дети Антихриста

от Луки 2:19 «А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем»

— Итак, подытожим. Земледелие, собирательство… — Скотоводство. — Ага. Значит, коммуна была совершенно автономна? — Нет конечно. Мы, несомненно, старались обеспечить себя продуктами самостоятельно, но те же гречку, рис, кофе, чаи и мясо закупали в городе. — Мясо? А как же коровы? — Их держали для молока. Сатанистам не рекомендуется умерщвлять и самостоятельно наносить вред животным. Да, можно для еды, но только если нет иного пути добывания пищи. — Значит, мясо вы едите? — Не все способны отказаться от него из-за привычек и физиологии. — Даже Попов? — Даже он. — Хорошо. Расскажите тогда про взаимодействие Попова с приходом, были ли конфликты, какие, как решались. — Конфликты… Конфликты были со сторонними лицами, как, например, с представителями РПЦ, всё остальное внутри общины нельзя назвать конфликтами. — А как можно? — Непослушание. — Тогда расскажите подробнее, как вы впервые столкнулись с подобным, что вы испытали. — Это произошло как раз через день или даже пару после… — Вашего первого поцелуя? — Ну это не был поцелуй в губы, Отец бы не позволил себе подобного без моего осознанного согласия, а поцелуй в шею можно ли считать первым поцелуем? — Я вас понял. Тогда вернёмся в тот день после вашего первого… близкого контакта. Что происходило? — Помню, что это было после службы. И поскольку я уже негласно стал особо приближённым, я получил разрешение свободно передвигаться по церкви. Так вот, я был в библиотеке, когда…

𐕣 𐕣 𐕣

— Антон, срочно! Где Люци? — Мм? — заторможенно отзывается Антон, поднимая голову от книги на столе. Он часто-часто моргает сквозь дымку книжной дрёмы, продираясь к реальности. — Люци?.. Отец Арсений? — Да, — торопливо кивает Брат Павел, нервно постукивая пальцами по дереву входной двери, — да, где Отец? — Он задержался после службы для общения с прихожанами, — хмурится до глубокой складки меж бровей, всё ещё не понимая обеспокоенности мужчины напротив. — Пару минут назад слышал, как он выходил с кем-то из церкви, но куда они пошли — я не знаю. — Он собирался сегодня в город после службы? — Нет, ничего такого он мне не говорил, — спокойно пожимает плечами Антон. Мысль о том, что Брат устроил переполох из-за страха упустить Отца по какому-то личному нерешённому вопросу, кажется Антону логичной, и потому всё ещё пластилиновое от романа в руках сознание накрывает кудрявую голову вуалью умиротворённого равнодушия. Антону кажется, что он своими ответами оказал всю полноценную помощь, и он без зазрения совести вновь пристраивает нос между стройными рядами печатных букв. Антон как-то небрежно отмахивается, желая наконец выпроводить незваного гостя, и, больше из вежливости, предполагает: — Он наверняка или на погосте курит, или домой уже ушёл, переодеваться. — Дома нет, я туда первым делом пошёл, — совершенно не разделяет настроение Антона сатанист, сильнее открывая дверь в библиотеку и делая уверенный шаг в нагретое несколькими обогревателями по периметру помещение. — Тогда на погосте посмотрите. — Идём со мной, поможешь, — тоном, не терпящим возражения, Брат Павел наконец встряхивает юношу. — Если на погосте нет, пойдёшь в трапезную, а я — на парковку. Времени нет гулять по общине. Давай, Антон, шустрее. Антон неосознанно ёжится и кидает взгляд на окна под потолком: на улице самая что ни на есть питерская погода. Ветер хлёсткими пощёчинами бьёт по витражам, вынуждая последние пружинить и разве что не надуваться от столь возмутительного поведения стихии. Полумрак окутывает, затемняя выбеленные стены до холодного серого, создавая впечатление, что сотни оловянных солдатиков крепкими спинами оберегают собранные лично Отцом Арсением и старинные, и современные издания самых лучших в истории человечества книг. Они держат свод острыми плечами, выдающимися колоннами ружей разделяя невысокие книжные полки, носами сапог формируя ряды. И потому, наслаждаясь всецело столь необычной атмосферой места, Антону своё тёплое убежище покидать нет никакого желания, но и отказать Брату Павлу Антон не может. Юноша тоскливо загибает уголок недочитанной страницы и откладывает Достоевского на край слегка припорошенного пылью стола; обычно местные берут литературу на дом, либо же имеют в домах собственные мини-библиотеки, из-за чего Антон уверен, что книга без проблем дождётся его возвращения. — А к чему такая спешка? Что случилось? — уточняет, шумно задвигая за собой тяжёлый стул к такому же массивному деревянному столу. Антон совсем не торопится, медленно вышагивая к выходу, чем заметно нервирует и без того взведённого Брата. Мужчина разве что за руки не хватает Антона, стоит тому наконец поравняться, и тянет за дверь за рукав чёрного поло, следом подталкивая в спину: — Ничего хорошего. На стройке задница, леса упали. — Кто-то пострадал? — кидает через плечо и, не оборачиваясь, следует к выходу из церкви, всё так же вяло ступая по лестнице. Антон кутается в свою новенькую мантию, что чудом успел захватить с собой, но хитрый ветер, огибая спрятанный тканями торс, грубым рывком, словно оголодавший любовник, распахивает чёрные полы и нагло обвевает лодыжки, после чего стремительно пробирается под тонкую ткань брюк. Мелкая морось обрушивается на кудрявую голову, пока её хозяин упорно прячет нос в вороте своего одеяния, зарываясь по самые уши, до которых едва доносится: — Немного. Уточнять детали сейчас Антон по большому счёту и не считает нужным: для этого как минимум придётся вылезать из кокона; потому юноша, подавив интерес, только обеспокоенно кидает взгляд на Брата Павла, после чего уверенным шагом бредёт по привычно проторенной дорожке к кладбищу. Он до конца не уверен, что Отец стал бы по такой погоде бродить по погосту, ещё и с гостями, но, раз обещал проверить, значит… — Павел, — резко тормозит, выбрасывая вперёд руку. — Люцифер! Отец Арсений действительно находится совсем в ином месте — бредёт, держа под руку невысокую женщину, ещё и склонившись к ней в три погибели. От парковки, явно к ним навстречу, чуть прихрамывая и борясь со стихией разноцветным, с какими-то аляповатыми цветами, зонтом, торопится малорослый и очень худой мужчина. На окрик Антона реагируют все. Брат Павел, игнорируя ненастье, практически бегом летит своими дорогущими ботинками по глиняной каше, совсем не прикрывая расхристанную рубашку собственной мантией, пока мужичок тормозит рядом с озадаченной женщиной; а сам Отец, напрягшись в лице, выпрямляется. Когда Брат равняется с Отцом, Антон всё ещё стоит на том же месте, пытаясь найти баланс между температурой тела и шелестящим листья деревьев холодом, не понимая, можно ли возвращаться назад, в кирху, или же он здесь ещё пригодится. Подходить ближе не смеет: его ведь не звали, а у мужчин явно личный разговор, как друг с другом, так и с гостями; но и шаг назад не делает: Отец то и дело переводит на юношу пристальный взгляд, как будто удерживает вожжи строптивого жеребца. Когда вся компания самостоятельно оказывается перед носом, Антон проглатывает лёгкую панику от мысли, что наверняка нужно куда-то проводить гостей и, возможно, даже составить им компанию. Но ведь он ещё слишком зелен в вопросах сатанизма и вряд ли не наломает дров; однако, прежде чем в его голове возникают хоть какие-то идеи, как бы повежливее отказать Отцу, тот наказывает: — Павел, сопроводи, пожалуйста, моих гостей в трапезную, после чего подходи к нам. Антон, ты идёшь со мной. На стройку. — Но… — вырывается у удивлённого юноши, пока ничуть не расстроенный такой рокировкой Брат Павел услужливо улыбается паре и утягивает их ожидать Отца Арсения в тепле. Сам Отец не ведёт и бровью, лишь кивает по направлению к эпицентру сегодняшней проблемы и уверенной поступью сквозь мерзкий усиливающийся дождь утягивает за собой телепающегося на сильных порывах ветра Антона. Зачем он там нужен, Антон даже близко не представляет, но, зная Отца, понимает, что вытянули его наверняка не зря. У Отца всегда есть чёткий план, и, значит, Антон поймёт всё позже, сам, а уж если и не осознает самостоятельно, то Отец его в этой беде не бросит и направит. Ведь так всегда: Отец никогда и ничего не делает просто так. По нарастающему гаму Антон понимает, что они уже близко: стройка новых домов ведётся на окраине поселения, куда хоть и не очень далеко идти, но из-за непогоды путь растягивается будто на километры — тем более когда нос всё ещё укутан, а глаза смотрят ровно на загрязнённые пятки чёрных кожаных ботинок, то и дело поднимающих намокший подол мантии мужчины впереди. — Что здесь происходит? Резкое молчание охватывает всех присутствующих, опускаясь густой поволокой на глаза даже непричастного к происшествию Антона. Он сглатывает, поднимая взгляд сначала на покосившуюся конструкцию с проваленными досками, довольно сильно накренившуюся от фасада будущего жилища, а затем — на охваченных откровенной паникой главных виновниц — архитектора и инженера. — Отец, — первой отмирает Дарья, дёргаясь вперёд и хватая Отца Арсения за руку, после в поклоне прижимаясь к тыльной стороне ладони намокшей чёлкой, — не гневайтесь, мы не рассчитали возможность такой бури… — Не рассчитали?! — гремит раскатистый бас. — Это ваша работа — рассчитывать! — Да, но сроки были минимальны, мы… — Посмотри на меня. — Я… — Посмотри! — приказывает, и только в этот момент Антон замечает, как выскользнувшая из рук широкая мужская ладонь резким захватом обвивает тонкую девичью шею: — Я требую правду. — Отец! — на колени, наплевав на явно не дешёвое платье, к ногам Отца Арсения падает Анастасия. — Это моя вина. Вместо опор мы использовали обрезки досок и кирпичи. Все опоры ушли на строительство второго дома, и, чтобы не ждать поставку, чтобы успеть до холодов, мы решили нивелировать дополнительные расходы. Отец… — Мне плевать, чья это идея, почему это не согласовали со мной? — тон мужчины пробирает, кажется, хлеще завывающего, облизывающего неспрятанные участки голой шеи ветра. Девушки не отвечают, молчат, а может, и нет: Антону страшно так, словно это его собственная ошибка, словно все претензии и злость Отца направлены сейчас на него самого, и потому он за бешено отбивающим ритм сердцем на мгновение перестаёт слышать что-то, кроме гула в голове. — Я передал вам руководство, передал вам людей, чтобы вы со своей, мать вашу, экономией поубивали мне тут всех?! Я хоть раз, хоть один чёртов раз, ограничивал ваши траты?! Не слышу! — Нет, Отец, — хором, чуть ли не рыдая, отзываются девушки. Их обеих колотит, и однозначно не из-за ледяных игл дождя, протыкающих одежду насквозь: им вовсе нет дела до собственного комфорта, как и нет дела до своего очевидно унизительного положения. Они покорны, они даже не смеют смотреть в глаза Отцу Арсению, хотя тот явно требует этого. Анастасия лбом припадает к ногам, вновь в извинениях рассыпает какие-то термины, лепечет про варианты ремонта, решения проблемы и восстановления лесов, пока в грубой руке затравленной птицей сотрясается Дарья. Девушка настолько миниатюрна, что Антону кажется, Отец при желании может чуть сильнее сжать пальцы и сломать её шею; как и, подняв ногу в массивном ботинке, с треском раздавить голову хрупкой Анастасии. И все эти мысли, вся вереница возможной трагедии в кровавом зареве фантазий небывалым ужасом перекрывают кислород самому Антону. — Не вмешивайся, — строго, но тихо роняет у уха голос Брата Павла, и это совсем немного, лишь на мгновение, возвращает к реальности. Мужчина тянет за локоть на себя, назад, чтобы увести и не позволить юношескому героизму наломать ещё больших дров рядом с разъярённым зверем. — Он не причинит им вреда. Слова Брата не успокаивают. Сердце пульсацией в висках продолжает затмевать шум дождя и какие-то причитания, видимо, отпущенной наконец Дарьи. Собственный язык не ворочается, даже чтобы сглотнуть слюну в пересохшем горле. — Они виноваты, из-за них пострадал рабочий, — продолжает Брат Павел, всё ещё сжимая Антонов локоть. — Люци несёт ответственность за каждого ступившего на его землю человека, неважно, член он нашей церкви или нет. — Но… они же девушки… так нельзя… — А как можно? — придирчиво уточняет сатанист. — Позволить им в следующий раз под опоры натыкать арматурин, чтобы по неосторожности кого-то насмерть проткнуло? Неважно же, мужчина ты или женщина. Мы равны — как в почестях, так и в наказаниях. Слова Брата Павла доходят с трудом и пусть хоть и невесомо, но всё же сглаживают ситуацию перед глазами, где Отец, отпрянув от девушек, шагает мимо них к самому скелету строительных лесов. — И что же теперь? — с сожалением переводит внимание на всё ещё стоящих на коленях далеко не последних людей общины, с содроганием сердца наблюдая, как они, намокшие, в грязи, не думают даже двигаться без позволения. — Что им грозит? — Люцифер решит сам, — пожимает плечами Брат Павел, принимаясь легко похлопывать себя по карманам брюк в поисках, очевидно, сигарет, — можно только догадываться и надеяться, что они смогут избежать «ямы». Антону кажется, что он неправильно расслышал. Он хмурит брови, сдавливая на мгновение губами осевшие на них капли дождя, и с абсолютным непониманием, поворачиваясь к Павлу, переспрашивает, для большей чёткости произносимого слова широко раскрывая рот: — Ямы? — Мы так называем это за спиной у Люци, — цедит Брат, старательно заряжая айкос, прикрывая его мантией от влаги. И это странное желание Брата Павла курить прямо сейчас, несмотря на непогоду, способную как минимум влёгкую вывести из строя саму систему нагревания табака, кажется Антону слабым сигналом о том, что мужчина явно нервничает, хоть и старается не показывать это внешне. Он долго затягивается и наконец, выдохнув дым, поясняет: — По факту — это подвал в его доме, откуда не возвращаются. — Что?.. Брат Павел устало вздыхает, будто перед ним сейчас не шалеющий от новой вводной информации о человеке, с которым тот делит крышу над головой, юноша, а как минимум его собственная нашкодившая дочь. — Это не более чем легенда… — и добавляет тише: — Надеюсь. В общем, была у нас пару лет назад девушка, даже, правильнее сказать, у Люцифера была девушка. Она приревновала его и на почве своей ревности попыталась отравить Сестру Оксану. Но это вовремя заметили, и потом, когда она уже открыто в этом созналась, Люци пришёл в ярость. Отвёл её домой и… всё. Больше её никто не видел. Антона передёргивает. Он вздрагивает так сильно, что приходится переступить с ноги на ногу, только бы не упасть от шока. Он ведь всё это время был в этом доме. Спал там, возможно, даже на месте этой девушки, ходил мимо двери в подвал, никогда отчего-то не интересуясь, что там, ведь ему казалось, что Отец честен с ним до конца, а сам он изучил уже всё, что только мог. Антон наивно думал, что всё самое невероятное как минимум ограничено дверями в кирху. — Отец… — пытается зацепиться за уже сформированный в голове портрет главы их церкви, — разве Отец способен… способен на убийство? — Одному дьяволу известно, на что способен наш Отец, — совсем не помогает Брат Павел, как-то нервно усмехаясь. Он снова выдыхает смог из лёгких, медленно смакуя никотин на языке, пока Антон панически генерирует мысли в попытке оправдать для себя поступок Отца или как минимум предположить наиболее рациональный вариант накрученной ужасами истории, пока в итоге ему не помогает сам зачинщик этой паники: — Но я всё же уверен, что он просто приказал ей собрать вещи и выставил за дверь церкви, а уж что с ней теперь, никто по-большому счёту и не интересовался. Странная она была, даже помешанная на нём, ни с кем тут и не общалась толком. Этот вариант Антона устраивает. Он логичен и вписывается в его собственное восприятие всего образа Отца Арсения — человека рассудительного и, выходит, что… справедливого? — Значит, то, что сейчас Отец так ругает Анастасию с Дарьей, — это правильно? Брат Павел тихо фыркает и проводит рукой параллельно земле, описывая пространство перед собой: — Посмотри вокруг. Видишь, сколько рабочих, сколько наших Братьев и Сестёр стоит? — Антон кивает. — Никто не смеет вмешиваться, потому что доверяют, потому что уверены, что они будут в порядке. И действительно. Люди, собравшиеся вокруг, сами рабочие и мужчины девушек стоят с абсолютно непробиваемыми лицами, словно смотрят не на страшный суд над своими же близкими, а на какой-то просто напряжённый спектакль, где понимание того, что герои знают, что и зачем делают, превалирует над внутренним смятением и даже сопереживанием. И, что самое удивительное для Антона, ближайший друг Отца, чья невеста попала под немилость, не лезет, не пытается переубедить и не заступается, хоть по его лицу и заметно, что равнодушием в его скованных движениях и не пахнет. — Потому что они все согласны со злостью Отца? — Да. Они согласны с виной девочек и доверяют свои и их жизни Отцу. Калейдоскоп эмоций от не растворившегося до конца смятения от увиденного в мгновение ока меняет свою цветовую гамму на невероятное облегчение: Отец Арсений действительно такой, каким его уже осознал Антон. Невероятный, могущественный человек чести. Такой, каким и должен быть настоящий религиозный деятель и вообще мужчина. Каким бы хотел в итоге стать сам Антон. — Я тоже, — смотрит, не моргая, на вновь вышедшего к девушкам сатаниста, ощутив мимолётное, но крепкое желание аналогично преклонить голову; и произносит, поймав цепкий взгляд синих глаз: — Тоже доверяю ему свою жизнь. — Тогда просто стой и учись на их ошибках, — наконец докурив, принимается прокручивать сигарету в устройстве Брат Павел, задумчиво добавляя: — Делай выводы о том, что правильно чтить законы Отца нашего Арсения, не перечить и не пытаться ввязываться в авантюры за его спиной. Он должен знать обо всех важных шагах, особенно тех, что касаются нашей церкви. — Хорошо. Но я и не думал перечить ему. — Не зарекайся, но в любом случае ты теперь понимаешь, что у всякого непослушания есть последствия. Антон кивает и, зеркаля Брата Павла, с уверенностью расправляет плечи.

𐕣 𐕣 𐕣

Усиливающийся дождь никак не подгоняет членов общины, ставших свидетелями немилости Отца Арсения, разойтись по домам. Они все смиренно ждут его вердикта, когда тот наконец покидает пределы стройки и раздаёт указы уже поднятым с колен Анастасии и Дарье. Девушки поочерёдно кивают, обещают предоставить какие-то отчёты, и только после громогласного «Все свободны» жители разбегаются по своим домам. Антон же не двигается. Тонкие летние туфли промокли ещё с десяток минут назад, как и одежда на плечах, но у Отца, как Антону кажется, ситуация в разы хуже. Его брюки мокрые до колен — чёрт его знает, куда он угодил, лазая около рухнувших лесов, — волосы вихрами прилипают ко лбу, пока с локонов и длинных чёрных ресниц срываются тяжёлые холодные капли и, не смывая раздражения с усталого лица, маневрируют меж морщинок, утекая за ворот по крепкой напряжённой шее. И, глядя на мелко подрагивающие пальцы побелевших от холода рук, что аккуратно ложатся на собственную колючую щеку, Антон уже окончательно забывает обо всех зачатках страха. — Сильно замёрз? — Угу. — Пойдём в трапезную, я отпущу гостей и возьму у Ильи что-нибудь вкусное для тебя, — тихо, с волнительным теплом проговаривает мужчина так, чтобы это слышал только Антон. — А потом домой, отогреваться. Антон согласно швыркает носом и немного клонит голову к теплеющей от прикосновения ладони. Взгляд Отца Арсения проясняется, и губы дёргаются в слабой улыбке. — Паш, иди домой, — не отрываясь от юноши, кидает в сторону всё ещё стоящего рядом с Антоном Брата. — Если у тебя остались какие-то вопросы — давай позже, но на сегодня ты свободен. — Я потерплю с вопросами, Люци, — явно усмехается, — не смею нарушать идиллию. Судя по чавкающим шагам, Брат Павел практически бегом устремляется в сторону своего дома, наверняка желая как минимум покурить сухую сигарету и как максимум искоренить на подступах любые намёки на простуду: Антон слышал на одном из общих ужинов в трапезной, как Марина жаловалась, что «болеющий папа — просто невыносимый тиран». Антон улыбается. — Что? — не понимает Отец, глядя на озарившееся лицо юноши, пока тот хитро щурится: — Пирогами Ильи вы не отделаетесь. Антон не знает, чем обоснована такая смелость, но кажется, что контраст настроения самого мужчины через это трепетное прикосновение передался и ему. — И чего же ты хочешь, чертёнок? — Я так замёрз, что спасёт меня от пневмонии только ваше вино, Отец. Мужчина тихо прыскает, стирая большим пальцем бегущую по скуле Антона каплю дождя, тем самым вновь заставляя его сердце мчаться удивительным аллюром. — Ты просто читаешь мои мысли. Отец Арсений отступает. Он вновь кивком просит следовать за собой и широким шагом утягивает Антона в тёплое, наконец-то сухое здание трапезной, где его гости уже заканчивают свой обед. В здании тихо и практически пусто: только Илья с Ирой и Ваней о чём-то живо переговариваются в самом конце большой светлой залы, не считая, конечно, чаёвничающей пары практически у самого входа. Вся трапезная выглядит далеко не как простая столовая, чем грешат православные заведения, она, напротив, отделана на манер неплохого кафе или даже ресторана: по периметру — колонны, соединённые арками; столики на четверых, рассыпанные по центру; и более комфортабельные, с диванчиками, вытянутые столы по углам. Сами яства ароматным строем выставлены справа от входа, длинной змеёй шведского стола устремляясь вглубь до касс; слева — двери в уборную и на кухню, куда, кроме Ильи и его помощников, запрещено ступать всем. — Отец Арсений! — восклицает женщина, подрываясь со своего места и задевая столик, где чудом не расплёскивается дымящийся в кружках чай. — Отец, вы так заняты, простите уж нас, что мы отвлекаем, но… — Всё в порядке, — доброжелательно улыбается сатанист, располагаясь на услужливо предложенном женщиной стуле, и сам отодвигает свободный для Антона. — Если вы не возражаете, мой ученик составит нам компанию. Антон давится воздухом. Он выпучивает глаза, таращась в щеку Отца Арсения, но переспрашивать не смеет. Только смакует на языке приятное, пусть и не озвученное самостоятельно, «ученик», и рубит в зачатке идею вытащить ноги из мокрых туфель под столом и дать носкам немного просохнуть — всё равно же никто не видит. Но только ученик самого Отца не имеет на это права. Потому Антон садится ровнее и изо всех сил сосредотачивается на гостях, чтобы ненароком не испортить статус мужчины и вверенное им собственное новое «я». — Да, конечно, Отец, как вам будет удобно. Может, что-то хотите? Принести чай? Может, суп? Такой у вас тут повар замечательный, так вкусно мы давно не ели! — женщина тем временем суетится, тараторит и мнёт руками свою цветастую косынку, что теперь держит перед собой у живота. Она взволнована, смотрит на Отца как на божество, и Антон её в этом не упрекает, наоборот, прекрасно понимает реакцию: Отец же действительно не от мира сего. — Мария, я прошу вас, успокойтесь, мне ничего не нужно, — дружелюбно улыбается сатанист, укладывая руки, сцепленные в замок, на стол, и кивает женщине: — Присаживайтесь, пожалуйста, в ногах правды нет. — Маш, ну в самом деле, ну сядь ты, — одёргивает женщину её, очевидно, муж. — Простите, она у меня иногда излишне заботлива. Мария растерянно улыбается и наконец усаживается подле мужчины, не переставая взволнованно теребить платок. Они оба одеты довольно скромно, так, как привык сам Антон. На мужчине рубашка, отливающая желтизной, никак не от освещения в помещении. Заправлена она в наверняка самые лучшие в его гардеробе джинсы, подпоясанные широким армейским ремнём. На спинке стула спортивная синяя ветровка, а под ней, цепляясь за вершину задней ножки, торчит свёрнутый зонт. Антон удивляется наблюдению, но причины, почему мужчина расположил явно мокрый с улицы зонт под изнаночной стороной своей верхней одежды, может только предполагать: то ли дело в напряжённом настроении жены, что передалось и ему, то ли он в принципе такой рассеянный. — Антон, познакомься, — перенимает разговор Отец, — это Мария и её супруг, Денис. Они друзья нашего Брата Дмитрия и теперь друзья нашей церкви. — Очень приятно, — учтиво кивает Антон, сжимая сложенные вместе ладони между своими бёдрами под столом: не знает, как правильно себя вести и как вообще сесть, но в памяти очень вовремя всплывают старые напутствия мамы про «никаких локтей на столе». Но, к счастью, Антон, как и его воспитание, по большому счёту отнюдь не волнуют женщину: та глаз не сводит с лика Отца. — Не просто друзья, Отец. Мы у вас в неоплатном долгу. Вы же… — с надрывом произносит женщина, — вы же так нам помогли… Мария всхлипывает, на что её муж строго осекает: — Маш, ну хорош уже. — Да что хорош, если бы не Отец… — Не нужно слёз, Мария, — протягивает начавшую немного краснеть ладонь Отец, накрывая женское плечо. Он сам ещё немного подрагивает от смены температур, но вида не подаёт, только крупные мурашки на шее подсказывают Антону, как сильно замёрз мужчина, но ради нуждающейся в нём пары самозабвенно терпит. — Теперь ведь всё хорошо? Верно? Как вы себя чувствуете, Денис? — Если честно, — чешет плешивый затылок мужчина, — я чувствую себя лет так на семнадцать. Давно столько сил не было. Я здоров как лось. — Рад слышать, — кивает. — Вы и внешне преобразились заметно. Денис в ответ довольно улыбается, растягивая морщинистые розовые щёки. Он выглядит как человек, перенёсший какую-то длительную тяжёлую болезнь и только недавно восстановивший блеск в глазах: кожа лица рыхлая, под глазами мешки, оставшиеся на висках волосы редкие, а зубы жёлтые, как его же рубашка. Да только это уже мелочи, которые явно ещё успеют прийти в норму, ведь, как думает Антон, даже не нуждаясь в деталях, главный рывок в исцелении уже сделан. — Да, Денис даже похудел, — тем временем с гордостью за мужа произносит Мария. — А то ж ведь такие отёки были, кошмар. Денис отфыркивается от неприятных воспоминаний, после чего трёт рукой заднюю часть шеи, тупит взгляд и, прокашлявшись, начинает: — Я это… вёл себя при нашей первой встрече как… — вероятно, подбирает наиболее культурное слово, — кретин. В общем… я же не верил, а вы… Вы настоящий мужик, Отец. Простите меня. Я же реально обязан вам всем, чё есть. Я бы сдох уже давно… Но Отец Арсений лишь с лёгкой полуулыбкой своим привычно размеренным баритоном уверенно останавливает заикающиеся спутанные извинения Дениса: — Я всё понимаю. Не все верят тому, что мы действительно способны помогать и лечить. Это русская рулетка, основанная только что не на удаче, а на доверии. — Мы хотели сказать вам спасибо, я хотел, лично. Руку вам пожать, если, ну, вам можно, вы же, эт самое… Отец Арсений, не переставая улыбаться, встаёт, придерживая тяжёлые полы всё ещё мокрой до нитки мантии, и протягивает Денису ладонь, на что тот в момент подрывается с места, хватается за неё обеими руками и кланяется, сотрясаясь в тихих «Спасибо». — Вы всегда можете обращаться ко мне при любой проблеме, — меж бормотаний мужчины вставляет Отец. — И мы будем рады, если вы решите присоединиться к нашему приходу. — Да, Отец, мы как раз это и хотели, — встрепенувшись, замирает Денис. — Хотели узнать, что нужно для этого. — Ничего. Приходите на лекции, расписание есть на двери в трапезную, — указывает кивком в нужном направлении. — При желании можете посетить службу для гостей, там же, при входе, есть листовки с их темами и наша литература. Мария, понимая, что Отец Арсений, очевидно, завершает обмен любезностями и собирается вновь бежать по делам, так же, как и мужчины, встаёт из-за стола, кидая: — Ещё, Отец! Мы хотели бы приобрести ещё ваш «УР», а то Денис уж очень полюбил его. Мы бы и пожертвование внесли, но совсем не знаем какое. Денис только недавно снова вернулся на работу… — Все коктейли можете заказать на нашем сайте или… — Отец на минуту замолкает, оборачиваясь в сторону всё ещё сидящей в углу компании верных прихожан, окрикивая: — Ира! Будь добра, подойди к нам, как освободишься. — Пять минут, Отец! — В момент оборачивается девушка, спешно вскакивая с диванчика, и так же шустро собирает какие-то бумаги со стола — не без помощи парней. Отец Арсений же вновь возвращает внимание на супружескую пару: — А что касается пожертвований… — задумывается, потирая щетинистый подбородок, — мы не обязуем, но, если вы хотите, можете произвести вклад в любой сумме и необязательно наличными. Иногда нам даруют и недвижимость, и автомобили, на которых приезжают на встречи. Антон, всё это время сидящий тише воды, ниже травы, думая, что он уже давно привык в новом обществе ко всему, и вовсе замирает в откровенном шоке, когда после слов Отца Денис лишь с секунду хмурит седоватые брови, после чего, пошарив рукой в кармане брюк, вытягивает ключи от своего автомобиля. — Дорогой, — тихо и аналогично удивлённо уточняет Мария, — ты уверен? — Отец подарил мне вторую жизнь, в которой я точно заработаю на тачку по… лучше. Это самое простое, что я могу. Отец Арсений одаривает мужчину продолжительным кивком, кротко произнося: — Благодарю вас. — Мой кум — нотариус, — продолжает Денис, всё так же протягивая ладонь. — Я тогда все документы привезу как-нибудь на неделе. Отец в ответ накрывает руку мужчины, зажимая его же пальцами ключи на ладони в кулак, и отталкивает его к чужой груди: — Вы можете тогда же, на неделе, и отдать машину, вам ведь сейчас всё равно нужно как-то добраться домой, а такси сюда стоит недёшево. — Вы святой человек, — вновь всхлипывает Мария, а Отец наконец окончательно отступает от пары: — Ну полно вам. Если у вас больше нет ко мне вопросов, позвольте нам с Антоном откланяться, у нас ещё есть дела на сегодня. — Да, конечно, Отец. Спасибо вам ещё раз, огромное спасибо. Супруги вновь кланяются Отцу, на что тот устало роняет: — Добро, — и, подтолкнув в спину появившуюся рядом Иру, добавляет: — Оставляю вас в надёжных руках. — Мария, Денис, — мгновенно включается девушка, пока Антон со скрипом отодвигает стул и освобождает для неё место, — я в вашем полном распоряжении. Пара переключает интерес на Иру и усаживается назад за стол, пока Антон, явно подтормаживая, не до конца осознаёт произошедшее парой минут назад. У него вновь целая голова вопросов к Отцу и даже к той же Ире, с её толстенными журналами, что уже в ряд оказываются выложенными на столе. И только тяжёлый хлопок входной двери наконец-то выводит юношу из транса. — До свидания, — скомканно прощается Антон, даже не уверенный в том, что его хоть кто-то слышал, и потому всё той же привычной тенью в полнейшей растерянности исчезает за дверью по следам Отца.

𐕣 𐕣 𐕣

Стоит только переступить порог дома, как Отец Арсений принимается стягивать с себя мокрые вещи прямо на ходу, подгоняя Антона живо бежать в горячий душ первым. Антон не спорит. Хочет, конечно, но понимает, что даже пытаться — дело совершенно бессмысленное, ведь всё равно в итоге Отец настоит на своём, и все эти лишние минуты сотрясания воздуха окажутся впустую потраченным временем — тем временем, за которое юноша успел бы согреться раз пять и уступил бы дорогу не менее озябшему сатанисту. Однако, стоит только выпустить довольный стон от ударивших в худую грудь горячих струй душа, в одурманенной теплом голове вспыхивает идея позвать мужчину к себе и разделить с ним долгожданное блаженство. И Антон даже почти поддаётся моменту, когда очень чётко представляет перед собой сильное поджарое тело и жгучий взгляд, что ползёт по его собственной коже вслед за руками, растирающими кипящую на прикосновениях воду. Мыслей «это неправильно», как и «а что тут такого?», нет. Никаких мыслей нет, только бесовское, совершенно греховное желание вновь ощутить на шее чужие влажные губы и жар власти, накрывающей Антона с головой. На первом этаже Антон оказывается закутанным в шерстяной кардиган, скользя по начищенному им же паркету шерстяными носками, когда аналогичный собственному стону громкий рык удовольствия вырывается из не закрытой до конца двери в ванную и застревает где-то меж рёбер самого Антона. Он даже замирает на месте, сглатывая и прислушиваясь в ожидании повторных отзвуков, спускающихся с лестницы, но слышит лишь эхо от неоднозначно реагирующего на мужчину наверху собственного тела. В голове разбегаются мысли, поднимая с глубин сознания все засевшие слова Отца, сказанные о нём как об ученике, его взгляды и касания и, конечно же, его недавние лекции о гомосексуализме. Но отчего-то в общем переплетении образуют немыслимую вилку еритика, вонзаясь шипами действий в грудину, а шипами слов — в подбородок, не позволяя не то что повернуть головой, а помыслить о вообще хоть каком-то движении. Самого себя Антон не понимает: тело обдаёт жаром от одной только мысли о том, как наверняка прекрасен сейчас обнажённый Отец, как вся его мужская натура, не скрытая одеяниями, покрывается мыльной водой и уверенно крепко укладывается в загрубелую ладонь. И, как бы Антон ни противился подобным мыслям, он солжёт, если скажет, что подобные сцены никак не приходили к нему во тьме. Приходили. И не раз. Да только под покровом ночи все пороки ещё хоть как-то списывались на подлого Морфея, но вот сейчас буквально пойманный врасплох Антон совсем не понимает, как ему быть: бежать к себе или… игнорировать? И ничего из придуманного он не реализует, ведь взгляд его усталых глаз невольно соскальзывает с прохода на кухню — на ту самую, неприметную дверь, совершенно такую же, как и все межкомнатные, даже без лишних, представленных во время рассказа Брата Павла огроменных амбарных замков. Антон сглатывает. Он вновь прокручивает в сознании историю Брата и робко шагает ближе, так, словно за этим обычным чёрным куском дерева как минимум самый настоящий зловещий Лимб. И пока присохший к небу язык юноши осторожно опускается при сглатывании в поиске обола, а Харон по ту сторону жадно тянет грязную иссохшуюся ладонь навстречу, к левой лопатке сзади прижимается чужое острое плечо, а над ухом звучит усталый вздох: — Рассказали? — Угу. — И что же именно? — Про то, что… ну… — теряется, сжимаясь от пробежавшего по хребту холодка, — девушка тут ваша… того… — А точнее? — Умер… ла… — И? — И осталась… — тычет пальцем вперёд, — вот там. — Хочешь посмотреть? Ну так давай, смелее. Антон недоверчиво оборачивается, но злить Отца не хочет совсем: поджилки и без того сводит от мысли, что одно необдуманное движение — и его самого запрут здесь же, где искать его не будет никто из прихода… наверное. Он не верит в россказни изо всех сил, и из этих же сил с прямо пропорциональной зависимостью понимает, что совершенно ничего не знает об Отце. Ничего человеческого, внерелигиозного, и потому крепко жмурится, резко дёргая на себя дверь. — Глаза-то открой, — уже явно веселится Отец, подталкивая ближе к краю нисходящей к обычному бетонному фундаменту лестницы, без каких-либо намёков на сужающиеся кольца Адских кругов. И ни тебе кентавров, великанов или бурлящих зловонных рек, а на лестнице никак не рассыпаны кости погибшей здесь молодой женщины, одна лишь только ледяная сырость, накрывающая какую-то старую мебель и пару деревянных сундуков в углу. — Хочешь спуститься и поискать внимательнее? — Зачем? — выразительно округляет глаза юноша. — Ну так ты же веришь сплетням больше, чем мне. — Я вам верю. И сразу заподозрил чушь в том, что вы могли кого-то убить, — возмущённо оттопыривает губы Антон. — И вообще, я завис тут не потому, что думал, что у вас тут трупы в стены зашиты, а потому, что… ну, устал просто. Признаваться в своих фантазиях, да ещё и в тех, где Отец неспешно ласкает своё поджарое тело собственными грубыми ладонями, Антон даже себе до сих пор не в состоянии, а уж озвучивать то самому виновнику сих подлых мыслей Антон не посмеет ни при каких обстоятельствах. И Отец, к счастью, того и не требует, вполне разделяя с Антоном позицию «устал». Он только измученно трёт ладонью щетину и, разворачиваясь, бросает из-за спины: — Пойдём, я всё ещё должен тебе вина. Повторно смерив совершенно пустое, безликое жерло подвала теперь уже равнодушным взглядом, Антон торопливо захлопывает дверь, чуть ли не вприпрыжку следуя к холодильнику. Он вытаскивает оттуда так удачно припрятанную накануне домашнюю пиццу от Ильи и, шустро поколдовав над духовкой, в считанные минуты организует вполне себе приличный горячий ужин, идеально дополняющий прекрасное вино Отца, уже раскрывшее свои изысканные бутоны в бокалах на столе. — Отец… а… ну, девушка действительно была? — наконец вновь нарушает тишину Антон гложущим его интересом, как только очередная обкусанная корочка ложится на тарелку мужчины, а его рука тянется к пепельнице в центре стола. — Была, — чиркает зажигалкой Отец Арсений, но огонёк к лицу подносить не торопится, утыкаясь взглядом куда-то в сторону, за плечо Антона. — Хорошая была, вопреки мнению Братьев и большинства здесь. Она помогла многим людям и внесла большой вклад в наше развитие. Просто я не углядел, как в один момент она просто помешалась на мне и этим начала доставлять проблемы не только мне самому. Сначала склоки устраивала с каждым, на кого я, по её мнению, косо смотрел, потом и вовсе пошла на преступление, благо что его вовремя предотвратили. — И что же с ней стало? — Я изгнал её, — пожимает плечами, закуривая. И только после глубокой затяжки добавляет: — А наутро нашёл её повешенной на одном из деревьев на погосте. Антон давится воздухом, в ужасе распахивая глаза: такого исхода он не мог и помыслить. Дорогой человек, предав, показательно лишает себя жизни, оставляя и без того наверняка потрёпанного морально, ещё и в нелёгкое время, мужчину, вместо того, чтобы просто быть рядом? — Простите, Отец, — опускает взгляд в стол, — вам, наверное, тяжело говорить об этом. Но Отец Арсений не злится и никак не выдаёт свои тревоги, он, наоборот, подаётся вперёд и тянет руку через стол, накрывая всё ещё колючую щеку Антона, вынуждая поднять на себя уже слегка осоловелые от алкоголя глаза: — Я не любил её как свою женщину — больше как сестру, потому печаль по ней вовсе не тяжела. Она сама сделала свой выбор, нарушив множество наших заветов, включая ключевое правило «не вредить, если то не производится в ответ». — В смысле в ответ? — хмурится юноша, даже больше из-за соскользнувшей назад к хозяину руки, чем из-за противоречивых, как ему кажется, слов Отца. — Я думал, что вообще нельзя никому вредить. — Удар за удар, ярость за ярость, смерть за смерть — и всё это с извлечением обильной выгоды. Глаз за глаз, зуб за зуб четырёхкратно и стократно, — декларирует, всё так же твёрдо глядя в глаза, в самую душу. — Стань Ужасом для противника своего, и, идя путём своим, он обретёт достаточно опыта, над коим следует поразмыслить. Этим заставишь ты уважать себя во всех проявлениях жизни, и дух твой — бессмертный дух твой — будет жить не в неосязаемом Раю, а в мозгах и сухожилиях тех, чьего уважения ты добился. — И вы тоже вредите в ответ? Отец спокойно кивает, подтверждая ещё и словами: — Да. Тому же Владыке Стахию, — морщится, кажется, больше из-за произнесённого церковного имени, нежели чем из-за попавшего невзначай дыма в чувствительный глаз. — Он портит мне жизнь, и я не остаюсь в долгу. Но это всё — на уровне политических игр, руки я марать свои об него не собираюсь. Физически, своими руками, я предпочитаю больше помогать тем, кто просит. — Как Денису? — Ага. — А что с ним было? — допытывается Антон, аж ёрзая на стуле: говорить с Отцом наедине постепенно становится настоящим хобби, даже в какой-то мере зависимостью, и потому вопросы льются вперёд осмысления их важности и необходимости. — Я так понял, он чем-то сильно болел? А Отец Арсений этой зависимости не может не потакать, с не меньшей вовлечённостью подогревая юношу: — Ну как сказать болел. Он алкоголиком был. — Был? И что вы сделали? Закодировали его? Отец Арсений тихо посмеивается, стряхивая пепел изящным постукиванием по телу уже заметно укоротившейся толстой сигареты. — Почти. Я просто подменил его зависимость на более здоровый продукт. — Это как? В голове не укладываются общие фразы и никак не коррелируют с собственным жизненным опытом: Антон столько лет прожил на одной лестничной площадке с настоящим заправским алкоголиком и не понаслышке знает, как таким людям плевать даже на зашитые торпеды, какие уж им «здоровые продукты». Смех один. Отец же улавливает это смятение, потому, вдавив окурок в стеклянное днище, грациозно подхватывает свой бокал и, смочив горло сладким вином, поясняет: — Ты ведь уже знаешь, что наша община существует не только благодаря пожертвованиям, ведь они не всегда достаточно крупные, чтобы покрывать все наши расходы и строительство. Так вот, чтобы зарабатывать, а параллельно ещё и привлекать к нашим учениям новых людей, мы в городе проводим различные платные семинары по психологии и моделированию сверхчеловека, основываясь на философии церкви. Плюс к этому у нас есть собственная аптека БАДов и питательных коктейлей, которые разработаны нашими же последователями, чтобы укреплять человеческий организм. — И вы заменили Денису алкоголь на такой вот коктейль? — недоверчиво уточняет Антон, уже заметно лучше представляя ситуацию, и получает утвердительное учительское: — Именно. — Но ведь… алкоголь так просто нельзя заменить на что-то, нет? — «Так просто», — копирует вплоть до интонации слова Антона сатанист, — конечно нельзя, но хорошие условия совместно с психологическим настроем довольно быстро ставят на ноги. А комплекс витаминов, что включён в БАДы, заставляет организм быстрее очищаться от отравления, — размыто, но более-менее понятно поясняет Отец. Но у Антона вопросов в голове меньше совсем не становится. — Если эти БАДы такие хорошие, то почему вы сами не пьёте их? — Я, если честно, не умею пить таблетки, — фыркает мужчина, прокручивая меж длинных пальцев тонкую ножку бокала, лениво глядя на облизывающий стенки хрусталя алкоголь, — да и предпочитаю спорт и правильное питание тем же спрессованным травам. — Понимаю, — добродушно усмехается Антон: всё же подобные факты, напоминающие ему из раза в раз, что Отец Арсений — самый обычный человек с самыми обычными заморочками, каким-то отдельным, жарким огоньком приятно кусают его сердце, — тоже не люблю пить таблетки, какими бы они ни были, а после мамы так вообще, мне кажется, ещё долго не смогу смотреть даже на какой-нибудь обычный аспирин. Мужчина на это заявление игриво щурится, склоняя голову к плечу, на удачу Антона не развивая тяжёлую для него тему, а, наоборот, переводя всё в забаву: — И что же я буду с тобой делать, если ты после сегодняшнего разболеешься? — Ну либо будете слушать мою сопливую симфонию, либо откажетесь от меня, но по таблеткам у меня однозначное табу. — И тебе будет не стыдно, когда ты заразишь ещё и меня? — Ну пару дней без вас как-нибудь справятся, — жмёт плечами, — пока мы с вами будем греть друг друга от озноба температурой. Отец Арсений на эти слова многозначительно облизывается. Антон не понимает, что вообще заставляет его говорить подобное, практически флиртовать с мужчиной, но остановиться он не может. Эта игра, этот человек его затягивают, рождая в груди непознанные ранее эмоции. — Звучит заманчиво, конечно… — делает паузу, будто действительно думает согласиться, — но мои Братья ещё никогда без меня не проводили службы. Дров, естественно, не наломают, но я должен контролировать всё, чтобы в случае появления кого-то типа епископа быть в курсе. Картина, на которой Антон опутывает своими длиннющими конечностями сотрясающегося в простуде мужчину, утыкаясь острым носом в его горящую вспотевшую шею, отзывается волнительным томлением внизу живота, и Антон старательно списывает это непривычное для него чувство на злосчастное вино, шумно выдыхая. — Кстати, про Братьев, Отец, — цепляется уже за следующую, давно ноющую в голове тему, вопреки повисшей неоднозначной атмосфере на кухне. — У меня есть нескромный вопрос. — Слушаю, — ведёт ладонью над столом мужчина, позволяя говорить, словно подталкивая замявшегося юношу. — А теоретически мог бы я однажды занять место Вельзевула? Что вообще нужно, чтобы стать Братом? Мужчина хмыкает. — Только твоя отдача и отличное знание законов нашей церкви. Служи Сатане, служи мне, и, может быть, однажды займёшь и моё место. — Я не хочу ваше место, Отец, хочу быть подле вас. Антона искренне возмущает даже мысль о том, чтобы свергнуть Отца или как-то иначе получить его место. К чему? Если церковь детей Антихриста не имеет никакого смысла без своего основателя, без своего Отца. Без этого самого Антихриста. Отец Арсений тепло усмехается реакции юноши и, ничего не говоря, поднимается со своего места. Он медленно проходит к раковине, выставляя в неё грязную тарелку, словно специально тянет время, маринуя волнение Антона и оттягивая своё окончательное слово, и так же неспешно возвращается, равняясь со вскочившим следом Антоном. Отец Арсений не даёт опомниться и сделать хоть что-то — заходит за спину склонившемуся над сбором грязной посуды юноши и тянется ближе к его уху, хрипя в самую шею: — Тогда скажу тебе искренне, что место Вельзевула было пустым всегда, и пока что из всей паствы ты, как мне кажется, подходишь для него больше всех. Кто знает, быть может, всё это время я ждал именно тебя. Но Антон в долгу не остаётся, оборачивается и самоуверенно выделяет: — Я знаю. Отец Арсений одаривает Антона долгим взглядом, и, прежде чем отстраниться, невесомым горячим выдохом оседает на губах брошенное напоследок: — Чертёнок.