, и в итоге приводит на поляну, где местная детвора пинает мяч. Антон не уверен, что правильно запоминает имена встречающихся на их пути сатанистов, но про себя отмечает их довольно обычное поведение с вполне стандартными внешними данными: женщины не похожи на ведьм, а мужчины совсем не походят на страшных убийц-мучителей. И хоть Антон уже вполне осознаёт, что навязанные субкультами, фильмографией и прочим образы не имеют ничего общего с реальностью, он невольно продолжает исследовать их, ища подвох. Он остаётся на поляне, отмахиваясь от предложения Ильи составить ему компанию в приготовлении ужина, ссылаясь на то, что способен только мешать под ногами на кухне, и, рассевшись под ветвистой сосной, наблюдает за игрой ребят. Он расслабляется, размышляя обо всём увиденном, позволяет себе утонуть в воспоминаниях о том, как точно так же в деревне у покойной бабушки проводил своё детство, пиная мяч и наслаждаясь беззаботным счастливым временем, и в общем вихре ностальгии почти не замечает, как рассыпавшаяся по небу облачная малина пылающего заката утягивает детей назад в поселение. Утягивает вместе с самим взволнованным предвкушаемой встречей юношей, который, подчиняясь собственным ногам, отчего-то бредёт не в дом, а следом за толпой, скрывающейся в высоких дверях церкви. Наглеть и нарушать запреты Отца Антон не смеет, потому осторожно шагает за кирху, на старое заросшее кладбище. Он не ведом наивными надеждами хотя бы услышать проповедь вечерней службы, он даже не уверен, можно ли ему появляться здесь, но противиться желанию дождаться Отца практически на пороге Антон не в состоянии. Антон бродит меж покосившихся надгробий, вдоль продавленных временем насыпей могил и с содроганием думает, что же ждёт его там, за гранью забвения. Есть ли жизнь после? Или же однажды, закрыв глаза, он больше никогда не ощутит холод ночной тишины, тепло палящего знойного солнца, не увидит вообще наступление нового дня? Но ведь если есть душа, значит что-то всё же будет? Если она, конечно, есть вообще… Его всю жизнь до безумия пугала мысль о смерти, и с потерей мамы вся ситуация, кажется, лишь усугубилась. Он потерял веру, у него открылись глаза на «реальность» Бога, так значит ли это, что и все предположения о смерти стали неверны? — Этот погост так пленительно устрашает, не так ли? — звучит за спиной долгожданный усталый голос, и мужчина, облачённый всё в ту же длинную чёрную рясу, равняется с Антоном, вставая рядом, напротив чьей-то, безымянной уже, могилы — время нещадно обтесало камень, оставив на месте надписей лишь кривые нечитаемые борозды. — Мне кажется, что всё это место такое, — в тон отвечает Антон, поворачиваясь к Отцу, готовый признать, что и сам Отец подходит под это описание, особенно в тусклом свете луны и пробивающихся огней поселения. Мужчина горделиво возвышается чёрной фигурой над павшими уж сотню лет как финами, лишь уплотняя тусклые мысли Антона о том, что однажды и он станет почвой под чьими-то ногами. — Тебя что-то печалит, Сын мой? — ступает ближе, протягивая руку к плечу юноши, призывая смотреть себе в глаза. Но Антон не торопится подчиняться, отводя взгляд куда-то за спину сатаниста. — Что нас ждёт… там? — Этого никто не знает, Антон, — спокойно, словно готовый к вопросу заранее, отвечает Отец. — Ты можешь сам выбрать себе более приемлемый для твоей точки зрения вариант и следовать ему. Лёгкая дрожь пробегает по телу, вынуждая наконец поднять глаза на скрытое ночной вуалью лицо мужчины: — А как же Рай и Ад? — Антон, каждая религия навязывает своё видение, но единое для них то, что смерть преподносится как великое духовное пробуждение в загробной жизни. Эта концепция очень привлекательна для тех, чья жизнь не удовлетворяет их, но тому же, кто познал все радости, которые может предложить жизнь, смерть видится неким великим и ужасным катаклизмом, страхом высшей инстанции. Так и должно быть. И именно жажда жизни позволяет плотскому человеку продолжать жизнь после неизбежной смерти его телесной оболочки. Сатанизм учит тому, что, развивая и принимая своё эго, приняв жизнелюбие, твоё «я» не угаснет после смерти. — Как такое возможно? — искренне не понимает Антон. Он, кажется, всем своим существом от шока врастает в травянистую почву под ногами, не смея даже шелохнуться. Да, он был прав, что и на жизнь после у сатанистов есть своё видение, но не ожидал услышать от Отца… такое. — Ну смотри, — продолжает рассказывать Отец Арсений, вытаскивая из висящей всё это время на его плече небольшой сумки какую-то пачку. Он тащит из неё зубами сигарету, наскоро подкуривает, лишь жестом предлагая Антону присоединиться, и, получив отказ, продолжает, глубоко вдохнув долгожданного никотина: — Например, малыш отказывается лечь в постель, когда вокруг происходит нечто возбуждающее, и, будучи положенным спать, выбирается из кроватки, чтобы не упустить ничего интересного. Это детское жизнелюбие и позволяет сатанисту смотреть сквозь занавес мрака и смерти и оставаться привязанным к земле. — Я впервые слышу подобную идею, — честно выдыхает Антон в унисон струящимся клубам дыма, подгоняемым тонкими губами. — Я думал, что сатанисты мечтают попасть в Ад. Отец Арсений только усмехается и тихо качает головой: — Если мы допускаем существование двух Загробных Царств, то сатанист просто не страшится оказаться в Аду. Если мы все перманентно созданы с первородным грехом и потому просыпаемся после смерти там, то так тому и быть. Лицемерить и петь молитвы вопреки своей сущности, вымаливая прощения за свои ошибки, которые значатся ошибками для всех, кроме тебя самого, только ради пушистых облачков или миллиона райских девственниц — начерта это нужно? Я лучше буду собой, буду доволен жизнью, буду, чёрт возьми, счастлив здесь и сейчас, чем с синдромом отложенной жизни буду мечтать, что всё это будет потом. А если не будет, тогда что? — Значит… — сглатывает Антон, — делать выбор и не бояться своих желаний здесь и сейчас? Лёгкий вечерний гам жителей общины постепенно стихает, уступая место редкому лаю и раскатистому глухому грому, устрашающе доносящемуся издалека с севера. Мужчина напротив с наслаждением тихо курит, глядя куда-то вдаль над старыми камнями, и согласно хмыкает, переводя игриво заинтересованный взгляд назад на парня, словно заранее предвосхищая его дальнейшие слова. — Попробуй сделать то, о чём мечтается, желается, хотя бы из того, что реально и осязаемо, и ты заметишь, как уже завтра проснёшься счастливее. — Тогда у меня есть просьба. — Слушаю, — продолжает по-доброму усмехаться Отец на гораздо более решительный голос забитого юноши. — Я хочу остаться в вашей общине. Антон твёрд в намерениях как никогда, вопрос в лоб о своих желаниях действительно удовлетворяет эго, отчего мысли о правильности действий лишь увеличиваются подобно воздушному шарику. А Отец Арсений тому и доволен. — Домов свободных пока что нет, но, как я и сказал, моя гостевая комната была рассчитана для прислуги, а поскольку таковой я не обзавёлся, она совершенно пуста. Можешь пожить у меня, в ней. Сколько захочешь, — ровным тоном уточняет сатанист, совершая последний затяг. Он выдыхает сквозь широко раздутые ноздри и прячет бычок в ладони, очевидно планируя выкинуть его за пределами кладбища. Антон же закусывает губу, всё же путаясь в противоречивых мыслях о том, что быть наглым нахлебником совсем никуда не годится, потому спрашивает даже быстрее, чем высветившаяся в голове идея оседает на языке: — А что входит в обязанности прислуги? Отец Арсений, кажется, предсказывает в своей голове и этот вопрос, потому без тени удивления отбивает: — Содержать дом в чистоте, готовить. — А сейчас кто прибирает ваш дом? — По-разному. Есть несколько женщин из общины, что по очереди приходят ко мне пару раз в неделю, — и всё же лукаво уточняет: — А для чего ты интересуешься? — Мне неудобно стеснять вас просто так, — нажёвывая губу, признаётся Антон. — Плюс я намерен задержаться здесь подольше. У вас тут так… умиротворённо. Хочу изучить вашу философию, хочу попробовать найти себя с вашей помощью. И потому я думаю, что мог бы попробовать себя на этой должности. Я чистоплотен, готовлю без изысков, но довольно неплохо, со слов знакомых. Как вы смотрите на такую идею? Вдали над лесом небо расходится по швам, грохот поднимает задремавших на ветках ворон, что противным граем пугают задумавшегося Антона. Он вздрагивает и, качнувшись, невольно вжимается плечом в твёрдую грудь стоящего рядом мужчины. Но, к счастью, эта фривольность Отца отнюдь не беспокоит, и он, пропустив мимо ушей тихое извинение, приобнимает одной рукой Антона за плечи и вполголоса произносит почти на самое ухо: — Если такова твоя искренняя воля, у меня нет причин тебе отказывать. Тем более что твоё желание досконально повторяет моё.