дети Антихриста

от Луки 15:4 «кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее? А найдя, возьмет ее на плечи свои с радостью и, придя домой, созовет друзей и соседей и скажет им: порадуйтесь со мною: я нашел мою пропавшую овцу»

— Пред могущественным и несказанным Принцем Тьмы и в присутствии всех ужасных демонов Бездны и всей собравшейся здесь компании я провозглашаю, что Сатана-Люцифер правит землёю, и я скрепляю и обновляю моё обещание признать и почтить Его во всём безоговорочно, желая взамен Его многократной поддержки в успешном осуществлении моих устремлений и выполнении моих желаний. Я взываю к вам, Братья мои, быть тому свидетелями и поступить так же. Отец Арсений простирает руки в стороны, замолкая и позволяя Братьям Сергею и Павлу взять слово, дабы произнести свои заученные от и до ежедневные утренние речи, что завершаются общехоровым: — Мы скрепляем и обновляем наши обещания признать и почтить Его во всём безоговорочно, желая взамен Его многократной поддержки в успешном осуществлении наших устремлений и выполнении наших желаний. Мы препоручаем тебе, Его вассалу и священнику, сию просьбу на Его имя. Антон, стоящий всё это время чуть поодаль, за левым плечом Отца, не сразу понимает, что пора. Он рвано дёргается, замечая вопросительные взгляды Братьев на себе в раскинувшейся под сводом церкви тишине, и слишком резко подаётся вперёд, чудом не ныряя носом в пол. Антон кланяется и подрагивающими руками протягивает дискос, на котором покоится облатка из грубого чёрного хлеба. Внутри волнение даже на толику не равносильно той буре смятения, что Антон обычно испытывает, выступая на публике: происходящее сейчас буквально парализует ужасом возможного провала, знаменующего куда более страшное, нежели простое презрение общины, а именно — разочарование Отца Арсения. У Антона разве что зубы не стучат от страха допустить хоть одну ошибку, забыть все наставления и напутать порядок своих действий; благо он сжимает челюсти достаточно крепко, что наверняка заметно по натянутым желвакам, и просто скользит пальцами по вытянутой ножке сосуда. Но на робкую удачу Отец на юноше внимания не акцентирует вовсе. Он весь — в своём привычном ритуале, смотрит сосредоточенным взглядом только на реликты и осторожно берёт дискос в руки, позволяя Антону наконец отступить. Отец Арсений двигается до безумия грациозно, величественно. Он явно на своём месте, он знает, что делает, зачем и почему. Голос льётся тягучим воском, обжигая на первых нотах, и после, остывая, смирением фиксирует мёртвой хваткой на одном месте, не позволяя мухам более трепыхаться в паутине. Сатанист медленно разворачивается к алтарной фреске, и, пусть Антон видел сие действо уже далеко не единожды, каждый раз, когда Отец поднимает сосуд на уровень груди, каждый раз, когда он предлагает его сидящему на стене Бафомету, благоговейный трепет пронизывает насквозь его грудную клетку. — Явись, о Могучий Властелин Тьмы, и взгляни с милостию на сие подношение, что мы приготовили во имя Твоё. Обычное кадило весомо оттягивает руку, пока Антон окуривает алтарь и дары. Он медленно погружает в сладкую дымку кубок и облатку, чётко считая до трёх, пока крутит им против часовой стрелки, после каждого раза отвешивая глубокий поклон Отцу. Затем поднимает кадило три раза по направлению к Бафомету и кланяется снова, уже самому Дьяволу, мысленно проговаривая про себя весь вверенный ему алгоритм действий. Антон не говорит и слова: помощнику жреца на службе не положено открывать рта; но то Антону идёт только на руку. Он медленно проходит вдоль алтаря, продолжая качать кадилом, словно настоящий церковный поп, с одним лишь значительным но: весь приход хором поёт заключительный молебен, хлёстко завершая каждое четверостишие громогласным:

«АВЭ САТАНАС, АВЭ АРСЕНИЙ!»

𐕣 𐕣 𐕣

— Ты отлично справился, как считаешь? — вырывается из-за приоткрытой двери спальни Отца, стоит только взъерошенному Антону появиться на пороге, прижимая к груди какую-то вырвиглазно-розовую папку. Юноша озадачен и явно витает в своих мыслях, потому не сразу концентрирует свой взгляд на отражении Отца Арсения, смотрящего на него с мягкой улыбкой. Мужчина стоит спиной и, не отрывая заинтересованного взгляда от Антона в зеркале, нарочито медленно пропускает мелкие чёрные пуговицы своей рясы, больше напоминающей католическую сутану, из петелек. Ворот подгибается, продавливая своим весом более тонкую, шёлковую, ткань на груди и игриво обнажая царственно бледный стан Отца, рождая в животе Антона какой-то новый, ещё непознанный им ранее трепет, что буквально не даёт сдвинуться с места, или и того проще — отвести взгляд. — Отлично?.. — неверяще переспрашивает Антон, кое-как промаргиваясь и даже умудряясь пожурить себя, фыркая: — Отлично я забыл подать вам кубок и чуть не навернулся в первую же секунду выхода к вам. Отца же это явно забавляет. Он отмахивается и, наконец расправившись с одеянием, усмехается: — Это не страшно. У меня как-то в помощниках была девушка, которая в первый раз поставила кубок прямо на облатку и подала мне вот эту Пизанскую башню во время службы. Я не знал, смеяться мне или плакать. — О, значит, я и впрямь был хорош, — с усмешкой прижимается к косяку Антон, неотрывно глядя на спадающую с литых округлых плеч чёрную ткань. — А что стало с этой девушкой? — Так в подвале же у меня сидит, не видел разве? Антон цыкает с улыбкой, показательно закатывая глаза: — Ну я же серьёзно. Отец явно веселится и никак не планирует забывать о доверчивости юноши, потому, откидывая рясу на кровать, вторит: — И я. Антон на это заявление вновь описывает зрачками внушительных размеров круг, стараясь ненароком всё же проскользить взглядом по могучей обнажённой груди Отца Арсения, пока тот не покрывает её очередной рубашкой. — Она вернулась жить в город, но периодически приезжает на службы, — всё-таки сдаётся Отец под натиском концентрированного возмущения в дверях. Он продевает руки в рукава тёмно-синей сорочки и вновь поворачивается к своему большому напольному зеркалу с серебряными вензелями по углам, спокойно поясняя: — Но, как ты заметил, постоянный помощник мне нужен здесь, на месте, и сложилось так, что сейчас ты понимаешь меня больше всех и потому отлично подходишь на эту позицию. Поэтому я и выбрал тебя, — стреляет глазами через отражение. — Да и, кажется, ты хотел повышения. Воздух застревает в трахее, пока тонкие руки подёргивает от восторженного благоговения перед невероятным истинным Люцифером в его человеческом обличии. Послания к Коринфянам, к Ефесянам и то же Евангелие от Марка однозначно лгут в своих представлениях об идеальном мужчине, присваивая ему совершенно незначимые достоинства, забывая о стати, величии и уверенности, коими прошивает всё пространство вокруг них, успокаивая каждую дрожащую, потерянную душу, даруя свет, даруя цель и пример. — Хотел и хочу, — выпрямляется по стойке смирно Антон, выпячивая грудь колесом, всё ещё не отпуская свою папку из объятий. Он готов на всё, только бы стоять рядом с Отцом, идти с ним в ногу, обретая себя. — Я сделаю всё возможное, Отец, чтобы быть хорошим помощником. Изучу все правила всех таинств. — Чтобы изучить всё, нужен не один год здесь, ведь многие ритуалы совершаются по определённым случаям, которые тебе только предстоит постигнуть, — спокойно произносит Отец Арсений, застёгивая манжеты, — но в любом случае твоя заинтересованность похвальна, главное только не растерять запал. Антон молча кивает, гуляя вслед за Отцом взглядом по его большой просторной комнате, пока тот, окончательно принарядившись, занимает себя раскладыванием каких-то бумаг с письменного стола у окна по отделениям своего портфеля. Отец хмурится, кидает беглый взгляд на часы на запястье и снова — на своё отражение, после чего, подхватив портфель и пиджак, равняется с Антоном в дверях и кладёт руку на его плечо, завершая речь: — Я возлагаю на тебя большие надежды. Да только Антон отпускать Отца просто так не хочет совсем, кидая ему в спину: — И что, даже в подвал не бросите? — Только если сам попросишь, — оборачивается, вставая у края лестницы, не менее ехидно парируя: — Но боюсь, места не хватит. Там и без тебя народу на целую пустыню. И — вот оно. Тот подходящий по контексту момент, который Антон выискивал все эти полчаса сборов, теребя несчастную папку, что, теперь сжатая обеими руками, протянута вперёд: — Тогда вам однозначно пригодится мой подарок. Отец Арсений теряется, хмурится. Он поджимает губы и, повернувшись к юноше всем корпусом, отставляет под ноги портфель, принимая подарок. Он озадаченно отщёлкивает кнопку, тянет пальцами за край торчащей мультифоры, перекладывая вылезший документ поверх розового пластика: — Что это, Антон? — Это дарственная. На мою квартиру. Ну, чтобы неверных жён было где ещё хранить. Волнение путает язык, вынуждая говорить отрывисто, дышать чаще и глотать окончания, но мужчина прекрасно умеет читать и не нуждается в разъяснениях и комментариях. Но радостным он всё равно не выглядит. — Одевайся, поедешь со мной в город, я решу дела, а заодно мы с тобой поговорим обо всём подробнее. — Вы злитесь на меня? — глаза оленьи, растерянные, вынуждают Отца лишь склонить слегка голову к плечу, чтобы заставить сердце Антона зайтись в новом необъяснимом приступе. — Злость — это то чувство, что я испытываю лишь при виде врагов своих. При взгляде же на тебя меня донимают совсем иные демоны.

𐕣 𐕣 𐕣

— Что же сподвигло вас на такой серьёзный шаг? Желание выделиться? Получить должность Брата? — Вовсе нет. Я уже на тот момент был уверен, что я остаюсь с Отцом и окончательно покидаю город, потому квартира стала вкладом в развитие общины и церкви в целом, о чём мне ранее подсказывал Брат Павел. Более того так я смог возместить Отцу его траты на похороны моей мамы и хоть немного отблагодарить за всё. — Насколько нам известно, у гражданина Попова в личном владении значится ещё несколько квартир, а также дома, нежилые помещения и автомобили различной ценности. — Поскольку юридически отдать имущество церкви нельзя, всё отписывалось лично на Отца, а дальше он это или продавал, или использовал под нужды прихода. В личном владении фактически у него только дом, кирха и машина. — Какой марки? Номера? — А если я вам солгу? — У нас имеется список всех автомобилей Попова, и ваша ложь лишь затянет нашу проверку. — Чёрная «Шевроле Камаро», кажется, прошлого года выпуска. Номера «шесть-один-шесть АРС». — Хм. — Вас что-то забавляет? — Я ждал, что у столь продуманного лидера и номера будут «шесть-шесть-шесть». Ну, знаете, чтобы уж во всём соответствовать статусу Антихриста. — Так он ему и соответствует. — Значит, тут есть подвох? — Верно. Всё дело в том…

𐕣 𐕣 𐕣

— …В том, что так называемое число Антихриста — шестьсот шестьдесят шесть — составляется из суммы числовых значений букв еврейского алфавита, которыми записано некое слово — истинное имя Антихриста, — затягивает пояснение Отец, выкручивая кожаный руль до упора, пока рычащий Шевроле аккуратно скользит по рельефной насыпи подъездной дороги. Антон же не знает, куда себя деть, чтобы ненароком не испортить собой здоровенным красновато-коричневый кожаный салон дорогого автомобиля. У него глаза разбегаются с навигатора на экране приборной панели на жилистые руки на руле, потом на изящную чёрную оправу, бликующую от выползшего на короткий променад солнца, и до извилистой дороги, в которую упирается наполированная морда Камаро. Отец тем временем всецело сосредоточен на дороге, но говорить всё равно продолжает: — Многие современные богословы считают, что искомое число получается при сложении букв в словах «кесарь Нерон» в еврейском написании. — А как же списки Апокалипсиса, где числом Зверя названы именно три шестёрки? — удивляется в ответ Антон, упирая шокированный взгляд в небритую щёку мужчины. — Всё гораздо прозаичнее, Антон, — хмыкает. — Дело в том, что на латыни именительный падеж имени «Нерон» пишется как «Неро». Соответственно, по-древнееврейски это уменьшает общую сумму чисел до шестисот шестнадцати. Но если говорить человеческим языком, то при неоднократных переписях Откровений Иоанна Богослова люди просто допустили фатальную ошибку. — Получается, когда на землю действительно явится Антихрист, люди даже не поймут, что происходит? Хитрый взгляд вылетает прямо поверх дорогой оправы, и Отец Арсений по-лисьи ухмыляется: — Как видишь. — Вы серьёзно сейчас? — недоверчиво тянет Антон, по большому счёту уже морально готовый и к тому, что Отец сейчас ответит «нет» и вообще обернётся перед Антоном неистовым Зверем. — Вот поэтому — «дети Антихриста»? Отец лишь коротко кивает головой и с толикой снисхождения оглядывает прозревшего наконец юношу, что вытянувшись в лице подтягивает брови на самый лоб. Антон, конечно, парень неглупый, но отчего-то раньше, ровно до этой секунды, принимал название церкви Отца как должное, как нечто само собой разумеющееся, словно ему, Адаму, Ева впервые показала дронта и наказала того теперь именно так и величать, а он и не стал разбираться во всех подоплёках и мотивах к необычному имени птицы. — Антон, я назвал свою церковь именно так, потому что Антихрист — это «библейский лжец», который встаёт против Христа, призывает к отречению человека от Бога. Антихристы, если задуматься, есть и были во все эпохи; и в нашу, в нашей стране, сегодня, именно я объявил войну православным устоям. — А Апокалипсис тоже будет? — Только если у меня внезапно прорежутся рога и глас дракона, — усмехается Отец Арсений, поглядывая на по-утиному поджавшего губы Антона. В компании Отца он уже не так скован и даже позволяет себе возмущённо-недовольный вздох и закатывание глаз. Словно это не высший церковный деятель его новой религии, а просто один из самых лучших друзей. — Ну я же серьёзно, Отец. Отец Арсений вновь роняет усмешку и, наконец заглушив авто, откидывается на спинку своего кресла и вполоборота изучающе проходится цепким взглядом по юноше. А Антон совсем расслаблен: аккуратное вождение Отца, совсем уж тихая, умиротворяющая мелодия на радио — и он и не замечает, как Камаро останавливается на парковке у какого-то бизнес-центра. Юноша съезжает по сидению, раскидывает колени в стороны, уткнув их в торпеду, и, насупившись, всё ещё смотрит на хитрого мужчину. — Из всего набора библейских предсказаний могу тебе предложить только печать Антихриста, — он интригующе замолкает, но лишь на мгновение, чтобы под рваный вздох уложить широкую горячую ладонь на чёрную брючину и, скользнув по бедру вверх, вынудить Антона ещё шире развести ноги. Отец подаётся вперёд торсом, нависая над вжавшимся в кресло юношей, и щёлкает замком бардачка, вытягивая из него тёмно-бордовую папку. Когда он захлопывает ящик, отстраняется лишь на миллиметр, чтобы, уперевшись в подлокотник, нависнуть над самым лицом и низко прохрипеть: — Но, пока ты раздумываешь над этим, я воспользуюсь временем, чтобы решить свои вопросы с Братом Дмитрием. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

𐕣 𐕣 𐕣

Яркие лучи солнца, разрезая толстое лобовое стекло, слепят, вынуждая Антона елозить на месте в поисках хоть небольшого тенёчка, способного спасти чувствительные глаза. Юноша сползает практически на коврик, отклоняется к рулю, выпрямляется и крутит козырёк, но всё тщетно: автомобиль стоит мордой прямо в направлении чистого, ясного неба над набережной, засаженной лишь невысокими молодыми деревцами, неспособными прикрыть собой хотя бы тротуар. Он даже не может полноценно изучить всё внутреннее убранство машины, что уж говорить про попытки посмотреть в экран телефона: яркие рыжеватые пятна растекаются, застилают взгляд, стремясь слиться воедино, обретая форму по меньшей мере неопалимой купины, и Антону остаётся только ждать, когда же воздух в закрытой машине нагреется достаточно для того, чтобы этот самый куст наконец-то с ним заговорил. — Не успел заскучать, я надеюсь? — опускается в водительское кресло сатанист, как назло отправляя добивающий больную голову Антона блик с очков прямо юноше промеж глаз. Антон недовольно фыркает, пристраивая ладонь, сложенную лодочкой, ко лбу в попытке спрятаться от назойливого солнца и усиленно концентрирует взгляд на ямочках небритых щёк. — Нет, вы довольно быстро вернулись. — Это хорошо, — резюмирует Отец Арсений, совсем не акцентируя внимание на пыхтящем Антоне. Он ныряет рукой в карман куртки и, вытащив телефон, мимолётно хмурится, что-то высматривая на экране, но, видимо, из-за той же, погодной «проблемы» не может ничего разглядеть, потому и протягивает следом пальцы к своему козырьку и, в отличие от Антона, успешно вылавливает тень. — У меня на сегодня больше никаких дел не запланировано, поэтому я предлагаю нам немного прогуляться и перекусить в одном хорошем ресторане неподалёку, — добавив безапелляционное: — Я угощаю. И, не дожидаясь ответа, Отец вновь шустро выпрыгивает на улицу. Он огибает Шевроле спереди, возникая у пассажирской стороны, и, опережая Антона, открывает для него дверь, неожиданно для юноши ещё и протягивая ему ладонь. Подобная забота Антону чужда: не нежная дева ведь, да и не инвалид какой-то; но отказать мужчине он не может — мало ли причин в этом жесте. Быть может, боится за свою любимую, далеко не дешёвую машину, прекрасно зная о том, что Антон по своей натуре не знаком со словом «грация», а быть может, и без озвученных жалоб, как обычно, прознал по заплывшему от света взгляду и духоте в салоне о назойливой пульсации в кучерявой голове. — Может, лучше я вас? — уточняет Антон, выглядывая из машины и смущённо вкладывая чуть потную ладонь в руку Отца. Он подтягивается, встаёт на ноги и спешно отнимает свою руку, с беспокойством поглядывая на опускающуюся кисть Отца и ожидая, что тот брезгливо вытрет её о штанину, но ничего подобного не происходит. Мужчина вовсе не заостряет внимание на чужой физиологии, совершенно спокойно вытаскивая из брюк зажигалку. Он крутит её между пальцев и, не сводя глаз с Антона, коротко усмехается, продолжая диалог: — На сегодня мне от тебя подарков, пожалуй, хватит. Ты, кстати, до конца уверен в этом решении? Это ведь наверняка всё, что у тебя есть? Но Антон на это буквально задыхается возмущением: — Я же обязан вам всем, Отец! Я хочу, чтобы ваши учения знали по всей стране и даже миру! А ещё я хочу начать новую жизнь здесь, с вами. Всё, что у меня есть сейчас — это вы и ваши люди! Вы же стали мне семьёй! Мужчина кивает, принимая ответ, и блокирует автомобиль, делая шаг в сторону набережной, негласно приглашая прогуляться следом. — Может, оставишь хотя бы как память? — В этом нет необходимости, — уже менее экспрессивно, но всё ещё резко отрезает Антон. — Память хороша своей историей и событиями внутри меня, а не пустой холодной квартирой. Хочу думать о ней с теплотой, а не картинками лежащей без движений бледной мамы, что в итоге не сулят ничего, кроме панических атак. Я… — тяжело сглатывает, — хочу отпустить это. Рука Отца в привычном жесте поддержки опускается на острое плечо, действительно успокаивая Антона, но ровно до момента, пока мужчина не произносит: — Тогда давай посчитаем, что ты сделал вложение в последующую постройку собственного дома. Антон резко замирает, проглатывая вдох с внезапным осознанием: — Вы меня прогоняете? Но Отец Арсений вовремя выхватывает панику в чужом голосе, не даёт и шанса развиться мыслям «надоел», «мешает», «не нужен». Он оборачивается на застывшего юношу и по-доброму качает головой: — Нет. Просто никто не может быть уверен в том, что в какой-то момент Стас не выиграет нашу войну. Как бы я ни храбрился, я не могу игнорировать то, что на его стороне — огромный правительственный Кракен с влиятельными чиновниками в седле. Я же просто человек. Моя сила лишь в талантливых людях за спиной. — Вы не просто человек, Отец. Вы же… вы такую общину выстроили, такую церковь! Ведь если бы вы не были правы, к вам бы не тянулись с такой силой. Я вообще поражаюсь, что вы сделали всё в одиночку! — Ну как в одиночку, — кидает взгляд на струящуюся водную гладь, ласкающую днище небольшой белоснежной яхты в самом центре реки. Он скользит взглядом по противоположному берегу, небу, задумывается о чём-то своём, без особого интереса вновь следя за людьми, веселящимися на карме, и, потянув сигареты из кармана, наконец продолжает: — У меня было желание, идея, порыв доказать и открыть глаза. И были Братья, что за меня самого готовы были грызть глотки. Ты же знаешь, что мы вообще начинали с онлайн-лекций? — Да ладно. — Вот так, — разводит руками Отец, пока лёгкий прохладный ветерок беспечно треплет его отросшую вьющуюся чёлку, словно он не один из умнейших людей страны, а просто обычный мальчишка. Но ветерок в том нагло ошибается. — Потом я самолично полез на дебаты с одним уважаемым батюшкой, зарегистрировал ИП и снял бывшую студию танцев. Продвигал философию там, под видом курсов личностного роста, а когда людей стало приходить всё больше, я захотел настоящую церковь. Альтернативу помпезности РПЦ. — Значит, Братья с вами с самого начала? — Серёжа учился со мной в семинарии. Он научил меня задавать вопросы, а я научил его на эти вопросы отвечать. — А Павел? — с открытым интересом тянется к истории Отца и его церкви Антон, желая слушать, внимать, изучать. Будь его воля, он бы, наверное, говорил с мужчиной сутками, ведя записи на бумагу и диктофон, чтобы после переслушивать их и перечитывать. Чтобы ощущать себя неотъемлемой частью всей жизни Отца Арсения. — Паша изначально был лавеистом, пытался через монологи на ютубе продвигать идеологию, — поджимает губы Отец, выдыхая табачный дым носом, — но, несмотря на свои мысли и подачу, его не смотрели и не слушали. Серёжа, собственно, наткнулся на одну из его лекций и сказал, что нам нужно делать так же. А я не захотел создавать пародию, решил объединить силу. Связались, пообщались, поняли что да, мы должны идти по одной дороге. — И потом присоединились Дмитрий и Оксана? — Да. Дима пришёл к нам с проверкой, но так совпало, что на тот момент он переживал религиозный кризис личности, а мы помогли его преодолеть. У него открылось второе дыхание в жизни, в карьере. В благодарность он посодействовал в том, чтобы мы забрали нашу кирху, получили землю на официальном уровне. С Оксаной же меня познакомил случай. — Понимаю Дмитрия, — роняет себе под нос юноша, скашивая взгляд под ноги, — его ведь Отец нашёл в точно таком же состоянии. И мужчина не пропускает это мимо ушей, участливо уточняя: — Я надеюсь, тебе уже гораздо проще принимать реальность. — Сложно сказать, на самом деле, — жмёт плечами Антон. — Я сейчас переживаю какой-то новый этап этого принятия. У вас наверняка тоже это было: знаете, я беру все новые знания и ненароком накладываю их на воспоминания и на себя старого. — Думаешь о том, как же не замечал все эти очевидные сюжетные дыры? Антон кивает: — И гляжу на всё православие со стороны. Ну, на то, что это объективно чушь и ещё более очевидная секта. Почему именно она и как получилось, что это вообще узаконили, я совсем не понимаю. — Библия — это производная от глупости и для поощрения глупости. Ведь глупостью управлять куда проще. Вот и вся разгадка. Сколько бы раз Отец ни повторял это, сколько бы ни размышлял об этом сам Антон, — истина всё ещё ощущается им каким-то чужеродным имплантом, постоянно зудя в голове, в груди, приживаясь; хотя давно уже стало очевидно, что само по себе христианство является не чем иным, как атавизмом в жизни человечества. В жизни Антона — уж и подавно. — Я столько лет жил в этом, столько сил потратил, когда мог бы быть обычным парнем, — сокрушается юноша, опираясь спиной о холодный камень парапета рядом с Отцом, — с кучей друзей, первыми пьянками, сигаретами за гаражами. — У тебя не было такой молодости? — Антон в ответ грустно улыбается, отрицательно мотая головой. — Не думаю, что ты многое потерял из-за этого. Быть как все — не всегда хорошая модель поведения, ты ведь не знаешь, как могла бы сложиться твоя жизнь, пойди ты за гаражи вечером, проигнорировав беспокоящуюся о тебе мать. Да и никогда не поздно попробовать то, чего тебе хотелось когда-то ранее. Отец Арсений тянет из кармана сигареты, загибая большим пальцем бумажную, слегка замятую крышечку, и выставляет перед удивлённым юношей сияющий ряд манящих фильтров. Худые пальцы подрагивают под тяжестью смятения, пока неуверенно подносят ко рту первую в своей жизни сигарету, застывая и прижимаясь к сухим раскрытым губам. — Тяни в себя воздух, но старайся делать это неглубоко, поверхностно, словно дышишь сквозь зубы, — подсказывает Отец, щёлкая зажигалкой перед острым носом, пока Антон, скосив глаза, тычется кончиком сигареты в тёплое пламя. Никотин ложится на язык, непривычно осушая вмиг полость рта, а густой воздух вдруг встаёт поперёк горла. Кашель разрывает, пока мужчина хмыкает и поглаживает по трясущейся спине, успокаивая: — Нормально, не все с первого раза понимают технику. Но Антон сдаваться не намерен. Он хочет понять и постигнуть то, что именно так прочно держит большинство его окружения, самого Отца Арсения в табачной зависимости, хочет быть похожим на мужчину всем сердцем; и потому, лишь сморгнув подступившую от кашля слезинку со светлых ресниц, вновь припадает к сигарете, в этот раз делая полувдох больше, чтобы набрать дым в рот, после чего выдыхает. Взгляд приятно плывёт, и Антон наконец довольно улыбается, ловя столь же удовлетворённую ухмылку Отца, закуривающего собственную сигарету. Отец прижимается бедром к гранитному парапету набережной и, поворачивая голову в сторону Невы, произносит: — Не гаражи, конечно, но тоже ничего. Отец Арсений легко отклоняет голову, подавшись вперёд, и подносит к тонким губам сначала новую сигарету, а следом накрывает кулаком объятый пламенем кончик, скрывая жилистой ладонью от ветра свою зажигалку. Чёлка от порывов скользит по верхнему краю оправы, но на место возвращается, только когда мужчина, разобравшись с сигаретой, вплетает в неё растопыренные пальцы. Он выпрямляется и всё так же смотрит на раскинувшийся вокруг огромный прекрасный город, возвышаясь над ним статной чёрной фигурой. И Антон уверен на все сто процентов: Данте ошибся. Дьявол давно восстал изо льдов Адского дна. — Мне так даже больше нравится, — улыбается, касаясь фильтра сигареты в унисон движениям Отца, вдыхает и выпускает смог. Отец Арсений хмыкает себе под нос: — Не жалей о прошлом никогда и о том, что не сделал раньше. Сделаешь. Просто когда-то было не твоё время. — Я счастлив, что вы стали моим временем. И даже почти не жалею, что читал Библию и молитвы по воскресеньям, что драл глотку в дурацком церковном хоре, ведь не будь этого, я мог бы и не встретить вас. — Прям дурацком? — с хитринкой парирует мужчина, оборачиваясь. — Хористы всегда были самыми важными людьми, почти элитой, — показательный взмах ладони, — и так везде. Антон на это представление лишь кисло отфыркивается: — Не могу ничего сказать про элиту, поскольку общался в церкви только с одним парнем, и то недолго. Остальные дети были излишне воцерковленные, а со взрослыми дядьками мне и говорить было не о чем. Тем более что один из них был как раз таки отцом Игоря. — Продолжай, — спокойно кивает Отец Арсений, призывая Антона говорить дальше, без стеснения. — Мне интересно узнать о тебе и твоём прошлом, моё-то ты знаешь уже вдоль и поперёк. Антон смотрит с благодарностью, хоть и не считает, что его история может хоть на буковку потягаться с историями Отца в своих поучительно-витиеватых перипетиях, но неподдельный интерес мужчины не утаивается и даже льстит, подстёгивает поделиться. Кому ему ещё доверять свой мир, как не Отцу Арсению? — Это грустная история, на самом деле. Я, как и Игорь, пошёл в хор, чтобы у нас с мамой было что-то общее, только вот Игорь хотел быть ближе к отцу. Репетиции в семь, а то и в восемь вечера, люди после трудового дня бегут в храм, наплевав на свои семьи. Разве в этом суть религии? Жертвовать даже своими детьми, чтобы что? Чтобы Бог сам во всём разобрался в их семье? Так зачем тогда этот человек нужен своей семье, если Бог может и на футбольный матч за папашу сходить? — Люди замаливают грехи, кто как умеет, — понимающе поддерживает рассуждения Антона Отец. — Многим проще, как ты говоришь, драть глотку, даже не вникая в обиход церковного пения, закрываться в кабинетах для чтения Библии по воскресеньям, стирая кровь с рук об её страницы, читать молитвы за здравие и ум детей, эгоистично прикрывая свою душонку стишками, вместо того, чтобы действительно помочь ближнему и как минимум уделить время своим же родным, чтобы показать, как именно нужно жить. — Жаль, я не задумался об этом раньше, — вздыхает как-то обречённо, пока мужчина тянет пальцы к юношескому лицу и приподнимает его подбородок, вынуждая смотреть себе в глаза: — Ты был юн, Антон, мыслил другими категориями. Но ты ведь ушёл из хора, потому что что-то случилось с твоим другом? Антон даже не дёргается и не удивляется: догадка Отца проста и логична, наверняка напрашивалась сама. И потому он не юлит: — Да. До этого меня изводила матушка, что руководила хором. Она прям жёстко гоняла всех детей за любой промах или непонимание партитур, даже если лажали не дети, а взрослые. — Обижала тебя? — Только словами, что я должен петь для Бога, а не для себя, типа… отдачи она во мне не видит и что-то такое. — А маме ты говорил про это? — Нет конечно, — хмурится. — Она так гордилась, что я представляю нашу церковь, и я не мог её разочаровать. Плюс ко всему я ведь мужчина, я не должен ныть по любому поводу. Но, когда Игоря не стало, я сказал ей, что мне тяжело петь без него и я хочу взять перерыв. Обещал ей вернуться, как только поступлю в институт, но навалилось слишком много всего другого, из-за чего и сама мама даже не задавала мне лишние вопросы. Лишь иногда на ночь просила для неё что-нибудь спеть. В груди тоска лёгким прибоем подносит воспоминания, но нырять в них Антон не хочет. Прохладные пальцы Отца медленно ползут от подбородка по линии челюсти на шею, и горячая ладонь накрывает её сбоку, опуская большой палец на алеющую щёку. — Ты прекрасный сын, Антон, — склоняется к лицу юноши сатанист, выхватывая благодарный взгляд. — Спасибо, Отец. И, несмотря на всю тему их разговора, Антон вообще не думает про похвалу мужчины в ключе своей семьи. Он хочет слышать эти слова не как Антон Шастун, а как его Антон, его послушник, ученик, Сын великого Отца Арсения. — Может, ты замёрз? Хочешь уже пойти покушать? — сквозь дымку сознания пробивается тихий бас; но ни он, ни сам Отец, очевидно, не планируют двигаться с места, несмотря на прибрежную прохладу, оседающую на кончиках ушей и носа. — Я хочу, но не кушать, — в тон реагирует Антон, с уверенностью глядя в синие глаза напротив. — Хочу печать Антихриста, Отец. Вы обещали. Уточнять что-то ещё Отец не планирует. Он убирает ладонь с раскалённой кожи, но лишь на миг, чтобы лёгким движением снять с переносицы свои очки и, сложив, пропихнуть их в карман, не задумываясь о царапинах, что могут оставить на стёклах ключи, покоящиеся всё в том же кармане. Пуская волны рябящей дрожи по нежной коже, уже двумя руками мужчина тянет голову Антона ближе и, подтянувшись к самому лбу, оставляет на нём лёгкий теплящийся поцелуй. Пульсация в висках пропадает как по щелчку, заменяя собой азарт, восторг и какую-то неизведанную новую идею, с которой юноша на удивление самому себе в ответ тянет руку к плутоватому лицу. — Чертёнок, — горячо прилетает в приоткрытые губы, и сладкий прокуренный воздух оседает на нёбе. Губы Антона влажные, пухлые, разом прихватывают потрескавшиеся Отца Арсения, пропуская чужой острый язык, лижущий со зверской жадностью. Ресницы подрагивают в такт колотящемуся в груди сердцу, пока широкие крепкие ладони — уже на пояснице — тянут к себе ещё ближе. Антон целует напористо, не отстаёт от искусного мужчины, рвано дышит ему в рот и каждой клеточкой тела ощущает всю взаимность вспыхнувшей в нём страсти. А Данте ошибся. Повелитель Коцита, треликий Люцифер есть: Бог-Святой Дух — могущество; Бог-Сын — мудрость; Бог-Отец — любовь.