дети Антихриста

от Луки 9:24 «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее»

Первые дни в новом статусе проходят сумбурно. Антон начисто вылизывает, кажется, каждый миллиметр Отцовского дома, что и без того не жаловался на излишнюю грязь. Да только Антон, желая выразить всю свою благодарность за приют, добивается, без преувеличения, хирургической чистоты, хотя даже в собственном доме таким никогда не выделялся. Если говорить по-честному, Антон вообще немного слукавил, уверив в своей чистоплотности: пусть он и не разбрасывал по углам грязные носки, но пыль мог с чистой совестью смахивать лишь раз в месяц, ссылаясь то на свою излишнюю занятость, то на отсутствие гостей. Да и у него всегда была рядом мама, готовая если не дать ленивцу подзатыльник, то по крайней мере лично привести жилое помещение в надлежащий вид. С Отцом Арсением всё стало иначе. Вмиг полюбившийся запах химии после только что натёртых полов, как и аромат сваренного с утра американо, прямо к окончанию водных процедур Отца, за пару дней становятся для Антона основной составляющей удачного дня. Гарантией наконец-то спокойной жизни. Юноша не брезгает выносить мусор, чистить сантехнику и собирать паутину из щелей меж шкафом и стеной. Даже к грязному белью в корзине прикасается с каким-то тончайшим трепетом, словно то — не пропитанная за целый знойный день тяжёлым мужским потом влажная сорочка, а как минимум туринская плащаница. Какого-то единого плана-подхода к уборке Антон не изобретает, следуя алгоритму: что попалось на пути, то и моем, стараясь тем не менее не попадать Отцу на глаза лишний раз. И причина тому не ясна даже Антону: то ли дело в общем стеснении, то ли страх узнать, что Отец передумал его здесь держать. Однако ни о каком «передумал» со стороны Отца Арсения речи не поступает. Наоборот, при встрече утром он искренне интересуется делами и успехами в изучении книг, принесённых лично для Антона из церкви, и совсем не осуждает, если слышит, что Антон застрял на какой-то главе — устал за день да и уснул посреди абзаца. Главное ведь, что работу свою выполняет, а остальное отнюдь не критично. Когда рука набивается поддерживать скрипящий от чистоты дом в постоянно идеальном порядке, Антон изъявляет инициативу готовить Отцу хотя бы завтраки, на что получает довольное согласие: трапезная, как и все члены общины, начинает день куда позже Отца, из-за чего тому после пробежки чаще всего приходится доедать из холодильника остатки былой роскоши или наскоро соображать себе яичницу, в итоге оставляя ту Антону. Теперь же под чутким взором самого Антона, что, чётко рассчитав все временные интервалы жизни Отца, начинает его утро с любимой еды и собранной выглаженной одежды, мужчина успевает даже полистать новостные ленты в телефоне. — Вот почему до сих пор не было кандидата на Вельзевула… — в очередное подобное утро усмехается Брат Сергей, встречая Отца у выхода. — Ты ждал его? Отец Арсений не отвечает, игнорирует, равнодушно ступая мимо, словно даже не услышал вопроса, но Антон, хоть и совсем не понимает значение фразы, всё же её запоминает. «Сам поймёшь, — только и усмехается Илья на попытку Антона докопаться до истины через него. — Отец сам пояснит тебе, когда придёт время». И что самое дурное — Ира вторит Илье, призывая просто следовать шагам, обозначенным Отцом Арсением, ведь Он — есть истина и мудрость. Но Антону это ни разу не притупляет интерес. Он даже пытается ковырять Интернет в поисках ответов, но о «Вельзевуле» не узнаёт ничего, чего бы не знал уже сам. «Глава демонов в Новом Завете», «старший демон христианской религии», «главное вавилонское божество». И лишь на кажущимся единственно очевидным «Владыка мух» обида острыми шипами проезжается по самолюбию. Он подолгу кусает губы, смакуя уже сформулированный и отрепетированный в голове буквально по ролям вопрос, но отчего-то мнётся в стороне каждый раз, заставая Отца Арсения в редко свободные часы его одинокого променада, не решаясь подойти и нарушить покой мужчины. В конечном счёте, думает Антон, повелевать мухами в доме человека, спасшего его жизнь, — это меньшее, что он может предложить в благодарность, к тому же он сам вызвался таковым быть. Но если уж у этого звания и имеется какой-то сокрытый смысл, о чём и намекали ему Илья с Ирой, значит, стоит действительно подождать и, ещё лучше, продолжить своё обучение, не отвлекаясь на скачки по материалу.

𐕣 𐕣 𐕣

— А как именно производилось ваше просвещение? Вам просто передали книги — и всё? Дополнительные занятия, церковная семинария?.. — На тот момент ничего подобного не было. Я был предоставлен самому себе и своему интересу. Отец Арсений дополнительно рассуждал со мной на тему своих лекций, что, несомненно, помогало расширить мой кругозор, но за меня прийти к вере он не мог, потому ждал, когда во мне перестроится мышление. — А ключевым мотиватором вашего самостоятельного обучения был Отец Арсений? — Нет. Лишь истинное желание скорее переступить порог его церкви.

𐕣 𐕣 𐕣

— Что делаешь? — негромкий вопрос будоражит сонное тело, замершее над сковородкой со шкварчащим ужином, вынуждая вздрогнуть и поёжиться от скользнувшего к голым пяткам прохладного вечернего воздуха с куртки вошедшего. Антон резко оборачивается, мгновенно теряясь под пристальным взглядом заметно уставших глаз, словно ожидает осуждение за свою вольность, но всё же сглатывает: — Подумал, что раз вы не успели на общий ужин, то наверняка голодны, — поясняет мужчине, кивая на деревянную лопатку в руке. — Потому уточнил у Ильи, что вы любите, и пожарил вам картошку. Отец заметно светлеет лицом, растягиваясь в довольной, по-детски озорной улыбке. Он на ходу скидывает куртку и отставляет портфель на стул у обеденного стола, равняясь с юношей. — А я-то думаю, что за потрясающий запах? — показательно ведёт фигурным носом, принюхиваясь. Отец заглядывает в глаза, но будто в самую душу, и, накрыв тёплой ладонью плечо Антона, выдыхает: — Спасибо, я правда очень голодный, коня бы с упряжью съел. У Антона лишь чудом не подкашиваются ноги от восторга за свой маленький успех, потому он дёргано кивает и торопливо выключает плиту, принимаясь выкладывать картошку на заранее подготовленную тарелку возле сковороды. Он посыпает картофельную горку зеленью с местных огородов, выставляет ароматное блюдо на стол; и не успевает даже уточнить про напитки к ужину, как Отец, вцепившись в вилку, уже погружает первый кусочек в рот. — Совсем весь день не ели? — беспокойно уточняет юноша, медленно опускаясь на стул напротив Отца, и по деревянной столешнице двигает к нему ближе стакан с водой. — Совсем, — откликается в процессе еды мужчина, благодарно принимая воду. — Только и успевал, что с одной встречи на другую добираться. — Звучит тяжело. — Так и есть. Антон не знает, что случилось, что сподвигло Отца Арсения поменять планы и своё стандартное расписание, пожертвовав даже утренней пробежкой, — он только видел, как за мужчиной в районе шести утра закрылась дверь и он спешно, широким шагом, скрылся в гараже. Лезть не в своё дело Антон привычки не имел, потому лишь пожал плечами, когда Брат Сергей, как обычно, появился на его пороге перед службой, удивлённо почёсывая бороду. — Завтра тоже не отдохнёте? — участливо интересуется Антон, совсем не смущаясь отвлекать мужчину от ужина. Сам говорил делать, что велит эго, а оно требует быть рядом, говорить и слушать этот гипнотический голос, к чему бы он ни побуждал и какие бы звуки ни издавал. Отец, несмотря на заметно опущенные от усталости плечи, кажется, сам только рад компании Антона. Не прогоняет, наоборот поддерживая диалог, и цепким взглядом магнитит, опутывает, парализует. — Завтра нужно начинать приготовления к Лите, а вечером ещё и лекция, к которой, я надеюсь, ты поможешь мне подготовить речь. Брови взлетают вверх почти под линию роста волос, даже вызывая мимолётный смешок мужчины напротив. — Я? — Да. У тебя ещё свежи вопросы к Богу, ты сравниваешь, сомневаешься, — оторвавшись от ужина, поясняет сатанист, промакивая губы салфеткой. — У меня за десять лет размылась острота восприятия внутреннего конфликта новичков, оттого я могу оставлять логические дыры в своём повествовании, как было на твоей первой лекции, чего впредь хочу избежать. — И чем же я могу вам помочь? — всё ещё не понимает Антон, удивлённо таращась на Отца. И тот, спокойно отложив приборы, цепляет перед собой руки в замок и, упираясь локтями в стол, подаётся корпусом вперёд, по-учительски принимаясь наталкивать на рассуждения: — Ответь мне на вопрос: что оказалось для тебя наиболее удивительным, даже парадоксальным, что никак не укладывается в твоей голове до сих пор? — Грехи, — не думая и секунды, выпаливает Антон. — Весь абсурд и противоречивость первородного греха, который навешан на человека за то, что, по сути, Бог натворил сам, создав для Адама и Евы запреты и Змея-искусителя. А наши семь смертных грехов, к которым — ещё куча дополнительных, что из года в год накидывает Иерусалим?.. Это же просто инструмент управления толпой за счёт страха. И даже это — полнейший абсурд, когда Бог говорит «не убей» и на протяжении всей Библии мучает и убивает всё живое. Такой пример Отец Всевышний подаёт нам? — Как может Господь разгневаться, если гнев — один из смертных грехов? — усмехнувшись, хитро дергаёт левой бровью мужчина, пока у Антона по шее ползут мурашки от осознания. — Да я… никогда… — давится воздухом, — охренеть… — И к слову, в православии восемь смертных грехов, а семь выделяет католицизм. Каждый раз, когда Антону кажется, что удивляться уже нечему, Отец Арсений находит брешь и закапывает всю уверенность в подробном знании своей старой конфессии увесистой железной лопатой, предварительно ударив ею по кудрявой голове. — Как это восемь? — Чревоугодие, блуд, духовная лень, гнев, уныние, тщеславие, гордость, сребролюбие, — на одном дыхании перечисляет сатанист. — А касательно Иерусалима — они действуют по принципу Эвагриуса: чем более человек обожествляет себя, тем более грешен; для этого и стараются загнать человека в рамки, как ты правильно заметил, чтобы им проще было управлять. Как сказал Гитлер, «страх есть величайшее оружие государства, ведь, когда люди боятся, они подчиняются». А знаешь, что даёт это подчинение? — Власть? — Деньги, Антон, — поджимает и без того тонкие губы, принимаясь жестикулировать, рисуя пальцем на столе какие-то линии в такт своему монологу. — Ты боишься оступиться, а оступаясь — бежишь в храм, пытаясь откупиться свечками, иконами, заказом молебнов, поглощая тонны просвирок, освящая, чёрт возьми, машины, здания и, мать его, ракеты; и всё это — только бы человек, олицетворяющий все грехи бытия разом, простил тебя от лица своего Господа. — Я всегда поражался этому, ну, что вообще всё в церкви за пожертвования, — мямлит в ответ юноша. — И если у тебя нет денег на какое-то таинство, то, будь добр, покинь помещение. Что делать бедным людям? Даже тем, кто стоит возле храма и просит подаяние? Им что, тоже нельзя зайти и поставить свечку? Просто взять и поставить? — Если ты читал Евангелие, то можешь вспомнить, что Христос не осудил богатых за то, что они дают пожертвование на храм, и не осудил священников, которые установили «сокровищницу», но возвеличил само воздаяние в виде того, что давать «от избытка» — это просто, но давать «от скудости» — это высшее дело в глазах Божиих. И ещё: ты, вероятно, очень сильно удивишься, но эти «нищие» у церкви на церковь и работают. — Что, простите? Мужчина шумно выдыхает, откидывается на спинку стула, приподнимает таз и следующим движением вытаскивает из кармана брюк слегка замятую пачку. Он вкладывает меж губ толстую коричневую сигарету, и пока лёгкие заполняются первой сладкой затяжкой, Антон двигает с середины стола чёрную керамическую пепельницу. Юноша всем своим видом просит, даже требует пояснения, нетерпеливо елозя на месте, но Отец не спешит, с лёгкой оценкой проходясь по пытливому молодому лицу. Он, скорее всего, фильтрует, сомневается, можно ли доверять полностью, в итоге без лишних предисловий вываливая на Антона свою правду, которой, уверен последний, Отец Арсений делится далеко не с каждым: — Нищие, стоящие на подаяниях возле церквей, — это буквально сотрудники церкви. У них есть определённые категории, классификации, называй как хочешь; их разделяют по церквям. Например, есть туристическая нищета, она принадлежит монастырям типа Даниловского, Святой Троицы, храма Христа Спасителя и Василия Блаженного. Но есть и простая нищета, что вертится исключительно у районных часовен. Их всех назначают главы церквей, курируют их, и нищие отдают весь свой заработок в церковь. Чтоб ты понимал, у Даниловского монастыря в священный праздник один нищий собирает до сорока тысяч рублей в день, да только собирает вовсе не для себя. У этих «бродяг», — изображает кавычки в воздухе свободной от сигареты рукой, — есть зарплата, и это не менее трёх тысяч в день, которую платит им тот самый глава церкви. Обыкновенному же прокажённому, бомжу или нищему пробиться туда невозможно, их сгонят с применением силы. Да и к слову, многие из работающих нищих даже себя калечат, чтобы зарабатывать больше денег. Лицо Антона перекашивает нервная усмешка: как реагировать на услышанное, он не знает. Мама с раннего детства приучила его никогда не проходить мимо одиноких несчастных старушек у ворот святых мест, учила помогать даже копейкой, ведь им, несчастным брошенным в беде людям, нужнее, им необходимо помогать. Тем более в таком уязвимом, даже скорее уязвляющем и пробуждающим человечность месте. А оказывается… всё зря? — Звучит как церковная мафия, — севшим голосом произносит Антон быстрее, чем формулирует для себя эту мысль. Отец Арсений делает новую затяжку. — Фактически это так и есть. Сам знаешь, что как таковых зарплат там нет, государство если и спонсирует, то по большей части исторически значимые храмы. Обычные церкви живут за счёт подаяний, пожертвований и тому подобных вещей. Вот ещё и научились привлекать для обогащения своей ненасытной алчности старух и инвалидов, — сатанист кривится от своих же слов и ведёт плечом, и Антон не понимает — то ли разминает затёкшую спину, то ли пытается мысленно скинуть смердящие помои, иллюзорно стекающие воспоминаниями по всему его телу. Отец Арсений тянется к стакану с водой и осушает его, после прочищает горло и продолжает, уже сам не имея ни способности, ни желания остановить накопленную злость: — Часть денег, входящих в церковь, уходит в епархию, другая часть идёт в зарплаты, и обе эти части определяет митрополит. Все деньги за требы же оседают в церкви без налогов и фиксации где-либо, причём оседают у главы. Ужас коррупции в стране — в общем ничто в сравнении с ужасом коррупции духовного института, призывающего к праведности, но самостоятельно этой праведности не внемля. Антон тяжело сглатывает густую слюну и, не моргая, смотрит в упор, не смея произнести главный вопрос: «Откуда?». Откуда Отец Арсений это знает, откуда так подробно, досконально, вплоть до расценок. Однако мужчина читает юношу как открытую книгу. Он поджигает уже вторую по счёту сигарету, заполняя пространство вокруг едким сизым дымом, и отвечает на неозвученный, застрявший в глотке Антона вопрос: — Я был прихожанином в церкви с самых ранних лет, окончил семинарию, но прослужил в сане от силы год. Я смотрел на то, как гниёт христианство изнутри, из самого эпицентра огромной коммерческой машины, качающей из наивного народа миллионы и души. — И выплёвывает из рычащего оскала: — Где развращённые священники-педофилы мнят себя царями, буквально превознося себя к лику святых. — Педофилы?.. — перед глазами туман, и явно не из-за табачного смога, и сморгнуть его не получается. Отчаяние, страх и гнев разрывают. Желание рвать глотку не сходится с расслабленной смиренностью мужчины напротив. Как… как он может так просто говорить об этом?! Почему не предупреждает общество, не бунтует? Как он живёт, справляется с бременем таких знаний? А главное — откуда обо всём этом знает? — Антон, я поступил в семинарию, как и многие, после девятого класса. Молодой парень с очень смазливой внешностью, жаждущий найти защиту и просветление. Так вот, защиту мне пришлось искать там. От грязных сальных приставаний престарелых дедов, что в открытую предлагали встать перед ними на колени. И каждая моя попытка пожаловаться в ректорат заканчивалась ничем. Меня гнобили, а одногруппники не понимали, почему я не соглашаюсь, ведь на всё, и даже на это, воля Божья. — И как… вы… — Мне повезло найти покровителя, — вновь глубоко затягивается и чуть склоняет голову к плечу, всё ещё неотрывно следя за парнем. — Мой отец был дьяконом, но в другой церкви, и когда он перешёл работать в мою, про меня забыли. Да и я научился всячески портить свой внешний вид, только бы на меня не смотрели, не трогали. Плюс в моей группе было довольно много парней посговорчивее. — Сатанист тихо хмыкает под нос каким-то явно личным воспоминаниям, и уже тише, более хрипло, заканчивает эту часть своей истории: — К тому моменту, когда я встал в сан, отец почил, и я начал «наслаждаться» всей грязью без его вмешательства. Фантазия яркими картинками рисует иллюстрации к каждой фразе Отца: молодых парней-послушников, затравленных пошлым вниманием искажённо-уродливых священников сродни горбуна из Нотр-Дама; рисует и молодого Отца Арсения с его большими голубыми глазами в обрамлении длинных ресниц, пытаясь воссоздать, как именно тот мог бы «портить» свою внешность. Но ничего, кроме мятой рубашки, сознание Антона предложить своему хозяину не может, ведь Отец Арсений даже с густой щетиной и взлохмаченной копной отросших волос выглядит как чёртов Люцифер с полотен Кабанеля. — И тогда вы решили уйти в сатанизм? — делает логичный вывод Антон, пытаясь увести самого себя от назойливо волнующих картин, переключив экскурс в историю жизни Отца на следующий шаг, и тот послушно этот шаг делает. — Не сразу, — ленно мотает он головой. — Сначала я пытался найти церковь поменьше, даже в деревне, потому как наивно считал, что это только наша такая… — смакует горчащую слюну, подбирая слово, — проклятая. Но, поскитавшись по окраинам, я понял, что дело не в месте, дело в самой религии. Дальше принялся изучать иудаизм, буддизм, но везде видел одну лицемерную ложь, и тогда я взял в руки ЛаВея и понял, что хочу открыть людям глаза. — А почему… — вновь хватается за уже рождённую ранее в голове мысль Антон, наконец решаясь её озвучить, — почему вы не рассказываете про эту грязь? — Кому? — иронично фыркает Отец Арсений, с толикой снисхождения осматривая накалённого новой информацией Антона. — Газетам? Интернету? — Например, — кивает, взбудораженно заламывая пальцы. Осевшая в голове реальность, накладываясь на юношеский максимализм, теперь требует справедливости, ведь куда проще трепыхаться прямо сейчас, под боком, защищающим от всего мира. Отца это будто только умиляет. — Знаешь, в чём беда? — куда теплее, но всё с той же грустью улыбается он. — Люди знают. Видят, как патриарх, увешанный золотом, садится в самую дорогую машину, полную вооружённой охраны; знают суммы, которые вертятся на счетах; видят, как епископ сдаёт свои десять квартир в Москве, — и всё ещё молчат. Знаешь почему? Потому что именно эти лицемеры могут отлучить от церкви за любое не понравившееся им слово, могут не отпустить грех, не отпеть и так далее. Пока человек не научится жить здесь и сейчас, перестанет бояться жизни после смерти, ничего не закончится. Мы так и будем как дикари подавлять собственное величие перед самыми грешными из нас, что, я считаю, и есть настоящий смертный грех. Антон согласен. Согласен с каждым словом. Впитывает каждый звук, каждый выдох Отца как губка, осознавая, что готов идти за ним куда угодно, потому что да, вот Он и есть истина, справедливость и честь. Только он и никто больше. — Я читал в ваших книгах, что в сатанизме нет смертных грехов, но есть заповеди и постулаты. — Грех в православии — это действие, отдаляющее тебя от Бога; и чем ты дальше, тем более твоя душа смертна. В сатанизме Бог — это ты сам, потому грех — это то, что делает тебя сволочью перед самим собой. И то это больше свод рекомендаций для твоей успешной реализации самого себя, — поясняет Отец. — Смотри, всего грехов в сатанизме девять. Это глупость, претенциозность, солипсизм, самообман, стадность, узость кругозора, забывчивость об ортодоксиях прошлого, гордость, мешающая работе, и отсутствие эстетического начала. За них ты не попадёшь в ад или рай, за них ты будешь жить в аду при жизни. Полагаясь на глупых людей, не оценивая себя здраво, не развиваясь, ты будешь мучиться и искать своё место там, где его и не предполагается, в итоге потеряв шанс реализовать себя так, как того хочешь ты. — А если я хочу убивать людей? — хмурится Антон, не понимая до конца обозначенные постулаты. — Это разве хорошо? — Нет, — строго осекает мужчина. — Истинный сатанист не вредит, не лезет в жизни других и не навязывается. Он живёт для себя и только своей жизнью. О том говорят одиннадцать сатанинских правил на земле. Мыслей в голове столько, что они не укладываются, не компонуются, просто разрывая голову на части. Всё рассказанное, все факты и рассуждения мужчины хочется переварить и прощупать уже самостоятельно, с его же писаниями. Но и отрываться от Отца не хочется. — Почему же мне теперь кажется, что Сатана гуманнее Бога и в мире произошла какая-то путаница? — роняет себе под нос Антон. — Почему Бог представляется как нечто зверское, тогда как звери — образ и подобие Бога, включая его самого? В глазах Отца Арсения на миг проскальзывает какой-то яркий блеск самодовольства, и огонь зажигалки облизывает следующую сигарету. — Об этом мы можем только догадываться.

𐕣 𐕣 𐕣

«Не быть четвероногим: вот Закон. Иль разве мы не люди?» — вопрошает глянцевый флаер в руках Антона, пока добротная стопка его бумажных братьев ложится на стол перед самым носом. В подготовке к лекции Отца задействована вся паства: есть люди, отвечающие за перевозку групп, за оформление зала, напитки и питание, встречающие, организующие спонсорские сборы и даже отдельная пара человек, готовая в любой момент обеспечить психологическую помощь. Наличию последних в зале Антон в момент первого знакомства уже в качестве члена общины был особенно удивлён, ведь ему такую помощь не предлагали, когда она была действительно нужна. Однако, осознав, что ему эту помощь оказал не кто иной, как сам Отец Арсений, лёгкое чувство превосходства и некоей избранности засело глубоко под рёбра и искрилось каждую случайную встречу с местными «психологами», особенно при исполнении ими своих прямых обязанностей. В общем механизме прихода Антон всё ещё ощущает себя белой вороной, поскольку он до сих пор единственный, кто не посещает службы, при этом так близко и тесно взаимодействуя с Отцом. Но что радует, никто не говорит ему и слова, не думает грубить или ревностно язвить — всё так, как и должно быть. Чувство вины тем не менее периодически всё же закрадывается, когда тёмно-карие глаза из-под густых чёрных бровей пронзают душу, но Антон утешает себя мантрой полюбившегося голоса: «Не бойся Брата Сергея, он только с виду такой смурной». Даже сейчас, лишь на минуту появившись в поле зрения у кафедры, сатанист, бегло окинув зал, полный суетящихся прихожан, задерживает взгляд на Антоне, вынуждая того отвернуться и создать видимость увлечённой беседы с Ирой. Чего хочет Брат Сергей, остаётся только догадываться, но нарастающая с каждым днём броня протекции самого Отца работает безотказно, позволяя Антону уже более открыто находиться и работать плечом к плечу с общиной. В конце концов, он скоро станет полноправным членом церкви, и это не может не вдохновлять. — Раздели флаеры на четыре стопки, так, чтобы хотя бы внешне они были равными, — даёт поручение Ира, указывая Антону на буклеты на столе, — считать их задолбаешься, да и незачем тратить время. Нам ещё надо раскидать их по креслам, а остатки закинуть на фуршетный стол. Почему четыре стопки, Антон не уточняет, догадывается лишь о дополнительных помощниках, когда Дарья, невеста Брата Сергея, под руку, кажется, с Ваней, широко улыбаясь, вырастает за спиной Иры. Девушка миниатюрная, светловолосая, на контрасте с вечно смурным Братом выглядит как настоящий солнечный лучик, за что, по всей видимости, тот и полюбил её. Настоящее живое подтверждение о том, как именно притягиваются противоположности. Она всегда одета стильно, даже если полдня сидит с мужиками на стройке, всегда дружелюбна, и всё, что выдаёт в ней необычную религиозную изюминку, — маленькая серебряная печать Люцифера на шее. Её спутник — её довольно близкий друг, если верить рассказам Ильи. Парень, ниже Антона на голову, но отдалённо напоминающий его самого: такие же волнистые пшеничные волосы, худой, с острыми чертами лица. Но только чем конкретно занимается Ваня в общине, Антон не знает. — О, как здорово выглядит, — Дарья подхватывает флаер и с интересом крутит его в руках, — круто ты придумал начать выпускать раздаточный материал. — Да-а-а, — восторженно соглашается Ира, — и сделал очень красиво. Ваня в ответ смущённо улыбается и отмахивается: — Да ладно вам, я просто поиграл с цветами и шрифтом. — Ну главное же, чтобы нравилось Отцу, верно? — как-то хитро уточняет Дарья, и девушки в унисон хихикают, вынуждая Ваню наигранно закатить глаза. Антон на это хмурится и тихо поджимает губы. Что-то непонятное противно ворочается в солнечном сплетении, но что конкретно — он не понимает. Парень абсолютно точно не нравится Антону: слишком манерный, слишком слащавый. Слишком… слишком. Ваня перебрасывается ещё парой дежурно-организационных слов с девушками и, получив от Антона свою стопку флаеров, походкой от бедра скрывается в рядах кресел, принимаясь раскладывать их на сидения. Ира уходит следом, предварительно указав Антону в сторону рядов, которые закрепляет за юношей, и только Дарья, всё время с интересом наблюдавшая за Антоном, совсем не спешит заняться своей давно полученной стопкой. — Первое время в новом обществе ощущать себя лишним и не в своей тарелке — это нормально, — добродушно улыбается она, вынуждая Антона поднять взгляд в свои удивительно яркие зелёные глаза. В них нет никакой скрытой алчности или желания что-то выпытать, навредить. Она вся — просто синоним благодушия, и как бы Антон ни пытался недоверчиво прочитать Дарью, не получается ничего нового, что не лежало бы на поверхности. — Мне просто кажется, что я не вписываюсь. — Это пройдёт, как только ты сам примешь нас. Не каждого по отдельности, как ты пытаешься, а всех разом. Возможно, тебе станет проще после посвящения, но первые шаги нужно делать тебе, прямо, — тыкает наманикюренным синим ноготком себе в висок, — здесь. Антон на это криво улыбается, пытаясь осознать слова девушки, но выходит, если честно, на троечку. — Мы все здесь семья, Антон, и неважно, чем именно ты занят: кормишь приход, продвигаешь идеи, строишь дома или стираешь за кем-то вещи. Все начинают с малого, все притираются по-разному. И ещё: начни говорить не только с Ильёй и Ирой, мы все готовы и можем помочь. Не сиди в четырёх стенах, ведь Отец не кота себе завёл. — О чём ты? — хмурится, но больше для проформы, ведь понимает прекрасно, о чём идёт речь: стыдясь своего неполноценного членства в общине вдобавок к не самой мужской работе, он загнал себя до исключительно затворнической жизни, выходя из дома Отца лишь за продуктами или на подобные мероприятия, где лишние руки всегда были и будут на вес золота. — Обо всём, — тем не менее поясняет девушка. — Ответить на вопросы, показать детальнее нашу жизнь. Если вдруг что-то нужно в городе… — Нужно, — слишком резко даже для самого себя отвечает Антон и, понимая, как некрасиво перебил Дарью, тут же стыдливо опускает голову. — Извини, просто ты будто мысли читаешь. Но Дарья и не думает обижаться, лишь сильнее расплываясь в улыбке: — Я ведь прошла всё это и видела много людей, кто так же морочил себе голову, боясь помешать. Но знаешь, в чём фокус? — лукаво наклоняет голову к плечу. — Ты уже наш Брат. Будь они знакомы дольше и ближе, Антон бы точно обнял её за эти слова и поддержку, о которых мог только мечтать, с завистью глядя из намытого окна второго этажа на одну большую сплочённую семью, где грезил стать нужным. Он кусает губы и, слабо улыбнувшись, наконец поясняет свой порыв, вновь встречаясь с пытливым взглядом: — Я просто, когда приехал сюда, я не ожидал, что Отец позволит мне остаться сразу, потому взял совсем немного вещей. И квартира… — судорожно сглатывает. — Надо бы проверить её. Дарья слушает внимательно, задумывается, но лишь на мгновение, чтобы следующим своим действием схватить за рукав чёрной худи пробегающего мимо Брата Павла. — Паш! — восклицает она с таким восторгом, будто только что решила по меньшей мере одну из задач тысячелетия. И что удивительно, мужчина вовсе не зол и не обескуражен её вольностью, напротив, с максимальной заинтересованностью уточняет: — Мяу? — Паш, — всё в том же воодушевлённом тоне тараторит Дарья, — ты же сейчас в город поедешь, верно? — Да, по поручению Люцифера, — кивает, переводя внимательный взгляд на сжавшегося за столом юношу. Брат Павел не вызывает такого опасения, как Брат Сергей, но первая встреча с ним всё ещё неразборчивым осадком бередит память, вынуждая Антона притаиться и изучать, искать подвох. Как, впрочем, и в поведении всех в этом поселении. Дарья же тем временем продолжает: — А можешь захватить с собой Антона? Ему надо домой за вещами смотаться. Не сказать, что Антон ожидал столь скорого решения своей проблемы, больше, конечно, совета по тому, как добраться до города, поэтому в ступоре может лишь открывать и закрывать рот, не понимая, как реагировать. Не понимая, можно ли так откровенно навязываться и тем более не последнему человеку в приходе. Однако Брат Павел легко принимает это решение за него: — Без проблем, поехали. — Сейчас? — удивлённо таращится Антон, веселя этим мужчину. Тот улыбается столь же открыто, как и Дарья, с озорством кивая: — Ага. — А… — Флаеры я разложу, — перехватывает неозвученный вопрос Дарья, вновь читая мысли Антона и вызывая в нём подозрения о том, что не только Отец Арсений здесь обладает какими-то способностями к ведовству. Но Антон, если честно, переживает не столько за неоконченную работу, сколько: — Мне надо сказать Отцу. Брат Павел понятливо кивает и переводит взгляд в сторону, где на удачу обоих появляется сам Отец Арсений. Он в неизменной чёрной мантии возвышается над всем своим приходом, что расступается перед ним, как воды Красного моря перед Моисеем, и даже будто склоняет головы, ведь появление Отца в момент подготовки зала здесь удивительно редкое явление. Он неспешно ступает вдоль рядов, даже не оглядываясь по сторонам, и останавливается ровно перед улыбающимся во все тридцать два Ваней. Парень хвастливо передаёт Отцу Арсению свой сотворённый флаер и что-то говорит ему, вероятно поясняя работу. И за наблюдением этой сцены Антон чуть не пропускает: — Пошли, — указывает Брат Павел на Отца, — мне как раз нужно забрать документы, вот и скажешь. Но Антон всё ещё мнётся. Ему дико неудобно быть обузой и как-либо мешать мужчине, потому на всякий случай для собственного успокоения уточняет: — Это точно удобно? — Спросишь у моей машины, удобно ли ей везти ещё один костлявый зад, а мне такие вопросы даже не думай задавать. — Спасибо вам, — искренне выдыхает юноша, перебегая взглядом с Дарьи на Брата, и просто не может поверить тому, что его, кажется, действительно принимают. Со всей его ношей истории, его непонятным появлением здесь, не вдаваясь в детали. Брат Павел игриво подмигивает и, развернувшись, делает шаг по направлению к Отцу Арсению и машет рукой, призывая следовать за собой. Антон же суетно подрывается на ноги, но не успевает далеко убежать — теперь уже рукав его водолазки в цепких пальчиках девушки. — И ещё, Антон, — тихо шепчет Дарья, заговорщически наклоняясь к юноше. Ей даже не нужно следить за взглядом Антона, чтобы по его изменившемуся лицу понять, куда именно тот периодически смотрит и от чего, несмотря на всю свою неуверенность, крепко сжимает губы, потому девушка с нажимом произносит: — Не ревнуй. Любви Отца хватит на всех. Антон на это отрешённо кивает, до конца не осознавая, к чему это. Ведь ему лично внимания Отца хватает с лихвой. Наверное. Погружённый в свои мысли, Антон даже выпадает из реальности, не запоминая, как именно отпрашивается у Отца, как идёт следом за Братом в гаражи, и во всей этой суете каким-то чудом не забывает зайти к себе за ключами от квартиры. В голове вопросы подобны нашествию саранчи — шумят, лезут друг на друга и в итоге до чёрных пятен забивают зрение. И Антон сам себя не понимает: казалось бы, сиди, радуйся тому, как тебе помогают и принимают, да только эти странные улыбки Отца Арсения и Вани откликаются гадостными спазмами в районе желудка, без объяснения причин отвращая Антона от парня. Есть ли между мужчинами что-то, Антона не касается, не должно касаться, но угомонить клокочущее внутри месиво не получается даже мыслью, что он не маленький мальчик и ему не следует тянуть на себя одеяло, как и не следует выдумывать то, чего, возможно, и нет в помине. Он грузится так сильно, что пропускает момент, когда автомобиль Брата минует поворот на поселение и выезжает на трассу в сторону Питера, и Антон едва не упускает вопрос: — О чём задумался? — Да так, — трясёт головой, пытаясь высвободиться от дурмана, — давно не был дома. — Плохие воспоминания? — Не знаю, — честно выдыхает Антон, утыкаясь затылком в подголовник. С Братом Павлом уютно, хоть Антон до конца и не понимает почему: то ли аура у него такая, то ли маленький плюшевый лосик, впихнутый между лобовым стеклом и торпедой, намекает на то, что хозяин у него хороший, не способный причинить вреда. — Мама умерла в этой квартире, и без неё там теперь… никак. Брат Павел понятливо кивает, аккуратно вклиниваясь в поток машин, и тянет к себе пачку сигарет, откинутую ранее в кармашек у подлокотника. Он закуривает, приоткрывая окно. — От болезненного прошлого лекарство — только надежда на лучшее будущее, в котором прошлое обретает форму поучительной истории, — задумчиво произносит сатанист. — Бояться его не стоит, нужно отделить для себя всё светлое, что было, оставить в первозданном виде; а тёмное — огранить в урок. — Сложно составить урок из того ада, из которого меня вытащил Отец. — Но скинуть балласт ты всё же смог, верно? — чуть склоняет голову в сторону Антона, вынуждая его поёжиться от подкатившей к кадыку горечи. — Сбежав? О да. Теперь вот у меня пустая квартира в центре и птичьи права в общине, — Антон дёргается, осознавая, что не смел на такое жаловаться, потому спешно и гораздо громче добавляет: — Простите, я говорю лишнее. — Нет, отчего же. Ты просто всё ещё напуган, и это нормально. — Брат Павел описывает какой-то непонятный узор в воздухе сигаретным дымом, струящимся от тлеющего табака, и стряхивает пепел в щель водительского окна. — Нет нерешаемых проблем, тем более тех, что я слышу сейчас. — И каково же решение? — Квартиру можно сдавать и какую-то сумму выручки вносить на благо общины. И чем больше такая помощь, тем быстрее будет развиваться церковь, и идеи Люцифера наконец обретут масштаб. Так ты будешь чувствовать себя более значимым в рамках общины, и квартира не будет покрываться пылью. Если, конечно, в ней никто, кроме тебя, сейчас не живёт. — Нет, я единственный наследник, — тянет Антон, вкушая озвученную Братом мысль, как: — Чёрт… — Что такое? Произнесённые в одном предложении упоминание о деньгах и имя Отца внезапным осознанием пробивают Антону голову. — Я такой дурак, Павел, такой дурак… — сокрушается, утыкаясь лицом во вспотевшие немного ладони, и вертит головой, продолжая как мантру нашёптывать одно простое «Дурак». Брат Павел непонимающе хмурится, стреляя изучающим взором через зеркало заднего вида прямо на убивающегося какими-то очередными личными переживаниями парня, ожидая его пояснений. — Отец оплатил похороны мамы, а я совсем забыл поблагодарить его за деньги, за помощь. Боже, какой я дурак! Ни «Спасибо», ни «Сколько я должен?», ни «Я возмещу вам всё». Ничего. Словно так и должно быть, словно всё само собой разумеющееся. Будто эта помощь от Отца — обыденность и норма, повседневная, ничего не значащая практика. — Нет ничего страшного в том, что ты что-то забыл, — даже не думает осуждать Брат Павел, откинув окурок в пепельницу в двери, пока Антона захлёстывает волна всеобъемлющего стыда. Брат тем временем шустро перехватывает руль и тянет правую руку к плечу Антона, сжимая его в поддержке, совсем как это делает Отец. — Пойми, что Люцифер помогает тебе не за спасибо. Если бы ему было что-то нужно от тебя, он напомнил бы. Он не из тех людей, кто скромно отмалчивается в стороне. — Я всё равно должен что-то сделать для Отца, вернуть долг. — Ну слушай, он же в долг и не давал тебе. А если хочешь отблагодарить, работай во благо церкви, и, как я раньше тебе сказал, внеси пожертвование со сдачи или продажи квартиры, не знаю уж, что ты в итоге решишь. Полный благодарности взгляд опускается на гладковыбритое худое лицо мужчины. Брат Павел прав, прав абсолютно во всём. Если Отец помог Антону, решив его проблемы, значит, и Антон должен помочь в ответ, должен отдать всё, что может, только бы идеи, спасшие его самого, спасли и других людей, ведь Отец Арсений заслуживает вообще всего в этом мире. И он обязательно отдаст. — Спасибо, Павел, — еле заметная улыбка касается губ, когда окрылённое восхитительно волнующей идеей сознание развеивает мрак затаённых опасений, и Брат Павел наконец-то с ответной улыбкой подмигивает, переводя тему: — Давай на заправку заскочим, кофейка хочу просто жуть, — кивает на появившийся в поле зрения Лукойл и, не дожидаясь ответа, крутит руль в сторону дублёра. Он шустро перестраивает свою Ауди и ныряет на съезд к заправке, пока юноша рядом отмирает: — Как скажете, — с энтузиазмом соглашается Антон, кажется готовый следовать за мудростью мужчины куда угодно, — я всё равно никуда не тороплюсь. — Я тоже, — хмыкает в ответ Брат Павел, паркуясь у входа в магазин. Он глушит машину, зажав стартер, и, отстегнувшись, машет на свой портфель на заднем сидении, ждёт, когда Антон также справится со своим ремнём безопасности. — Те бумаги, что мы должны с тобой передать, нужно отвезти до шести вечера в мэрию, но сначала, думаю, заедем к тебе. Тебе много нужно времени, чтобы собраться? — Нет, вовсе нет. Антон резво вылезает следом за Братом и семенит рядом, пока сатанист уверенной походкой направляется к кафетерию. Он чувствует себя рядом с мужчиной по меньшей мере младшим братом, и это чувство совсем его не пугает, наоборот. По правде сказать, Антон всегда мечтал о таком рассудительном старшем брате, на которого хотел бы равняться. — Хорошо, — тем временем отвечает Брат Павел и принимается изучать меню у кассы. — Нам капучино, пожалуйста, и… — переводит взгляд на Антона и ждёт, пока тот произнесёт «Фруктовый чай», после чего повторяет уже громче кассиру: — Фруктовый чай. Брат Павел расплачивается под недовольное мычание юноши, отмахиваясь тем, что сегодня он его сопровождающий и потому несёт за него ответственность перед Отцом. Но Антон, по большому счёту, и не настаивает: собственных денег катастрофически мало и, если бы не жизнь в общине, голодная смерть была бы вопросом времени. Что Антон, естественно, просто утрирует. Подработку, конечно, пришлось забросить, заменив её работой на Отца, но университетская повышенная стипендия копится на карточке до востребования, создавая пусть и не самую надёжную, но подушку. В любом случае путь к отступлению у Антона есть. В машину заваливаются синхронно и так же синхронно устало потягиваются, разваливаясь в креслах. Брат Павел с упоением вдыхает сигаретный дым, впервые вызывая в Антоне интерес к курению: раньше подобное значилось личным запретом в списке общих религиозных табу, а сейчас… Сейчас, наблюдая за ежедневной табачной эстетикой Отца, а теперь ещё и Брата Павла, Антону хочется попробовать, хочется стать как они. Парень долго зависает на профиле мужчины, с интересом разглядывая сигарету, пытается представить её вкус и понять, может ли ему понравиться подобное, но в итоге так и не решается спросить разрешения на то, чтобы стянуть одну из пачки прямо под левой рукой. — Хочешь что-то спросить? — склабится Брат Павел, очевидно находя забавным потуги Антона в социализацию. И он даже, кажется, догадывается, что именно крутится на языке у Антона, принимаясь показушно выпускать дым небольшими колечками прямо в потолок авто. Однако Антон, всё ещё не победив сомнения, решает воспользоваться случаем и спросить то, что бередит его разум уже не первый день. Потому, сглотнув, он прочищает горло и, опустив взгляд на вспотевшую крышечку бумажного стакана, начинает: — Мне неловко беспокоить таким вопросом Отца, но вы ведь наверняка близки с Братом Сергеем. Так вот, я хотел узнать, отчего он меня невзлюбил? — С чего же ты взял это? — брови удивлённо подлетают на лоб, выдавая растерянность мужчины. Странно, ведь не могло всё произошедшее Антону просто почудиться? — Ну… на днях он утром заходил за Отцом и сказал фразу, — мнётся, воспроизводя её сначала в своей голове, — «Вот почему у нас нет Вельзевула, ты ждал Антона». Однако Брат Павел на это и не думает удивляться сильнее, наоборот, с неприкрытым задором уточняя: — Пфф, и поэтому ты решил, что Серый тебя не любит? — Ну да, — теряется Антон, подбираясь. И эта смена настроений совсем не ускользает от внимательного Брата Павла, что, успокоив свой тихий смех, говорит уже более мягко: — Хорошо, тогда по порядку. Что ты знаешь о Вельзевуле? — Это Владыка мух, ну, и я связал это с тем, что я… ну, домработница Отца. Владыка мух. — И всё? — Да. — А про то, что для нас в церкви Вельзевул является должностью, ты знаешь? Антон непонимающе мотает головой из стороны в сторону, на что Брат Павел иронично фыркает и отставляет стаканчик с кофе в подстаканник у коробки передач, а недокуренный бычок отправляет в пепельницу. После чего, разместившись в кресле в пол-оборота к Антону, поднимает и разводит локти в стороны и, убедившись, что Антон смотрит, одной ладонью обхватывает другую. Большой палец правой приподнимается, и Брат Павел тянет нараспев: — Belial… Следом поднимается большой палец левой: — Behemoth… Павел отводит вниз один из указательных пальцев, продолжая растягивать: — Beelzebub. И после небольшой паузы, когда так же опускается и второй указательный, произносит: — Asmodeus… После чего опущенные синхронно вниз мизинцы, встречаясь подушечками, образуют треугольник и завершают картину изображённой перевёрнутой звезды. А Брат Павел завораживающе добавляет: — Satanas… И, медленно расцепив ладони, разводит руки в жесте Бафомета, ставя точку в своём представлении пронзительным: — Lucifer. У Антона шустро разбегаются по шее невесомые мурашки. Это настолько восхитительно, красиво, сколько и пугающе до дрожи коленей, так, что хочется… повторить. — В нашей церкви нет стандартных санов, как в христианстве, у нас саны обозначены шестью именами Дьявола. Я — Бегемот, демон плотских желаний. Отвечаю за питание в общине. Серега — Асмодей, демон блуда, отвечает за все шабаши и ритуалы. Есть ещё Брат Дмитрий, Сатана — обвинитель, он прокурор и не живёт в общине, но тем не менее весь суд и спорные вопросы решаются через него. Белиал, Сестра Оксана, к которой мы как раз сейчас везём документы, — основа независимости нашей церкви. Она при городской власти, истинно Властелин Севера, покровительствует нам. Отец Арсений — глава нашего Братства, Люцифер, наш свет, надежда и утренняя звезда. И единственно не занятый пост — Вельзевул, что действительно значит «властитель мух», но есть одно «но», — Павел делает интригующую паузу, чтобы просто отпить кофе, но это действие лишь ещё больше напрягает Антона, ожидающего какую-то подлянку и неизвестно с чьей конкретно стороны. Он весь сжимается, подаваясь корпусом вперёд, и пытливо жаждет продолжения, пока вслед звучащим словам он лишь чудом не сползает на автомобильный коврик. — Вельзевул в дословном переводе означает «муж мух». Ведь он — муж грешных душ, покинувших своего действительного жениха — Христа. Вельзевул есть любовник самого Люцифера.