дети Антихриста

от Луки 12:20 «Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?»

Самым, на первый взгляд, незначительным отличием от праведных батюшек, что более всего поражает Антона из раза в раз, является не столько учение Отца Арсения, сколько то, как он каждый день собирается на службу. Ходит по комнатам второго этажа, собирая раскиданные с вечера вещи — от бумаг до перстня на полке в ванной; фыркает себе под нос, чуть ли не по часу выбирая одежду в гардеробной и дёргая Антона просьбами помочь оценить, какой из ремней лучше сочетается с брюками и не сильно ли новая сорочка топорщится под мантией. Он включает на всю кухню «Продиджи» — взамен заунывным церковным молитвам, коими, по обыкновению, наполняются христианские дома, широко улыбается глупым шуткам юноши и недовольно хмурится, если Антон тащит в дом слишком много сладкой выпечки из трапезной, поскольку тщательно следит за фигурой, но в итоге обязательно уминает пару круассанов под кофе, обещая вслух, что завтра пробежит на километр больше. Отец долго курит, стоя у окна, и делится мимолётными мыслями о мироздании, вгоняя Антона в откровенный экзистенциальный кризис, и после сам же выводит его в состояние «нет ничего, что было бы неподвластно человеку». Он ведёт себя как самый обычный человек, преображаясь во влиятельного мужчину только переступая порог дома, окунаясь в жизнь своей общины. И Антон уверен, что в том — огромная удача и благодать иметь возможность видеть Отца Арсения таким, ведь наверняка никто из прихода даже не догадывается, каким несносным, но в то же время заботливо-уютным может быть Отец в быту. Музыку Антон не выключает даже после ухода Отца, лишь меняет треки на что-то более привычно-попсовое, и без прежнего стеснения, уже куда более открыто, подпевает, намывая посуду, сваленную в раковине после общего завтрака. Он, по обыкновению, витает где-то в своих мыслях, размышляя о том, как закрыть дурацкую сессию, и только в разрыве между окутавшими его аккордами слышит с улицы какую-то ругань. Антон хмурится, прося «Алису» остановиться, и даже выключает воду, старательно вслушиваясь в голоса, но не разбирает ничего, кроме неясных вскриков. Подобное совсем не свойственно местным жителям, что только сильнее подогревает интерес узнать, что же всё-таки происходит на улице, тем более вблизи дома; из-за чего тихими, мышиными шажками Антон добирается до двери и медленно толкает её, торопливо ныряя в кроссовки. Антон абсолютно уверен в своей безопасности, несмотря на зарождающуюся иглистую тревогу, считает своим долгом беречь дом, и на этом энтузиазме выходит на главную дорожку, ведущую в поселение от самого въезда. И в шоке выпучивает глаза, врастая в землю. — Вам всем гореть в Аду! — на грани истерики срывающимся басом гласит невысокий мужчина средних лет в возвышающемся чёрном клобуке, по которому Антон понимает, что перед ним не кто иной, как архиерей. У мужчины большой нос, одутловатое лицо и местами плешивая серовато-чёрная топорщащаяся борода, с трудом доходящая до середины шеи. Он зол, активно жестикулирует и то и дело крестит Отца Арсения, чья прямая осанка подсказывает Антону, что мужчина, очевидно, напряжён. Лица Отца Антон не видит, одну лишь широкую спину, но отчего-то убеждён, что Отец абсолютно уверен в себе, вероятно даже надменно смотрит на епископа. За спиной гостя два молодых перепуганных парня, возможно его послушники, что жмутся друг к другу в совершенном потрясении. Рядом с Отцом — Братья Сергей и Павел, но стоят поодаль, издевательски ухмыляясь развернувшемуся концерту. Они даже не пытаются как-либо вмешаться, лишь жестами призывают появляющихся в поле зрения заинтересованных членов прихода не подходить ближе, не мешать Отцу. Епископ тем временем, завидев сбежавший на крики люд, обращается уже громче к самому приходу: — Одумайтесь, кому вы поклоняетесь! Вы накличете беду на все свои семьи и наш град! Этот человек вам лжёт! — Молчать! — наконец грубо обрывает Отец Арсений, всё ещё не двигаясь и даже не поднимая руки, лишь вскидывает голову. — Ты — чёртов лицемер, подобие праведника, не смеешь указывать людям, во что им верить! — Антихрист! — и не думает останавливать свой эмоциональный террор епископ. — Ты не ведаешь, что творишь и кому затыкаешь рот! Ты порочишь свою мантию и свой сан, Бог тебя покарает! Тебя и всех, кому ты запудрил голову! — Я отказался от сана много лет назад, но даже это не касается ни тебя, ни твоей церкви. Всё, зачем ты сюда явился — это жалкая попытка вернуть себе деньги людей, которым ты сам забивал голову грязной выдуманной сказкой. — Да как ты смеешь?! Антон, кажется, совсем перестаёт моргать, дыхание спирает, а громада нечленораздельных эмоций просто издирает грудную клетку. Он совершенно не понимает, что происходит, не знает, что нужно делать. В голове не укладывается ни единой связки о том, как сам епископ мог забрести в их поселение, откуда знает Отца Арсения и чего вообще добивается этими выкриками. И что самое главное — сие действо отнюдь не пугает, оно комичным апофеозом добавляет в юноше уверенности в том, что он на своём месте, по верную сторону баррикад. Антон свободен, он обретает свою индивидуальность, его не принуждают и дают выбор, тогда как послушники епископа выглядят отвратительно жалко. Они тревожно треплют свои подрясники, кажется, шепчут под нос «Господи, спаси и сохрани», по чему Антон наконец догадывается, что парни и близко не подозревали, куда вообще держат путь. — Эта земля принадлежит нам, эта кирха принадлежит Люциферу, хочешь ты этого или нет, — тем временем продолжает греметь властный голос Отца Арсения, невидимым щитом ограждая общину. — Если у тебя вопросы юридического характера, обращайся в прокуратуру или в суд. Если вопросы христианские — я открыт для дебатов, вызывай меня к себе хоть завтра. Но здесь — мой дом, и я не позволю тебе разбрасываться пустыми угрозами. — Отец Арсений делает шаг в сторону, и только тогда Антон замечает вбитую в землю табличку, коей не было здесь до сегодняшнего дня. Схватив ту за деревянный колышек, мужчина резко выдёргивает её из земли: — И тем более я не позволю тебе хозяйничать на моей территории. Отец Арсений поднимает конструкцию перед собой и, удерживая правой рукой за колышек, пальцами левой обхватывает край таблички и одним движением срывает её с держателя. Деревянный крест, оставшийся в руке, он брезгливо кидает под ноги епископа: — Передайте привет своему Иисусу или используйте по назначению сами: вы же святые, вам это явно пригодится. — Отец отступает, оборачивается и мимолётно кивает головой Братьям. — Только делайте это подальше отсюда. Послушники епископа подбираются ещё сильнее и, завидев шагнувших в их сторону Братьев Сергея и Павла, дёргаются к нему, буквально под руки утаскивая от сатанистов. Но для Братьев сие — явно потеха, поэтому они, даже не переглянувшись, буквально в один голос устрашающе начинают: — Знайте же вы, обитающие в свете мнимой праведности, что другие, знавшие ключи и преломления, открыли врата, назад же возвращаться уже поздно. Вам были вручены ключи, но ваши маленькие мозги не в силах уяснить ни слова. Посему вслушайтесь, о те, кто не с нами, вслушайтесь в набат лая Гончих. Они измождены и полны жаждой! Они идут через пылающую трапецию! В их глазах горят огни Ада! — Ада! — Ада!.. Компания непрошеных гостей, продолжая креститься, испуганно дёргается и, так и бросив самодельный крест на земле, сверкая пятками исчезает на дороге. — Идём, — звучит возле плеча усталый голос, и Антон, вздрогнув, наконец отмирает. Он, увлечённый действиями епископа, совсем упускает из виду Отца и даже не замечает, как тот равняется с ним и теперь выжидающе сверлит взглядом, пытается считать Антона. — Да… да, конечно, Отец, простите, я, наверное, не должен был выходить. — Ты не цепной пёс, Антон, — качает головой мужчина, затягивая свободной рукой юношу в дом. — Ты волен быть там, куда ведёт интерес. Антон молча кивает, теперь уже засматриваясь на то, как Отец Арсений отставляет сорванную табличку у стены в коридоре и, скинув туфли, уходит в сторону кухни. — А что это? — Прочти. Антон поворачивает табличку лицевой стороной к себе и поражённо зачитывает вслух: — «Миссионерский отдел Санкт-Петербургской Митрополии Московского Патриархата Русской Православной Церкви… Так… — хмурится до кривой складки меж тонкими бровями, сглатывая. — Дорогие братия и сестры, обращаем ваше внимание, что объединение, носящее название «дети Антихриста», не имеет никакого отношения к Русской Православной Церкви и является неканонической организацией. Это объединение не имеет признания другими поместными церквами, а у его служателей нет канонического рукоположения. Все действия этих людей, выдаваемые за священнодействия и Таинства, являются не только не действительными, но и могут быть опасными для вашего духовного здоровья. Литература, распространяемая этой группой лиц, Издательским Советом Московского Патриархата внесена в список запрещённых к распространению в РПЦ…» Что за бред? — Они даже текст с прошлого визита не удосужились сменить, клоуны, — раздражённо выплёвывает Отец Арсений и тянет к себе бутылку початого вина из мини-бара. Он откупоривает пробку пальцами и принимается наполнять два бокала, даже не спрашивая у Антона согласия. Отец Арсений смазанным жестом подзывает юношу к столу, при этом продолжая выплёскивать свой гнев: — У меня скоро квартальное исчисление года будет определяться психами этого идиота Стаса. Его грёбаное преосвященство. Мужчина вновь скалится как от зубной боли и, протянув всё ещё ошарашенному Антону его бокал, большим глотком отпивает алкоголь из своего. Он коротко лижет губы от остатков дорогого вина и тяжело вздыхает: — Прости, он меня вымораживает больше, чем в целом приносит проблем. — А что ему нужно вообще? Вы ведь… ну, никому не мешаете? — «Мы», — акцентирует, — не мешаем, Антон. Мне кажется, что ты уже здесь достаточно времени, чтобы начать отождествлять себя с приходом. У Антона на секунду пропадает дар речи: Отец наконец-то нарекает его «своим». Юноша смущённо улыбается, опуская взгляд на изящный винный бокал в руках, и роняет под нос мимолётную улыбку, вкушая всем своим естеством триумф долгожданного признания, а после с уверенностью стреляет взглядом в синие глаза: — С вашего позволения я теперь так и буду делать, — слегка дрожащим голосом проговаривает Антон, спеша смочить горло предложенным Отцом вином. Он сглатывает сладкий алкоголь и неосознанно причмокивает, с наслаждением прокатывая терпкую слюну по языку. Антон пьёт нечасто и в основном пиво, в винах не разбирается совсем: максимум кагор в церквях может различать по крепости и послевкусию; однако именно это вино в своих руках юноша резво включает в список лучшего, что он когда-либо пил. Отец Арсений, всё время неотрывно следящий за каждым движением Антона, едва заметно хмыкает себе под нос и, кивнув, проводит рукой по столешнице перед собой. — Вот и славно, — он отставляет свой бокал на протёртый ладонью стол и опирается предплечьями о его край, наваливаясь всем телом. Мужчина устало вздыхает и проводит широкой ладонью по лицу, принимаясь растирать его, опять возвращаясь к очевидно ненавистной теме: — А насчёт Стаса… этот завистливый кусок дерьма точит на меня зубы с момента моей службы в церкви, где… — проводит рукой в воздухе, подбирая слова для пояснения, — сейчас служит он. Антон всё ещё не до конца понимает все перипетии конфликта, и потому предполагает самое, на его взгляд, логичное, о чём начал догадываться сразу же после прочтения «предупреждения» с таблички: — Он хочет вас… посадить? — Это уже вторичное, — фыркает. — Первоочередная его задача — это вернуть весь тот приход, что сейчас вхож в нашу церковь. Помнишь, я тебе рассказывал про денежный оборот внутри церквей? — Антон кивает. — Ну так вот, считай, что мы — это компания-конкурент. Если посмотреть, то в целом РПЦ абсолютно наплевать на наши души, хоть футбольному мячу поклоняйся на досуге, им не важно. Важнее то, что поток денег, вливаемый на всякие свечки, очевидно стал меньше. — Возвращать приход криками, конечно, так себе затея, — хмурится Антон, пытаясь сопоставить озвученные цели епископа и сцену, что он наблюдал раннее, и, по мнению Антона, они совсем не вяжутся друг с другом. Но и на это у Отца находится своё объяснение: — Он просто очень глуп. Вероятно, конечно, ему от митрополита попадает, когда тот прибыль за квартал, собственно, считает, отсюда и набеги эти как по часам. — А вы не боитесь, что они реально в суд обратятся? — Земля по документам моя, — спокойно сообщает Отец, вновь цепляя свой бокал и двигая по столешнице ближе к себе. — Плюс у нас в правительстве есть свои люди. Не первый год ведь такая холера. — Тогда отчего вы нервничаете? — описывает рукой самого Отца, останавливая раскрытую ладонь у собственного бокала: алкоголь в середине дня не то что не вяжется с обычными буднями сатаниста, он не вяжется в принципе с его словами. Отец же в ответ вновь усмехается, растягивая ухмылку, и, опрокинув в себя остатки вина, тянется за бутылкой. Он молчит долго, вероятно, анализирует своё поведение, может, подбирает слова для более понятного изъяснения, пока Антон терпеливо ждёт и, практически не моргая, провожает взглядом непослушную каплю вина, стекающую по горлышку бутылки. Отец совсем не по этикету, но так ловко ловит её языком, что Антон даже давится воздухом, внезапно осознавая: перед ним настоящий Антихрист с кровью Иисуса на губах. — Скорее всего, этот крысёныш вызовет на дебаты, где мне опять придётся слушать помои из его рта. Ненавижу это скопище идиотов. — Дебаты? — отмирает Антон, удивлённо подкидывая брови. — Как в президенты, что ли? Отец Арсений по-доброму усмехается до излома ямочек на бритых щеках: пытливость Антона его явно забавляет. — Если говорить мирским обыденным языком, епископ забивает стрелку главе иной конфессии, которую считает неправильной, неканонической. Этот глава, то есть я, прихожу к его церкви с желающими из своей парафии и при всём честном народе сажусь за стол переговоров, где слушаю, почему конкретно буду гореть в Аду и как сильно я заблуждаюсь в своих взглядах. — Впервые о подобном слышу, — изумлённо роняет Антон. — Это же просто какое-то позорище со стороны РПЦ делать нечто подобное. Разве таким способом можно кого-то убедить? Отец Арсений только пожимает плечами: для него это всё — явная обыденность. — Я уже был на таком собрании дважды и могу сказать, что со стороны Стаса приходят фанатики, которые готовы к нам применять силу. И подобное моих людей лишь сильнее отгораживает от православия. Что касается обычных зевак, им по большому счёту всё равно на то, что происходит, и мы для них просто забавные мартышки. — И такое устраивают только для вас? Описанное мероприятие никак не вяжется в голове с гордо вышагивающими по церкви попами, уверенными в своей единственно верной религии. Да только отвратительно низкое поведение самого архиерея подсказывает Антону, как много ещё открытий ему предстоит сделать о том православии, что находится в тени сверкающей праведности золотых крестов. — Нет конечно, — отмахивается тем временем сатанист. — Такие встречи были с сектой Виссариона*, свидетелями Иеговы, пятидесятниками, да даже к Ванге приезжали. По шее пробегают крупные мурашки — Антон вздрагивает всем телом; а голос от постижения очередного феномена реальности предательски ломается: — То есть мы для них — секта? То, что столько времени лежало на поверхности, пугает буквально до дрожи колен, но Антон даже не понимает почему. Виной тому общепризнанное мнение, что секты — это убийства и жестокость, а может, он просто боялся соотнести целую общину с явлением сатанизма — Антон не понимает. Не понимает, что именно вновь и вновь рождает в голове бунт сомнений. Но Отец, осмотрев побледневшего парня, лишь спокойно, пригубив вино, прежним тоном продолжает: — Конечно. Но ты должен понимать, что понятие «секта» само по себе не научное, это способ православной церкви показать своё негативное отношение к каком-либо иному религиозному движению. Другими словами, любая конфессия, не являющаяся православием — это секта. Даже обычные католики, иудеи и буддисты. И легче действительно становится. Антон вслед за Отцом отпивает алкоголь, наслаивая его на послевкусие нового факта, и вновь закидывает вопросы: — А почему тогда сейчас только к вам претензия? Может, люди из их прихода к этим вот, другим верованиям обратились? Сейчас же популярность кришнаиты, например, набирают… — Потому что у нас заметно увеличивается община, плюс о нас говорят и в городе, и даже в сети. Ты ещё просто многое не знаешь… — А когда я смогу узнать? — Антон даже вперёд подаётся: желание обрести все ответы оказывается сильнее мысли о причислении себя к секте. В конце концов, Отец прав и православие всегда осуждало католицизм, даже иудаизм, и потому удивляться, что «дети Антихриста» вне закона митрополии, бессмысленно. И уж лучше Антон будет в секте, но под крылом Отца Арсения, чем ради мнимого рая после — всю жизнь вариться в Адском котле. Отца энтузиазм Антона заметно услаждает. Мужчина хитро прищуривается и заискивающе произносит: — Когда пройдёшь посвящение. — Я хочу пройти, Отец, — подрывается на месте, — я готов. Хоть сейчас. — Сегодня Лита, у нас немного другие планы, — осаждает прыть Антона Отец, но лукавство из улыбки не убирает. Мужчина выпрямляется и, отставив уже пустой бокал, медленно обходит кухонный островок, приближаясь к замершему на месте Антону. Отец Арсений завораживает, притягивает, один только голос Антон готов слушать часами, оттого даже сам неосознанно делает полушаг ближе, когда мужчина оказывается рядом. Отец же мягко, привычным жестом кладёт ладонь на плечо юноши и заглядывает глубоко в глаза: — Но я хотел бы, чтобы ты поприсутствовал на праздновании вместе со мной. К участию не принуждаю, а вот помощь в проведении мне бы не помешала. — Я согласен, — тяжело сглатывает. — Да, я хочу. — Тогда допивай вино и переодевайся. Желательно во всё чёрное.

𐕣 𐕣 𐕣

— Значит, вас изначально уведомили о том, что «дети Антихриста» — это секта? — Конечно. Я и сам это понимал, только боялся произнести вслух. Был запуган внешними глупыми стереотипами. — И у вас ни разу после этого не закралась мысль о побеге? — Побег? Меня не держал в общине никто, только идеология и ощущение «своего дома». — Я правильно понимаю, что первый сатанинский обряд, на котором вы лично присутствовали, был именно в тот день? — На Литу, верно. — И этот праздник вам тоже сразу пришёлся по душе? — Абсолютно точно нет. Я был растерян. Я в обычной жизни подобным не увлекался, а тут… — И даже это не побудило вас к прекращению общения с Поповым? — Никогда. Я был там, чтобы понять, и, несмотря на первоначальное смятение, в итоге я всё понял. Я понял и принял. — Поняли, почему они убивают и приносят жертвы? — Вы, кажется, плохо меня слушаете, потому, повторюсь, истинные сатанисты — не дьяволопоклонники, против любого кровопролития. — Тогда в чём же суть обряда? Что вас смутило? — Вы правда хотите знать подробности? — Я здесь именно за этим. — Тогда я начну так же, по порядку…

𐕣 𐕣 𐕣

Тяжёлая дубовая дверь отворяется с пронзительным скрипом, изрешечивая эхом многовековую сырость величественного храма. Антон весь — сгусток благоговейного восторга, нетерпеливого ожидания; для него каждый шаг по потёртому граниту пола равносилен взмаху икаровского крыла: вот-вот достигнет новой высоты, что недоступна обычному человеку. С волнительным ликованием юноша замирает в притворе, пока Отец щёлкает выключателем, и рассеивающийся по нартексу тёплый свет обычных бра описывает сероватые двери под цвет штукатурки по обе руки Антона. — Там раздевалка и туалет, — подсказывает Отец, кивая вправо. — А там, — поднимает перст на левую дверь, — библиотека. Раньше вместо неё было два, как я думаю, диаконических помещения, но время и люди беспощадны. — Илья говорил мне, что вы отстраивали церковь сами, да? — Так и есть. Эта кирха была глубоко заброшенной. Я нашёл её буквально в руинах, благо что, в отличие от многих лютеранских церквей, война обошла её стороной. Но тем не менее колокольня, — запрокидывает голову вверх, упирая взгляд в обычный плоский потолок, — рассыпалась, а сам колокол, вероятно, вынесли грабители. Та же участь постигла и орган. Отец Арсений опускает взгляд на взбудораженного рассказами юношу и, положив руку на его спину, мягко подталкивает вперёд: — Идём, покажу тебе алтарь. Антон послушно ступает дальше, проходя под широкой аркой хора. Глаза откровенно разбегаются, а само удивительное чувство эйфории от прикосновения к настоящему историческому памятнику бередит всё нутро до сбивающегося дыхания. На стенах нефа — затёртая фреска, поверх которой наложены относительно свежие граффити: на колоннах записи то ли на немецком, то ли на латыни, вероятно прославляющие Люцифера — единственное понятное слово, бросающееся в глаза. Выше, над оконными проёмами, — серо-коричневая плесень, разъедающая белизну рамок; на нервюрах у самого свода — зеленоватые пятна-подтёки всё от той же, непокорной, влаги. Но все эти мелочи ничто по сравнению с алтарной апсидой. Огромный, потрясающе детализированный Бафомет оранжево-чёрными рогами упирается в уже знакомый Антону символ — перевёрнутую букву «А», что совершенно богохульно перекрывает старинную фреску с возносящимся на небеса Христом. — Иисусу место на облаке, Дьяволу место с людьми, — с нотками гордости комментирует роспись Отец Арсений, поднимаясь на проповедническую кафедру чуть правее от алтаря. Тумба кафедры не имеет ничего общего с оригинальными церковными, испещрёнными деревянным броским орнаментом с тем же цветовым бунтом. Наоборот, она идентична той, что располагается в лекционном зале — лаконично чёрная, всё с той же бордовой буквой «А». Антон, не смея следовать за Отцом на священный алтарь, так и замирает на одном месте, продолжая с открытым ртом изучать фреску. Он читал, видел в книгах Отца все эти символы, знает «кадуцей» на животе Дьявола, откуда пентаграмма на козлином лбу и к чему белый полумесяц у поднятой правой руки. На руках Идола уверенно читает алхимический девиз: «SOLVE COAGULA», даже губами повторяя его вслух. Видит, как Иисус поддаётся ему, растворяется в блеклых сгустках Божественного света, и уже в плывущем взгляде юноши не отражается ничего, кроме демонического генерала Ада. — Отец, — хриплым голосом зовёт Антон, — а что значит эта «А» за спиной Дьявола? Это какая-то пентаграмма? — Нет, Антон. Это знак нашей церкви. Он одновременно символически обозначает козлиную голову, но ещё и имя её основателя — моё имя. — А… как? — Если приглядеться, ты увидишь, что «С» пересекает «А», — мужчина поднимает руку в сторону фрески и вслед за произнесением букв повторяет в воздухе написание своего символа. Он делает паузу и, обернувшись, стреляет прямо в глаза трепещущего юноши, наконец добавляя: — Моё полное имя — Арсений Сергеевич. — Это… так красиво… Отец самодовольно хмыкает, но не говорит больше ничего. Он даёт Антону время привыкнуть, осознать, пропустить через себя всю магию места. Сатанист лишь тихо отшагивает к стене и, протянув к ней руку, щёлкает ещё один выключатель. Лёгкий неоново-розовый свет шёлковыми нитями прошивает полумрак всего помещения. — Свет в православном храме является прежде всего образом небесного Божественного Света и Самого Христа, что в Евангелии именуется «Свет истинный, который просвещает всякого человека, грядущего в мир», — комментирует Отец льющиеся по стенам лучи, медленно приближаясь к вросшему в гранит Антону. — «Бог есть свет, и нет в нём никакой тьмы». И этим православие опять само себе противоречит. Мрак храмов говорит только о том, что или Бога нет или что плевать они хотели на собственные учения. У нас же свет — это наше настроение, главный участник каждого ритуала. Взгляд зелёных глаз скользит по контуру апсидной арки, выхватывая разбросанные по кругу облупившиеся очертания сигила Люцифера, психического креста, печати Бафомета, трезубца Дьявола, септаграммы и самого чёткого из знаков — огромного сульфура. В левом углу алтаря, подсвечиваясь синим, прижат массивный чёрный перевёрнутый крест, окончательно завершая сатанинскую композицию. В свете неона вся картинка сквозит чем-то кинематографично нереальным, отдающим компьютерной игрой о каком-то незримом тридцатом веке, и только тёплая рука, вновь опустившаяся на левое плечо, говорит о том, что они оба — здесь и сейчас. Антон заворожен. Он не чувствует никакого отторжения, негатива к изувеченным граффити стенам, напротив. Он понимает, что это — созданное живыми, настоящими людьми, без претензии на далёкие античные образы несуществующих небылиц. В своём времени, в своей философии, в своей особой любви к дому, в который хочется возвращаться. Который не пугает, а манит остаться, не бояться ничьего гнева. Он позволяет говорить. Гулкий удар дверей прокатывается по арочному своду нефа, рассеиваясь в ногах, и Антон вздрагивает. Он слышит знакомые голоса и оборачивается синхронно с Отцом, замечая в проходе четырёх человек в длинных мантиях, среди которых по стянутым в хвост волосам угадывает Брата Сергея, а по довольной улыбке — Брата Павла. Двое неизвестных — мужчина средних лет и довольно молодая женщина — хоть и скрыты бесформенной тканью, но в их осанке и гордо поднятых головах Антон читает стать и статус. Сатана и Белиал — догадывается юноша, вспоминая последнюю поездку в город с Братом Павлом, и потому с нескрываемым интересом переносит всё своё внимание с обстановки церкви на компанию в притворе. Женщина, в свою очередь, только завидев Отца Арсения, мгновенно озаряется яркой улыбкой и, быстро цокая каблучками, практически бежит к Отцу. Она разве что на колени перед ним не падает, низко кланяется, принимая в свои тонкие худые руки протянутую ладонь, и прижимается к тыльной стороне сначала искусственно-пухлыми губами, а затем и лбом. — Здравствуй, Оксана. Отец Арсений хоть и не выглядит аналогично воодушевлённым, но улыбается добродушно, пока Антон шумно фыркает от кольнувшего грудь недовольства: Отца касаться не смеет никто. Мужчина, выплывший следом из-за спины Сестры Оксаны, ведёт себя более сдержанно: он приставляет ко лбу тыльной стороной сложенную в знаке рогов правую руку и низко кланяется: — Рад видеть вас, Люцифер. — Сатана, — сдержанно кивает Отец в знак приветствия и после пожимает протянутую ладонь Брата. Он оборачивается на Антона и лёгким взмахом пальцев руки подзывает к себе юношу, фривольно, без каких-либо вопросов, по-хозяйски притягивая того к себе за талию, стоит только тому неуверенно поравняться с Отцом. — Антон, познакомься, — странный трепет, волнами расходящийся по телу от жарких ладоней, сковывает сильнее, чем общая атмосфера неизвестности, — наш полный руководящий состав церкви, мои близкие друзья: Сестра Оксана и Брат Дмитрий. Друзья мои, наш новый член церкви и мой… — странная многозначная пауза, — помощник — Антон. — Очень приятно с вами познакомиться, — хрипит Антон, следом откашливаясь. Он неловко переминается с ноги на ногу, пытаясь отодвинуться от Отца, но крепкая хватка лишь сильнее вжимает в мужской бок, совсем сбивая мысли Антона в одно большое «почему», но углубиться в него он не успевает. Получив в ответ от друзей Отца одновременное «Взаимно», приправленное лукавыми усмешками, Антон не успевает и глазом моргнуть, как возникшие под хором Братья Павел и Сергей вносят в неф массивный готический трон из лакированного чёрного дерева. На спинке вырезана объёмная голова козла с выдающимися вперёд изогнутыми острыми рогами. По обе стороны, на подлокотниках, выступают фигуры Смертей в изящных платьях (больше похожих на рясы), пустыми глазницами внимательно охватывая всё происходящее вокруг, дабы не упустить из виду ни одну пропащую душонку, что так или иначе всё равно окажется в ногах Хозяина. В их костлявых руках — кривые, устрашающе уродливые косы; и разница меж этими Смертями вовсе не значительна: правая в капюшоне, левая — без, но есть ли в том особый символизм, Антону остаётся лишь догадываться. Быть может, его нет и вовсе, а может, Смерть со стороны чёрта, по канонам сидящего на левом плече, открыта, и потому не скрывает своего лика; тогда как Праведная от ангела — полна ужасающих секретов. — Сегодня, помимо Антона, будет присутствовать трое новичков, — отчитывается тем временем Брат Сергей, поправляя сбившуюся манжету на правой руке. — Я сказал им, чтобы они держались Антона, и когда ты дашь знак, им всем следует подняться на хор. — Верно, — кивает Отец, отступая от юноши и позволяя своим пальцам мимолётно скользнуть по облегающей спину приталенной рубашке. Антон словно забывает своё недовольство, стряхивает вместе с беглой дрожью неуют и вопросительно вглядывается в совершенно спокойные, будто равнодушные, синие глаза. И Отец, перехватив взгляд Антона, уточняет: — Я ведь могу доверить тебе наших гостей? — Да, — скомканно, быстро-быстро кивает Антон, хватаясь за невероятно значимое, по его меркам, поручение. — Да, конечно, я всё сделаю. Что… что от меня требуется? — Вкушать, — заискивающе улыбается Сестра Оксана, проплывая мимо назад, в сторону раздевалки, под руку ведя за собой Брата Дмитрия. Тот на комментарий Сестры роняет непонятную ухмылку и лишь вскользь проводит ладонью по своей лысине, словно приглаживая фантомную прядь. «Странная парочка», — только и резюмирует Антон, вновь возвращая внимание на Отца, но… получить какие-то конкретные инструкции так и не успевает. Брат Сергей шустро вручает Антону сложенные стопкой большие чёрные атласные покрывала, что снимает с сидушки трона, и наказывает застелить ими всю предалтарную часть нефа. Брат Павел тем временем проходится по всему периметру кирхи, срывая с расставленных по углам кандил покрывала и являя взору их серебряные станы. Чёрные церковные свечи хаотично занимают места на подсвечниках, и как только первого фитиля касается пламя зажигалки Брата Павла, ласковый невесомый запах ладана стекает на застеленный тканями пол. Свет неона приглушается, и полумрак застывает под сводом кирхи, наполняя её огненным танцем в унисон почти парящим над полом фигурам в таких же, как у братии Отца, мантиях. Человек десять, не меньше, встают полукругом перед алтарём, склонив головы в капюшонах в ожидании, когда Отец, гордо выпрямившись, займёт своё место перед троном и кивком укажет Антону в сторону лестницы, где уже с открытыми ртами замерли две совсем молоденькие девушки и мужчина лет сорока. Антон, стараясь не шуметь, аккуратно обходит собравшихся, мимолётно замечая, что полы их мантий облизывают голые ступни. Он становится рядом с новичками, уверенно кивая на тихий вопрос мужчины: «Ты Антон?», и вновь обращает взгляд на происходящее на алтаре. — Сегодня один из самых магических дней года, день летнего солнцестояния, — провозглашает громким басом Отец Арсений, пока Брат Дмитрий встаёт за его левым плечом, а Братья Павел и Сергей с Сестрой Оксаной занимают свои места в центре полукруга из паствы. — Мы с вами, каждый, должны наполнить себя силами, напитавшись ими друг от друга и богини Литы во имя могущественного Люцифера, и стать едиными, чтобы сила духа нашего несокрушимо вела вперёд к великой цели. — Амене! — зловещим хором отзывается приход, гудящим эхом обвивая пространство. Но, так и не дав поглотить тишине последние отзвуки, Отец складывает руки, отзеркаливая жест Бафомета за спиной, и вздёргивает подбородок, чтобы произнести: — А потому в согласии с законами земли и плотскими пробуждениями мы осмеливаемся сказать: Отче наш, в Аду царящий, да святится имя Твое. Да придет царствие Твое, да исполнится воля Твоя на земле, как и в Аду! Сей ночью мы берём должное и не ступаем по путям боли. Введи нас в искушение и освободи нас от ложной жалости, ибо сие есть царствие Твое, и власть и слава навек! — Пусть разум правит землёю, — негромко пропевает Брат Дмитрий на церковный манер, складывая мелодию под молитву Отца. — Освободи нас, О Могущественный Сатана, ото всех прошлых ошибок и заблуждений, дабы, ступив ногой на Путь Тьмы и поклявшись служить Тебе, мы не ослабли в нашей решимости, а с Твоей помощью укреплялись в силе и мудрости. Отец одними глазами указывает Антону на хор, и Антон без лишних слов первый бредёт по сколотым ступеням старой лестницы наверх, предполагая, что раз новенькие знают его имя, то и знают, что вообще нужно делать во время этой церемонии. И скорые шаги за спиной лишь подтверждают гипотезу. Тем временем на алтарной тумбе в руках Отца Арсения разворачивается небольшая чёрная книжка, кроваво-красными страницами будоража восприятие Антона, привыкшего к массивным, выполненным чуть ли не из золота Библиям в руках таких же вычурных священников. Интерес пробирает до самых костей, Антон даже забывает о поручении следить за новенькими, почти переваливаясь через каменные перила, желая видеть всё, желая быть частью завлекающе опасного таинства. — Великий Отче, услышь нас теперь, когда мы взываем к твоему благословению: в удовольствии плоти и спокойствии разума… Мужские руки скользят к вороту мантии, отстёгивая пуговицу и позволяя той соскользнуть с широких плеч. — В нескрываемой алчности, в желании всего, чем можно обладать с достоинством и честью… Чёрные пуговицы такой же угольной рубашки выдавливаются из оков петелек, обнажая идеальный торс Отца. — В гордости за всё, что мы творим, выказываем, за то, кто мы есть, за то, что не выставляет нас дураками. Богатства, невостребованные ни руками, ни мысленно… Следом — манжеты оголяют кисти. — В праздности во имя одного лишь удовольствия, когда мы должны воздержаться от вещей отвратительной необходимости… Рубашка повторяет участь мантии, и на бледной коже тусклый свет свечей описывает рельеф каждой упругой мышцы. — Ибо Ты — Могущественный Властитель, О Чёрт, и в тебе заключена вся власть, честь и господство. Да обратятся наши яркие видения в реальность и да будут наши труды постоянны. Ибо мы есть родственные души, демонические братья, дети земного наслаждения, в один голос провозглашающие… — ДА БУДЕТ ТАК! СЛАВА ЧЁРТУ! — послушно выкрикивает приход, пока Отец Арсений, перешагнув через свою одежду, плавно опускается на трон. Он вытягивает раскрытую ладонь над широко расставленными коленями и приказывает: — Восстаньте! Я взываю к богохульному Имени Властителя Содома, Богу Каина, вечному Удовольствию Плоти! Восстаньте! И Антон проглатывает вдох. Со всех участников, даже с самих приближенных Отца, в одно синхронное движение спадают мантии, оставляя людей абсолютно голыми. Они кланяются и что-то неслышно шепчут в унисон, прежде чем, приставив к головам пальцы, сложенные в знаки рогов, выкрикнуть: — Авэ Сатана, Авэ Арсений! И, опустив руки, накинуться друг на друга с нескрываемым голодом, не разбирая пары, не разбирая пола. Восхитительно прекрасный, слаженный, будто танец секса, под мелодию ярких стонов женских и мужских голосов, где никто не стесняется инстинктов, не подавляет желаний, не боится осуждения. Люди внизу изящными изгибами, пусть и совсем не модельных тел, с россыпью золотых бликов чуждым новым пламенем разогревают в юноше какое-то абсолютно новое чувство, вынуждая смотреть, смотреть, смотреть… Антон в трансе. Гипнотический синхронный вальс сразу десятка людей извращает. Антон не хотел бы никогда видеть подобного, он никогда таким и не интересовался прежде; но разница магнитных полей «безумие-здравие» идёт внахлёст, и потому отвести взгляда от зрелища сейчас просто невозможно. И пусть этими нагими телами выкладывается для Антона прямая дорога в Ад — плевать. Сейчас он уверен, что его предназначение — быть именно здесь, с этими людьми, доверившими ему самих себя. И не только ему. Глупые новенькие в немом шоке так же безотрывно следят за происходящем внизу, не моргая, пошло, прямо-таки по-свински, облизывая глазами каждого члена ритуала, в особенности Отца Арсения, чем вызывают в груди какой-то жгучий поток злобы. Они явно не разбираются, не понимают, куда пришли, не способны оценить по достоинству всю квинтэссенцию человеческого начала. Они для прихода — никто, и не достойны вообще находиться здесь и сейчас. А вот Антон знает каждого из присутствующих, знает про их личную жизнь, знает семьи, но всё равно изучает по-новому: здесь, в этой церкви, обнажается самая тонкая и чистая сущность, концентрированный экстракт истины. Казалось бы, ожидаемый шок, или и вовсе пренебрежение, трансформируется буквально на глазах в любование искусством, а пробежавшее на периферии сравнение с Содомом и Гоморрой застревает в подошве начищенных туфлей мужчины на алтаре. Отец Арсений, вальяжно развалившись на троне, держит руки на подлокотниках, и не думая дёргаться и уж тем более хоть как-то трогать себя. И тем не менее равнодушным его назвать невозможно: его грудь вздымается на глубоких вдохах, напряжённый пресс чудом не разрывает кожаный ремень, под которым заметно выделяется эрекция, натягивая ткань тонких брюк. За его плечами — всё те же уродливые Смерти, а его голова, перекрывая козлиную, «присваивает» себе рога Бафомета, и единственная видимая разница между Отцом Арсением и Дьяволом на фреске — в оттенках кожи. Безупречный, словно созданный кистью Франца фон Штука, он своими потемневшими грозовыми глазами сквозь весь неф манит Антона спуститься, спрыгнуть в свои объятия; но Антон не в состоянии даже пошевелиться. Он лижет пересохшие губы, переступает с ноги на ногу и крепче сжимает камень перил, в каком-то немыслимом бреду представляя, как мог бы прямо сейчас сжимать столь же твёрдые плечи Отца Арсения. Страх быть обнаруженным, быть, как и всегда, считанным побуквенно проницательным мужчиной толкает Антона отвести наконец взгляд, чтобы следующим своим движением просто врасти в пол хора окончательно: на арке трансепта, прямо над Отцом Арсением, значится огромная чёрная надпись, что Антон почему-то пропустил при первом осмотре кирхи. Но теперь, в новых условиях происходящего здесь, она кажется даже нанесённой вовсе не рукой человека. Антон вздрагивает, совсем не знает, как читать, да только оба варианта чистейшим ужасом поднимают волосы на загривке:

«GODISNOWHERE»