дети Антихриста

от Луки 12:19 «и скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись»

Когда солнце замирает высоко в зените, ослепляя бликами стеклянных крыш парников и теплиц, раскинутых в ряд вдоль добротных двух гектаров плодородной земли, футболка Антона пропитывается потом насквозь, и он стягивает её, ничуть не смущаясь своего бледного торса. Его ведь предупреждали мужики, что на огороде проще работать в одних шортах, но Антон же упёртый как баран. Сначала думал, что это неуместно, да и окружающих пугать белизной живота не хотелось, но в итоге на третьей опостылевшей грядке редиски Антон наконец понимает, что футболку проще выжать, причём сразу в лунку с рассадой, ведь так хоть какая-то польза от обезвоживания будет. Антон откидывает смятую влажную тряпку на скамью у входа на огород и, немного помедлив, плюхается на край, рядом с расположившейся там Анастасией. Девушка Ильи, кажется, совсем не замечает сотканного из сомнений и вопросов лица вмиг оробевшего юноши, потому продолжает упорно чертить какие-то схемы в блокноте, периодически поднимая голову, чтобы посмотреть на Дарью и, окрикнув вопросом из разряда «какой цемент брать лучше», вновь утонуть в своих письменах. И для Антона это взаимодействие вызывает ещё больше вопросов, нежели спокойная работа плечом к плечу Брата Сергея и Ильи, хотя буквально вчера их женщины, сплетаясь в сладострастном танце, отдавались друг другу в самом центре священной кирхи на глазах у всех. На глазах у Антона. И не было после обоюдного удовольствия косых взглядов и высокопарных речей — ничего. Обменялись улыбками и разошлись по объятиям своих мужчин. И не только Дарья с Анастасией. Все — каждый, кто был вчера перед Отцом во грехе, каждый, кто изменял и нарушал правила, кто буквально вторил содомлянам, — никаким образом не переживали о случившемся, словно ничего не произошло из ряда вон, словно это самый стандартный день очередного месяца. Будто всё их бытие — это, склизкими дождевыми червями сплетаясь в узлы, даровать развлечение Отцу… — Ты слишком громко думаешь, — усмехается девушка рядом. Она хитро улыбается, искоса поглядывая на ещё сильнее зардевшегося Антона, и совсем не спешит пояснять; хотя, очевидно, прекрасно понимает причины, по которым Антон сбежал из дома Отца ещё до того, как тот покинул его, отправившись в город по делам, и прибился к работающим на огороде, выказывая огромное желание помогать им здесь и именно сегодня. Но всё же свою догадку поясняет: — Смотришь на нас с Дашей как на чудо света. — Просто… ну вы… и они… — кидает взгляд на Илью, передающего Брату Сергею тяпку, и назад, на девушек, — а вы… я пока не понимаю. — И потому решил занять голову физическим трудом, чтобы утрясти восприятие, — подходит ближе к скамье Дарья, но на предложение подруги присесть отказывается. Она снимает с переносицы очки в тонкой металлической оправе и, поддев край белой, в разводах желтоватого песка футболки, находит относительно чистый участок и принимается потирать им диоптрии, продолжая с умным видом поучать: — Это, конечно, всегда хорошо, но гораздо проще ведь не шарахаться от людей, а спросить у них напрямую о том, в чём они разбираются лучше тебя. — Я просто планировал почитать для начала, — мнётся Антон в бессмысленных попытках оправдать своё такое, очевидно наивное, поведение. — И мне нужно всё увиденное переварить. — Переварить то, что ты бы не отказался оказаться среди нас вчера? — совершенно будничным тоном уточняет Анастасия и, всё ещё не отрываясь от бумаги на коленях, проводит в блокноте какие-то чёрточки. У Антона от этих действий девушки даже закрадывается впечатление, будто он сейчас где-то на приёме у психолога, тем более что её комментарии в лоб соответствуют его обывательским представлениям о реальных сеансах. Разве что общий фон и пытливая Дарья разбавляют ощущения, и потому быстрее осознать вопросы Анастасии не удаётся никак. — Что? — промаргивается, в упор глядя на профиль сосредоточенного лица под струящимися прядями длинных русых волос. — Нет. Я… не знаю. Я предпочитаю уединение. — И гораздо чётче, чем весь произносимый набор слов, уточняет: — С девушкой. Чем так… — С девушкой? — наклоняет голову к плечу Анастасия, окончательно теряя интерес к своей работе. — Кого ты пытаешься одурить, ребёнок? — Извини? — Неужели тебе никогда не было интересно попробовать такого же человека, как ты сам? Попробовать мужчину? — Нет, я не… думал. Анастасия резко захлопывает блокнот, не глядя откидывая его под ноги, и подсаживается ближе к Антону, этой прытью вынуждая его вжаться в твёрдую, неудобную спинку лавки. Девушка же плевать хотела на комфорт Антона. Она фривольно касается длинными тонкими пальцами выпирающей ключицы и невесомо ведёт подушечками по чужой коже. — Приятно? Антон сглатывает и дёргано озирается по сторонам: — Я… я не думаю, что Илье это понравится. Сам не уверен в своих же словах, ведь очевидно, что Илья не отличается собственническими настроениями в отношениях, но тем не менее непредсказуемая Анастасия пугает его до чёртиков. — На мой вопрос отвечай, ребёнок, — вздёргивает подбородок. Если ведьмы и существуют, Антон готов поклясться, что все они — под крылом Отца: ведь что она, что Дарья или Ира, да даже самая пожилая в общине Галина Леонидовна — как минимум сошли с обложки мужского глянцевого журнала. У Анастасии вытянутый овал лица, строгие, близко посаженные зеленовато-голубые глаза, обволакивающие сознание и вытягивающие ту правду, что ищет их хозяйка. И Антон поддаётся — не может не поддаться, ведь, когда к тебе прикасается такая девушка, не послушаться нереально. — Да, ну… — теряется, начиная заикаться, — у тебя очень… ухоженные руки. Анастасия даже ухом не ведёт, лишь пропускает в глазах тень усталости, но, подкинув брови, спешит донести до Антона главную мысль: — А теперь закрой глаза. Давай, закрывай. — Антон, скривившись в какой-то неопределённой эмоции, на грани паники и конфуза, смиренно прикрывает веки, даже не ожидая последующего за этим: — Теперь представь, что моя рука — это рука мужчины. Пятерня Анастасии крепко хватает за плечо, сжимая его, и как бы та ни старалась силой донести до Антона свою идею, он всё ещё ощущает бархат женской кожи. Её упругие ладони даже близко не соответствуют огрубевшим и широким, с узловатыми пальцами, что скользят невесомо, но с твёрдым упрямством спуская с небес на землю. Горячим, от которых веет остатками благовоний и ладана с завитой на среднем и указательном пальцах горчащей дымкой недавно скуренной сигареты. Её рука аккуратная, вне зависимости от характера хозяйки скользит плавно, в то время как руки Отца абсолютно точно оставили бы за собой следы. Они бы давили, сжимали, душили… оглаживали щёки и рот… — Представил? — Антон всё ещё с закрытыми глазами, но готов поставить последнее на то, что девушка сейчас ухмыляется. И когда дневной свет режет зрачки, Антон даже фыркает: он совсем не близок с Анастасией, но сыгравшая мнимая ставка уверяет его в том, что он здесь почти ведун. Уши горят совсем не метафорически, а тело, покрытое крупными мурашками, отвечает на вопросы сразу всех: и Анастасии с её экспериментом; и Антона, бежавшего весь день от мыслей, что, прикажи Отец вчера сесть перед троном на колени, Антон бы не колебался ни секунды. — Так вот, если ты способен представить и испытать интерес, значит, ты способен позволить себе ощутить это в жизни. Открыть все грани своего удовольствия бывает полезно для того, чтобы познать самого себя и принять себя таким, какой ты есть. Не опираясь на все эти нормы общества, которые тебя только душат. — И зачем, если ты за дверью церкви снова становишься тем же человеком с теми же нормами? — Чтобы выплеснуть накопленный стресс, гнев и даже радость, синтезировав его в удовольствие, с помощью которого можно воспеть Сатану, что олицетворяет все так называемые грехи, — парирует Дарья, перехватывая мысль подруги. — Он ведёт нас к физическому, умственному и эмоциональному удовлетворению, ведёт нас к тому, чтобы быть человеком. Он учит тебя истине там, чтобы здесь ты понимал, кто ты и на своём ли ты месте. У Антона мурашки поднимают выгоревшие волоски на руках. Его сковывает очередным насущным вопросом: почему этому не учат в православии, когда всё просто как пять копеек — родился человеком, так будь человеком. — А… — хочется спросить ещё так много, подвижный ум требует больше информации, но… — Чё вы прохлаждаетесь?! Высокий, немного писклявый, голос маленькой девочки вводит в ступор всех троих разом: дочь Брата Павла, Марина, роняет возле компании садовую тачку с какими-то грязными тряпками и, подбоченясь, показательно хмурится изо всех сил, вызывая больше умиление, нежели страх. — Могли бы помочь полить помидоры, и вообще, Антон, кто так редиску сажает?! — А что не так с редиской? — глотая смешок, удивляется Антон. Девчушка милая, бойкая, держит всех местных мальчишек в ежовых рукавицах, и если по первости Антон думал, что дело всё в статусе её отца, то по прошествии долгих недель, в самом эпицентре прихода, понимает, что всё гораздо прозаичнее. Воспитание характера не только у взрослых, но и у детей является разве что не первым важнейшим постулатом церкви. После требования во всём следовать указам Отца, разумеется. — Да всё вкривь и вкось! — тем временем психует Марина. — Мама всегда говорит, не умеешь, так не берись! А ты?! — Ладно тебе, Мариночка, — вступается за юношу Анастасия, добродушно улыбаясь малышке, — её любовь к детям давно стала Антону очевидной по одному меняющемуся вмиг взгляду с привычно строгого на тёплый, материнский. Девушка склоняет голову на бок и ласково уговаривает: — Антон ведь впервые с нами работает, ему нужно научиться. Но эта нежность, очевидно, не работает на конкретно этом ребёнке: — Пусть научится не портить грядки! Девочка грозно топает ножкой, но и Анастасия не сдаётся: — Может, всё можно исправить? Давай вместе посмотрим, и ты подскажешь Антону, как правильно посадить оставшуюся редиску. Марина дуется. Наверняка пытается показать всем присутствующим свою важность, но этой искренней вовлечённостью в работу вызывает в Антоне неподдельное уважение. Как к самой себе, так и к общине, воспитывающей настоящих бойцов, ведь подобное встретить в обычных городских условиях практически нереально, где вместо культуры развития с молоком матери в ребёнка вливают культуру потребительства. Марина ещё долгую минуту обиженно сверлит слабо улыбающегося юношу, стреляя колким взглядом и в Дарью с Анастасией, в итоге, хмыкнув, подбирает вожжи своей тачки и бросает: — Опять всё приходится делать самой. Она уходит назад, к поливающим грядки, кажется баклажан, мальчишкам, пыхтя какие-то, совсем не обидные, детские возмущения-обзывательства, переводя их уже в адрес криворуких мальчишек, пока Антон вслух усмехается: — Какая она… суровая. — Пытается равняться на своего папу, — только и пожимает плечами Дарья, — да и хочет, как и все дети, пройти наконец посвящение, на которое её пока не пускает Брат Павел. — Посвящение? Детей тоже посвящают? — Конечно, — кивает Анастасия. — Как крещение в православии, у нас есть детский обряд на преклонение Сатане. Антон даже теряется. Он, выпучив глаза, переводит поражённый взгляд с одной девушки на другую и со страхом услышать не тот ответ, заикаясь, уточняет: — И… там… ну… — сглатывает, — как вчера? Он не хочет даже примерно представлять себе эту картину. Дети ведь — святое, и неважно в какой конфессии; они невинны, непорочны, они не должны знать ни о какой, подобной вчерашнему, грязи, с каким бы посылом она ни проводилась. Отец не может такое допустить. Или… — Антон! — рыкает Анастасия на порядок громче своего обычного тона. — Да как ты посмел даже подумать о таком?! Насилие над детьми не приемлемо! Тем более сексуальное. — Извините, — мысленно выдыхает Антон. — Я не хотел обидеть. Я просто… под впечатлением ещё. Анастасия со всей учительской строгостью вздёргивает подбородок, но отмалчивается и успокаивается, позволяя Дарье перенять рассказ. — Хорошо, — принимает извинение Дарья сразу за обеих. — Обряд по посвящению детей проходит в обычной молитве, и ничего более. — Почему тогда Брат Павел не допускает до обряда свою же дочь? — Хочет, чтобы она пошла на это осознанно. Всё-таки она ещё очень мала, обычно у нас на посвящение берут детей лет от десяти. — А Марине?.. — Пять. — Это мудрый подход, я думаю, — кивает в подтверждение своих же слов Антон. — Гораздо лучше, чем крещение младенцев и навязывание им религии, удобной для родителей. А то выходит, что с самого детства нам не разрешают даже попытаться сделать выбор. Юноша замолкает, переводя взгляд с Дарьи на склонившуюся над посаженной им грядкой Марину, и с каким-то мимолётным сожалением думает, что хотел бы иметь такое же детство — в окружении сплочённых людей. Думает, что так было бы гораздо проще и легче маме его растить, и так же, с уже более ощутимой горечью, вновь вздыхает, что, появись «дети Антихриста» в его жизни раньше, они с мамой, скорее всего, выстояли бы без потерь. — У тебя к нам остались ещё какие-то вопросы? — вырывает из размышлений голос Анастасии, что уже поднялась на ноги и, передав свой блокнот Дарье, собралась уходить. Но отпускать от себя девушек Антон не хочет: слишком уж их сестринская забота его греет. — На самом деле есть один… — подаётся он корпусом вперёд, закусывая губу. Если честно, он не до конца уверен в том, что ему позволено о таком говорить вслух, однако интерес пересиливает, подталкивая язык вперёд осмысления, и Антон всё же уточняет: — Но он немного странный. — Мы слушаем. — Почему Отец не принимал вчера участие в ритуале? Он ведь не следует какому-то… — мнётся, хрустя пальцами, — обету безбрачия? Или следует?.. Когда на влажное плечо опускается шершавая ладонь, пробежавший по телу холодок опасно застревает в грудине, тут же обращаясь в нечто томительно-сладкое, стоит только пошловатой хрипотце зазвучать в глубоком низком голосе: — Если тебе так интересно, занимаюсь ли я сексом, можешь спросить меня об этом напрямую. — А… — Но лучше о подобном поговорить дома. Ладонь исчезает так же быстро, как и возникла, но Антону этого достаточно, чтобы каменным изваянием застыть на несчастной скамейке под насмешливыми взглядами окружающих, да только их реакция его сейчас волнует в самую последнюю очередь. Больше всего вопросов вызывает настроение и планы Отца, как и собственное необъяснимое желание вновь ощутить на голой коже цепкие мужские пальцы.

𐕣 𐕣 𐕣

Под прохладным душем Антон приходит в себя не сразу. Стоит пару минут, гипнотизируя швы кафеля, застревающую в них мыльную пену, и никак не может придумать, с чего начать разговор с Отцом. Ему боязно прослыть трусом из-за собственной зашоренности в вопросах близости, прослыть глупым девственником или инфантильным подростком, неспособным мыслить широко и многогранно, чего требует сатанизм. Он очень сильно боится оказаться лишним и неподходящим, не хочет услышать просьбу покинуть этот дом и этих людей, потому усиленно вспоминает, за что вообще может зацепиться, на что может опираться в просьбах пересмотреть решение. И как может показать свою искреннюю заинтересованность. Антон вытирается насухо, до розовых разводов на распаренной коже, и встряхивается, подобно собаке, всем телом пытаясь выскрести забитую по уголкам тела смелость, и всё же, набрав таковой целую горсть, кивает своему отражению в зеркале над раковиной и толкает от себя тяжёлую дверь. Когда Антон делает первый неуверенный шаг с лестницы, первый этаж привычно окутан запахом свежесваренного кофе, с той лишь разницей, что фоновая музыка никак не заполняет пространство, позволяя давящей Антона тишине обуять его целиком. Язык присыхает к нёбу, но юноша с показной решимостью всё-таки пересекает кухню, доходя до холодильника, и открывает его. Он не оглядывается на Отца Арсения, расположившегося на барном стуле за кухонным островком, но спиной ощущает его заинтересованный взгляд. После насыщенного физической работой дня мышцы рук приятно тянет, как тянет и лёгкий голод совершенно пустой желудок, посему контейнер с фирменной мясной запеканкой Ильи без лишних сомнений опускается на столешницу вместе с двумя тарелками из навесного шкафчика. — «Когда теряет равновесие Твоё сознание усталое, Когда ступеньки этой лестницы Уходят из-под ног, Как палуба, Когда плюёт на человечество Твоё ночное одиночество, — Ты можешь Размышлять о вечности И сомневаться в непорочности Идей, гипотез, восприятия Произведения искусства, И — кстати — самого зачатия Мадонной сына Иисуса» Голос Отца завораживает, а осознание строчек отлично знакомого Антону Бродского ледяными когтями царапает спину. Пересохшие, потрескавшиеся губы разлепляются в немом вопросе, когда хмурый, непонимающий взгляд летит ровно в спокойные серо-голубые глаза мужчины. — Сомневаться — это нормально, Антон, — поясняет свою внезапную литературную минутку Отец Арсений, поглаживая большим пальцем правой руки край полупустой кружки, — особенно в своих ощущениях, что испытываешь впервые. Главное — не бежать от самого себя и принять. — Мне Анастасия с Дарьей пояснили это немного, да, — слегка заторможенно кивает Антон, уже полностью поворачивая корпус к Отцу. — Но, если честно, это всё по-прежнему не укладывается в моей голове. — Что именно? — Что для того, чтобы обрести себя, мне нужно… — мнётся, кусая губы, — ну, заниматься сексом с мужчинами. У Отца в мгновение светлеет лицо, и он, удивлённо вскинув брови, насмешливо улыбается: — Это тебе так девочки сказали? — Ну они сказали не так, — нервно отмахивается Антон, отводя взгляд, — но понял я из их речей вот такое. Юноше откровенно неловко. Он и с родителями-то никогда не разговаривал на такие темы, что уж говорить о посторонних или вообще священнослужителях. Но понимает прекрасно, что без пояснений Отца сам не справится. Да и что скрывать, Отцу сейчас он доверяет как никому в этом поселении и, наверное, даже в мире. И его открытость в разговоре только подкупает продолжать говорить и слушать. — Я не знаю, что конкретно говорили тебе девочки, — всё ещё ухмыляется сатанист, — но наверняка мысль была в другом. Мы никого не принуждаем к связям, тем более к тем, к которым ты не готов. В конечном счёте суть церемонии не в том, как и с кем, а в том, чтобы раскрыть свою сексуальную энергию. — Почему? И зачем именно так? — Давай по порядку, — Отец отставляет кружку и тянет к себе пепельницу в уже привычном для Антона жесте, демонстрирующем желание и готовность мужчины всё обсудить. — Ты присаживайся, — кивает он на место напротив, подтверждая догадку Антона: — Разговор будет долгим. Если хочешь кушать — ешь, я перекусил с Сестрой Оксаной в городе. И если тебе хочется начать с чего-то конкретного, спрашивай. Антон согласно роняет быстрое «Ага», наскоро накладывая и разогревая обед, после чего с полной готовностью усаживается на предложенный Отцом стул, мнётся ещё пару секунд, елозя на одном месте, и, основательно разместившись, с вилкой в руке, вновь поднимает взгляд на мужчину, начиная: — Ну, я уже обозначил вам свой вопрос, и пока это вот — самое главное. — Хорошо, тогда давай начнём с самого основного — твоего восприятия однополого секса. В православии вопрос секса в целом табуирован, и я понимаю твоё смятение, ведь всё, чему учили тебя ранее, — что возлежать нужно только со своей женой и исключительно для продолжения своего рода. Более того, все контрацептивы — грех, поскольку только так религия может повесить контроль на весь институт семьи, ведь измена вскроется благодаря детям, а количество детей от жены при любом исходе — дар Господа. Однако ты сам прекрасно знаешь, что в Библии несметное количество притч повествует о том, как сыны познавали своих отцов и дедов, но почему-то церковь опускает эти подробности. Кроме этого, мы всё ещё имеем в Библии прекрасные рассказы об Ионафане и Давиде, Руфи и Ноэми, что отчего-то транслируются как обычная дружба, хотя в книгах чёрным по белому идут речи о том, как душа Ионафана была связана с душой Давида, а в случае с женщинами, Руфь сказала, что только смерть разлучит её с Ноэми. — Но… Бог же против этого? Содом и Гоморра же… — Содом и Гоморра — это уникальный момент, который показывал отвратительное поведение людей в глазах Бога. Не потому, что мужчины любили мужчин, а потому, что в Содоме процветали насилие и грязь. Горожане, пришедшие к дому Лота, требовали Ангелов не потому, что те мужчины, а потому, что их развращённые умы хотели хлеба и зрелищ. Более того, сам Лот был ничем не лучше прочих содомлян, когда предлагал им на растерзание собственную дочь, вместо жертвенного себя. Но мы сейчас не об этом. Не забывай, что трактовка зависит от людей, желающих подогнать основные идеи под собственную систему ценностей и общегосударственный настрой о том, что людям необходимо продолжение, что, собственно, и видят только в гетеросексуальных браках. — А вхождение в Царство Божие? — вполголоса пытается уточнить Антон, в очередной раз пребывая в полнейшем шоке от с хрустом разлетающихся по углам столпов навязанных перевратых ценностей. — Запрещено ведь гомосексуалам входить в него. — Вот тебе ещё одно противоречие Библии, — проводит рукой Отец с зажатой меж пальцев сигаретой, от чего ярко тлеющий в полумраке комнаты кончик сигареты рисует в поплывшем взгляде алую линию, перечёркивающую остатки православия в идеологии Антона. — Да, во всяких посланиях, например от Павла, есть такие речи. Но. Есть два момента, не считая притч, про которые я упомянул. Первое, Иисус никогда не проявлял неуважение к гомосексуализму, никогда его не осуждал — ни словами, ни поступками. А второе, что касается греховности, на мой взгляд, это так же притянуто за уши, ведь самое главное, со слов Священного Писания, — это жить по совести; а за что тебя должна наказывать совесть, если ты просто любишь? — Это какой-то бред… — вилка звучно падает на тарелку, пока Антон, обхватив лицо ладонями, рьяно растирает его, после ныряя пальцами в отросшие кудри и хрипя: — Да, я понимаю, о чём вы говорите, но у меня сейчас в голове полный хаос. Как и всегда, из-за вас, в общем-то. И не врёт даже. Никогда и никто не заставлял Антона столько мыслить, анализировать и осознавать. Даже после болезни матери юношу, кажется, не вынуждали быть настоль самостоятельным, ведь всё уже было решено и готово за него: вот тебе модель поведения идеального гражданина, человека, сына — бери и следуй. А какой у этой модели базис? Верна ли она? А есть ли нюансы и подводные камни? А если Антон по натуре абсолютно другой, с иными желаниями? А какой он вообще? — Уравновешивай каждую мысль её противоположностью. Потому что их брак — это разрушение иллюзии. — ЛаВей? — тихо усмехается Антон, уже привыкший к тому, как часто Отец цитирует любимого философа, но тот на удивление отрицательно машет головой: — Кроули. — Интересно, — хмыкает, отпуская взлохмаченные, ещё сыроватые после душа волосы, и трясёт головой, больше для отрезвления мыслей, чем ради укладки. — Так, ладно. С православием объективно всё стало понятнее, а сатанизм? Очевидно, что мы вольны сами решать, кого нам любить и с кем вступать в связь. — Да, — затягивается. — Мы пропагандируем сексуальную свободу во всех её проявлениях, включая мастурбацию и фетиши. Но только при наличии явного согласия на это у второй стороны, с которой ты вступаешь в связь: человек этот должен быть однозначно зрелым, трезво оценивать все свои действия. В остальном ты сам хозяин своего сердца. — И жопы, — фыркает юноша, тут же подбираясь и округляя глаза, коря себя за дерзкую вставку. — Чёрт, простите, я не то имел в виду. Но Отец только тихо посмеивается и тянет левую руку к лежащей на столе ладони Антона, аккуратно накрывая её тыльную сторону и вызывая у того лишь большее смущение. — Антон, перестань меня стесняться, я такой же человек и знаю, что такое шутки. Я ведь не в пещере вырос. Ты должен довериться мне и расслабиться. Ты не в заточении. Ты должен чувствовать себя с нами как дома, а не прятаться в своей скорлупе. Ты — это ты, такой, какой ты есть, и мы обязаны тебя принять. Уже приняли. Скулы, уши, да что там, сама ладонь — горят от прикосновения, будоража всё естество, но Антон не хочет на этом зацикливаться, потому побуждает Отца говорить дальше, будто отвлекая мужчину и не позволяя ему сконцентрировать внимание на встрепенувшемся себе. — Расскажите про обряды. — В сатанизме их много. — Под чужой тихий облегчённый выдох, кажется пропуская его мимо ушей, Отец наконец возвращает ладонь ближе к себе. — Но самые основные — это посвящение и Чёрная месса. Все проходят по-разному, у каждого особые молитвы и реликты; и забегая вперёд: нет, при посвящении тебе не нужно будет ни с кем вступать в сексуальную связь. — А то, что было вчера? — Мы часто практикуем подобное, чтобы высвободить сексуальную энергию, ведь это наслаждение — что есть величайшая магия. Кратчайший путь между двумя точками — прямая линия, а между людьми и Дьяволом — секс. — А вы?.. — Я проводник, — прекрасно улавливает вопрос Отец без дополнительных уточнений, будто всё непонимание Антона стандартно, как и сам набор его вопросов, для которых так же заранее уготовлены ответы. — Я напитываюсь зрелищем, как напитывается Вселенная и Дьявол, чтобы вокруг моего прихода держался свод умиротворения после. — И вы никогда не участвуете? Вам не положено? — вопросы вылетают быстрее осмысления — вновь поднятые и всё ещё ожидающие ответа; и Отец Арсений, как обычно, не ведёт и бровью, ровным тоном отвечая: — Во время церемонии — нет. Я жрец, я слово и глаза Дьявола. Но, опять же, это не запрещает мне заниматься сексом вне ритуального круга. Да и я не сторонник группового секса, если уж на то пошло, — смотрит в глаза напрямую, будто выведывая что-то, изучает реакцию. — Предпочитаю удовольствие в сближении с одним человеком, с которым наше наслаждение обоюдно направлено друг на друга. Антон сглатывает. — Вы состоите в отношениях для этого? — Конкретно сейчас — нет. Антон сам не понимает, зачем спрашивает. Какой ответ хочет услышать, а главное — для чего? Что он планирует делать с этой информацией, что по большому счёту его никак не касается. Но успокаивающая мысль «интересно — значит, можно спрашивать» его устраивает вполне, а об остальном он подумает после. — Но партнёр у вас есть? Или они разные?.. Пытливый юноша не вызывает у мужчины никакой негативной реакции за попытку влезть в личную жизнь. Он игриво склоняет голову к плечу и давит свою сигарету в пепельное дно, пальцами второй руки прокручивая зажигалку. Отец Арсений смотрит хитро, даже хищно, усмехается: — А ты с какой целью интересуешься? Ответ у Антона на этот вопрос не готов. Потому он не находит ничего умнее, чем засунуть в рот остатки обеда и под всё тот же, заинтересованно-ироничный взгляд подорваться с места, убирая посуду в раковину. Антон увлечённо жуёт, генерируя хоть какой-то мало-мальски адекватный «затем», шумит водой, заливая крошки на тарелке, и в итоге вновь поворачивается к Отцу: — Не хочу вас смущать с Ва… — чуть не оговаривается, осекаясь, — …вашим партнёром. Может, вы хотите привести кого-то домой, а тут я постоянно. — Поверь, — качает головой сатанист, — твоё присутствие меня не обременяет никак. — Но, если понадобится, я легко могу переночевать у Иры, например. Отец Арсений, кажется, напрягается, слегка нахмурившись. Он молча поднимается со стула, подхватывает пустую кружку и равняется с Антоном, опуская посуду в раковину, ровно на Антонову тарелку. — Встречный вопрос про отношения. — Ира мой друг, — возмущённо тянет Антон, немного оскорблённый подозрением Отца. — Нет, у меня была девушка, и Ира когда-то в детстве была мне симпатична, но сейчас я совершенно свободен. — И ты рассматриваешь только девушек? — Я никогда не думал о мужчинах. — Из-за веры? — В том числе, — округляет глаза Антон, замечая, что Отец сделал полушаг ближе. Юноша вжимается ягодицами в шкафчик позади и понимает, что ещё немного — и мужчина носом уткнётся в его шею, но это его отнюдь не пугает. Разве что чуть-чуть. — И я не знаю что, как... Не знаю, могу ли получать удовольствие, даже от простого прикосновения такого же, как я. — Пока не попробуешь, ты этого никогда и не узнаешь. Широкие ладони ложатся по обе стороны от бёдер, чуть касаясь кончиками пальцев заведённых назад пальцев Антона, пока затылок упирается в острый край подвесного шкафчика, а чужой фигурный нос скользит по линии челюсти. Антон прикрывает глаза, вкушает жар вжатого крепкого тела и буквально сходит с ума. Он понимает, что Отец Арсений просто демонстрирует ему сказанное, но в груди, там, откуда прорастает ядерный гриб его души, тот самый дьявольский интерес буквально молит сдаться, сжать мужчину в ответ и толкнуть на стол перед ними. Импульсы настоящего электричества морозят всё тело как при лихорадке, и только хриплое «Стань тем, чем другие не были» растекается по коже под влажными губами.