дети Антихриста

от Луки 8:25 «Тогда Он сказал им: где вера ваша? Они же в страхе и удивлении говорили друг другу: кто же это, что и ветрам повелевает и воде, и повинуются Ему?»

— Хотелось бы больше узнать о конфликте между гражданином Поповым и митрополией. Вы упомянули ранее о дебатах с епископом. Можете подробнее рассказать об этом? — Что ж… Это очень занимательное событие. — Вы сказали, что Попов довольно часто принимал участие в подобных мероприятиях, так? — Верно. — Но инициатором всегда выступала митрополия? — Ага. И как я рассказывал, это нормальная практика для них, но тем не менее не имеет никакого смысла. — Почему? — Давайте я расскажу вам про своё первое знакомство с явлением дебатов, и вы сами поймёте почему, тем более что Отец получил приглашение на эту беседу, как только мы вернулись домой с нашей прогулки. — Какова была его реакция? Как выглядело приглашение? — Обычное письменное уведомление с датой и местом проведения, ничего сверхъестественного. Дословно не вспомню, но точно была фраза про «дружественный диалог», из-за которой Отец смеялся практически весь вечер. — Что его насмешило? — То, что в предыдущие разы не было ничего подобного, и он не выносил из них ничего, кроме требований о покаянии и необходимости прохождения лечения в реабилитационном центре жертв деструктивных религиозных сект. — Если он не видел смысла в дебатах, почему соглашался на них присутствовать? — Первое время, как он говорил, он ходил отстаивать свою церковь и свою философию, но после первых трёх встреч понял, что это просто шоу. Для него, уже при мне, эти дебаты были лишним поводом унизить епископию и привлечь к себе и своей философии больше внимания со стороны общественности. — Как проходила подготовка к дебатам? Он писал речь? Обращался к кому-то за помощью? — Нет, ничего подобного. Он просто вёл обычную размеренную жизнь своих будней. К чему написание речей для диалога, это ведь не лекция? Предугадать выпады епископа он не мог, а всё, что он раньше готовил к своим прошлым дебатам, никогда не использовал. Это были бы очередные записи в стол и зря потраченное время. — Хорошо. Тогда расскажите своё собственное видение, впечатления, как и где происходили дебаты. — Проще найти ссылку на видеозапись в интернете. — Непременно поищу, но я здесь, чтобы понять всю, скажем так, вашу кухню изнутри; как вообще рождалась импровизация его выступлений. — Пфф… — Почему вы улыбаетесь? — Импровизация начинается с поцелуя…

𐕣 𐕣 𐕣

— Импровизация начинается с поцелуя, — жаркий шёпот Отца Арсения бурлящим цунами мурашек сносит все малейшие намёки на здравомыслие на своём пути, скользя по шее вниз, к дрожащей на вдохах груди. Музыкальные пальцы Антона путают чёрные смоляные волосы на затылке, пока их хозяин вместе с влажным поцелуем отпечатывает на чужих губах жалобное: — Отец, здесь же люди… — но самому до них нет никакого дела. Антон откровенно дорвался. С момента первого поцелуя прошло чуть больше недели, и всё это время вопрос произошедшего или какого-то нового статуса его взаимоотношений с Отцом не оговаривался ни одним из них, но касаний, двусмысленных взглядов и слов стало так много, что почувствовать вкус мужских губ вновь хотелось до умопомрачения, но Отец отчего-то медлил. Что было тому виной — Антон не знает; быть может, Отец сомневался в своих действиях и приглядывался, а может, ждал каких-то решений от самого Антона или давал ему время на осмысление. Хотя оно, кажется, и вовсе не требовалось. Мысли, что происходящее аморально, противно или греховно, не было и в зачатке: Антон чувствовал лишь подъём сил и тёплые искры расползающегося нежного электричества в солнечном сплетении, стоило только мужчине появиться в поле зрения, чего с Антоном, по правде говоря, не происходило ещё никогда. Один человек центрировал всё существо юноши на себе, пробудив в нём забытое, затёртое, припорошенное слезами и горечью, такое удивительное первозданное и простое желание жить. — Ты приносишь мне удачу, я не могу этим не пользоваться, — жмёт к себе ближе, игнорируя впивающийся в подреберье подлокотник своего автомобиля, и сжимает грубые пальцы на остром колене, утягивая его на себя, вынуждая шире развести и без того раскинутые длинные ноги. — Ведь каждому Дьяволу — свой ЛаВей. Отец сминает губы, сминает тонкие наглаженные брюки и, кажется, совсем перестаёт следить за обстановкой за пределами Шевроле, когда водительская дверь совершенно беспардонно распахивается, являя поплывшему взгляду Антона ни разу не удивлённого сим действом Брата Павла. Тот даже и бровью не ведёт, но с явной хитринкой во взгляде с секунду ещё наблюдает за вжавшимся в кресло Антоном, судорожно вытирающим рот рукавом чёрной рубашки. — Люци, пора, — лениво переводит взгляд на недовольного Отца, провозглашая: — Клоуны на арене. Отец Арсений коротко кивает и, бегло взглянув в своё отражение в зеркальце под козырьком, вылезает из машины на улицу. Он расправляет полы своей чёрной мантии, разглаживает сбитую под ней ткань чёрной футболки и, дождавшись, когда всё ещё запыхавшийся Антон поравняется с ними, ставит машину на сигнализацию. Гам, висящий ровно над высоким каменным забором белой церквушки, волнительными отзвуками паники путает ноги Антона, но вовремя среагировавший Брат Павел ловит юношу за локоть, обрывая на корню внезапно всплывшее в подсознании механическое желание перекреститься на подходе к территории храма, просовывая кисть дальше, чтобы в итоге немного фамильярно взять того под дёрнувшуюся было руку. Брат контролирует Антона, останавливает, не даёт догнать Отца, оставаясь на три шага позади него, при этом крепко сжимает губы и внимательно смотрит ровно перед собой. Отец шагает твёрдо, неторопливо, выпрямляясь в и без того вечно идеально ровной спине и, кажется, вздёргивая вверх подбородок. — Вы не сказали мне, какие у меня задачи? Что делать? — сбивчиво шепчет Антон, наклоняясь к Брату, когда у ворот появляются уже знакомые ему послушники Преосвященнейшего Владыки, гостеприимно здороваясь и показывая мужчине, куда ему следует пройти. То, что Антон едет на дебаты вместе с Отцом, он знал ещё в день получения приглашения, но на каждую попытку что-либо уточнить детальнее получал безоговорочное «разберёмся». С чем, правда, и как именно разбираться, Антон, уже будучи на пороге гущи всех событий, всё ещё откровенно не понимает ничего. — Старайся не встревать в лишние споры, держи в голове мысль, что это больные фанатики, на которых проще поставить крест, чем пытаться вразумить, — в тон отвечает Брат Павел. — Кто имеет уши слышать, да слышит, а Люци, как никто, знает, что делает. Антон соглашается как-то невнятно: от обилия христиан во внутреннем дворике, решивших почтить дебаты своим визитом, язык и вовсе перестаёт слушаться. А люди, подобно муравьям у падали, действительно везде: стоят на ступенях, у деревянной церковной лавки, окружают и стол переговоров, что отдельно вызывает у Антона откровенный шок. Отец, конечно, упоминал и публичность, и что проводится собрание во дворе, ибо сатанистам не место в доме Господнем; но откровенно позорный деревянный стол с облупившейся белой краской и такие же уродливые худые скамьи рождают мало того что неприязнь и страх порчи дорогих брюк, так ещё и мысль о совершенном неуважении к приглашённым оппонентам. Ведь со стороны церкви, очевидно, для самого Преосвященства уготован практически золотой трон — широкий массивный стул, обитый, по всей видимости, бархатом. — Сегодня прям аншлаг, давно такого не видел, — вторит удивлению Антона сатанист под боком, тихо присвистнув. — Может, и нам нужно было больше людей? Может, позвонить Брату Сергею? — Зачем? Люци хватит и нашей поддержки, — ровно отвечает Брат Павел, всё ещё удерживая юношу подле себя, хотя тот не имеет никакого желания путаться у Отца под ногами, особенно когда тот оценивает обстановку во дворе, одним своим видом вынуждая людей затихнуть и начать креститься да перешёптываться. — Мы только на первые дебаты большим составом приезжали, но со временем в большой делегации перестали видеть смысл, и чаще мы посещали вот это шапито вдвоём. Ну или я с ним, или Серёга. Честно говоря, я ведь даже удивился, когда он сказал, что сегодня ещё и ты поедешь: брать на такое мероприятие новеньких никогда даже речи не было. — Почему? Антон, если честно, прекрасно знает ответ — ведь его роль в принципе в их церкви не до конца определена им же самим. Да, ученик, да, приближённый, но ведь даже не обращённый, не посвящённый. Удивительно, как ему вообще всё на свете позволяется сатанистами, Отцом Арсением, с учётом, что среди всех них он мнит себя настоящей белой вороной. — Узнаешь, — отрезает тем временем Брат Павел голову у Лернейской гидры, рождая в Антоне ещё больше вопросов. — Вы против моего присутствия? — Наоборот, — качает головой с искренним недовольством возникшего у Антона предположения. — Ты мне нравишься, пацан, и я рад, что у моего друга наконец-то появился личный талисман. И прекрати уже выкать, я тут на добрую дружбу претендую, а ты всё «вы» да «вы». Если бы не общий нервоз ситуации, Антон бы наверняка озарился довольной улыбкой. — Я тоже хочу быть твоим другом, — восторженно вытягивается в лице Антон, пока Брат Павел игриво подмигивает: — Целоваться не будем, а то Люци меня на костре сожжёт. — А меня Марина. Брат на это прыскает и растягивает широкую улыбку: — Боишься мою дочь больше жены? — Не я один, если честно. Однако последние слова Антона уже, кажется, и не доходят до Брата: его взгляд, как и головы всех рабов божьих, вмиг устремляются к открывшейся двери церкви, являя на свет Владыку Стахия и сопровождающего его обычного батюшку. Батюшка тощий, невысокий, затянут в простую чёрную рясу, а седые волосы прибиты привычной невычурной скуфьёй, тогда как сам епископ тащит по ступеням следом за собой длинную особую архиерейскую мантию, ярко фиолетовую с рассыпанными по ней золотыми скрижалями. Антон про себя даже прыскает с помпезности Владыки: крёстный ход в собственном дворе ради одного нечестивого, конечно, удивительная затея. Он ступает к столу, к своему «трону» и усаживается тяжело, не без помощи батюшки, расправляя белую наметку с камилавки, ниспадающую прямо на плечи. И если раньше подобный вид мог заставить юношу трепетать, как и прочих собравшихся, что, потупив взгляд, сгибаются в низких поклонах, то теперь он безропотно держит лицо, устремляя взгляд прямо на священнослужителя и не думая отступать. — Я, Владыко Стахий, и мой помощник, Отец Андрей, рады приветствовать всех небезразличных на нашей сегодняшней встрече с главой церкви, названной «дети Антихриста», величающим себя «Отец Арсений». Арсений, сын мой, прошу тебя, присаживайся. Антона коробит не меньше, чем искривлённого в гримасе отвращения Брата Павла рядом: как же быстро Иуду разжаловали из статуса «предателя рода людского» до целого «сына» на виду у верных подданных. Отец, в свою очередь, совершенно спокойно принимает предложение и, перекинув ногу через скамью, откидывает мантию, усаживаясь за стол. Он роняет спокойную улыбку в знак приветствия, укладывает локти на стол и, оперевшись на них, сцепляет пальцы в замок, после чего подкидывает брови, всем своим видом безмолвно задавая самый главный свой вопрос: «Ну и?». — Для многих присутствующих здесь может быть не до конца ясна цель нашей встречи, прошу же вас, Ваше Преосвященство, донесите до своего верного прихода, кто я такой. — Что же, ты прав, — поджимает губы епископ, больше не пытаясь выглядеть дружелюбно. — Сий муж, или Отец Арсений для своих последователей, величает себя Антихристом, с чем я категорически не согласен. Мы сегодня здесь для того, чтобы выслушать Арсения и понять его мотивы. — И вразумить, — заканчивает Отец с ленцой в голосе. — Договаривайте, Владыко. Не первый раз ведь общаемся, мотивы мои вам ясны уже достаточно давно. — Может, тогда у тебя есть желание глаголить первым? — Считаю плохим тоном раскрывать рот вперёд добрых хозяев. Я всё же гость. Эта непоколебимая дерзость отзвуком восторга отдаёт в груди юноши на каждом вдохе пойманного слова. Он зачарован бесстрашием мужчины, его абсолютной уверенностью в себе и, кажется, на мгновение концентрируется на этих чувствах так сильно, что не видит уже ничего вокруг, только его широкую спину, заслоняющую их с Братом Павлом от осуждающих глаз. — Тогда давайте начнём с самого определения Антихриста, — тем временем переходит к сути архиерей, открывая перед собой небольшую книжечку. — В главе тринадцатой Откровений Иоанна Богослова сказано: «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные. И дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть. И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон. Он действует перед ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю… и творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми». Если же ты утверждаешь, что ты — есть воплощение Антихриста, то где же рога твои? Ты не явился в свет из земли, у тебя прекрасные земные родители, так зачем же порочить честь многоуважаемого Отца Сергия, твоего отца? — Повторяетесь в вопросах, Владыко, — клонит чернявую голову к плечу, не меняя тона. — Но если уж вы не запомнили мой ответ с прошлых встреч, то повторюсь так же, что я никогда и не мнил себя библейским Антихристом. Любой человек или любое учение, подменяющие истинное Евангелие или план Спасения и выступающие, открыто или тайно, против Христа, — есть Антихрист. Но если уж мы цепляемся за пророчества упомянутого ранее Иоанна Богослова, то вы можете вспомнить, что он описывал Антихриста как лжеца, а Великим Антихристом именовал Люцифера. У него же, как мы знаем, много помощников, как среди духовных существ, так и среди смертных людей, и таких личностей мы можем увидеть во все времена. Например, Шерем отрицал Христа и многих вводил в заблуждение, Нехор учил ложным учениям и плёл интриги внутри духовенства; и всех их простой люд звал Антихристами. И вот, на нашем веку Антихрист — я. — Ты говоришь о том, что я неправильно толкую пророчество? Прихожане молчат, с затаённым дыханием ждут как минимум распятия неугодного наглого сатаниста, ступившего на их священную землю и посмевшего возразить, но не лезут; хотя Антон каждой своей частью тела ощущает густеющий в воздухе совместно со свинцом в небе чужой праведный гнев. — Я говорю о том, что не являюсь никаким пророчеством, да и не верю я в него. Вся концепция моей церкви стоит на критическом подходе к трактованию Библии, дабы указать огрехи повествования и несоответствия между требуемыми от мирян паттернами поведения и тем, как ведут себя праведники из притч. Я призываю людей открыть глаза, увидеть то, что, пока ты сам самостоятельно не возьмёшься за свою жизнь, не осознаешь себя человеком, никакие битые молитвы, никакие пожертвования и индульгенции не избавят от греха, поскольку ваши же, дорогой Владыко, учения извращают даже суть описанного в Библии понятия «грех». — Как же я могу извратить знания о грехе? — Что значит «битые молитвы»? — возмущённо, практически вскрикивает стоящий по правую руку от Владыки Стахия Отец Андрей, в унисон растягивающемуся недовольству публики. Люди хмурятся, шепчутся и, кажется, даже наступают ближе, но Брат держит на одном месте, безмолвно поясняя: «Мы выше этого». — Евангелии написаны по-гречески, а Иисус с апостолами разговаривал на арамейском языке, и от тех времён нам досталась только одна молитва «Отче наш», что была написана тоже на арамейском, но дошла до нас на греческом, — как первоклашкам раскладывает Отец столь очевидный факт. — Что насчёт погрешности перевода? Если мы обратимся к исходному арамейскому варианту и переведём его на русский, то мы не получим общепринятого «Отче наш, Иже еси на небесех! Да светится имя Твое, да приидет Царствие Твое», мы получим «О сила Животворящая Всеобъемлющая». — Да как ты смеешь! — разносится возмущённый крик из шипящей проклятиями толпы вокруг. — А по поводу греха: нет никаких ярлыков у вашего Бога о грешности, только человек в состоянии определить это и отмолить его у самого же себя, ведь Ева стала грешной не потому, что съела плод с древа познания, а потому, что лично ощутила за это свою вину. — И это, по-твоему, повод поклоняться Сатане? — вздёргивает брови епископ, с явной гримасой отвращения разглядывая мужчину перед собой, словно тот вовсе не человек, а куча смердящей зловонной гнили, налипшей на его белоснежный архиерейский клобук. — Это повод как минимум задуматься о том, что уважаемая Русская Православная Церковь зашла в герменевтический тупик, — уже грубее звучит Отец Арсений, видимо замечая изменения в настроении своего оппонента. — Вы врёте сами себе, врёте своим последователям абсолютно в каждом вопросе, и, чтобы не быть голословным, приведу простейший пример. Сначала Иерусалим и наша митрополия в полный голос заявляют, что интернет и все технологические достижения — это от лукавого, а теперь у нас есть отдельные богословские телеканалы, каждая церковь имеет свой сайт, а сами попы ведут лекции в режиме он-лайн. Да что там лекции, даже огласительные беседы можно пройти через интернет. И пока православие, хромая, бежит за прогрессивным обществом, переобувая на ходу ботинки мнений, только бы люди не успевали задуматься о том, кто же они есть на самом деле, я считаю человека высшим существом, принимая с радостным сердцем все его изобретения. — Ирод проклятый! — басит кто-то из толпы, перебиваемый острыми: — Да чтоб ты сдох! — Ты будешь гореть в Аду! А белая церковь под покровом гуляющих туч сереет, жалобно позвякивая колокольными тросами, натягивая висельные петельки на шеях всех этих патетических жертв христианской пропаганды, совсем не осознающих, что их крестики с распятиями — маленькие электрические стульчики, газовые камерки, не способные защитить их даже от самих себя. — А вы что, не будете? — не выдерживает Антон, поочерёдно гневно глядя в глаза изрыгающим проклятья людям. — Вы оскорбляете человека, что ни разу не перешёл на личности, который делится своей позицией, услышать которую вы и пришли, но только за то, что у него, у нас совершенно иное мнение, вы желаете ему смерти? Этому вас учит Бог? Да кто вам сказал, что за лицемерие и тупость сами вы попадёте в Рай? — Антон, не стоит, — тихо одёргивает Брат, но Антона уже не остановить. Он выворачивается, и с бешеным: «Не стоит?!» — выдёргивает руку. Он уверенно шагает ближе к столу переговоров и, становясь ровно за спиной своего Отца, обращается уже напрямую: — Вы, Преосвященнейший, устроили весь этот балаган для чего? Чтобы мы осознали свою неправоту? Так вот, знайте, я из глубоко религиозной семьи попал в церковь детей Антихриста, потому что этот человек перед вами спас мне жизнь, когда ваша церковь и ваш Бог отняли у меня всё, отняли у меня мать. Я нахожусь при Отце Арсении месяц, я не давал ещё никаких клятв Сатане, поскольку даже сами сатанисты до последнего ждут от меня окончательный выбор, который и не думало давать мне православие. И вот, после всего, что я вижу сейчас, после всех ваших попыток самым мерзким образом высмеять Отца, я осознаю только то, что, как только мы вернёмся домой, я буду требовать у своих товарищей, требовать у Отца Арсения посвятить меня в сатанисты. Я лучше буду честен с самим собой, буду помогать людям познавать мир, чем буду стоять в одном ряду с такими, как все вы! — Покайся, дурак, пока не поздно! Но этого Антон уже не слышит. У него ярость бурлит в крепко сжатых кулаках, а огонь плещется под самым кадыком, требуя стать тем самым драконом, которого так жаждут увидеть верующие. Если Отец и есть истинный Люцифер, то Антон с радостью станет одной из его голов. — Я так понимаю, что ваша миссия вновь провалилась? — усмехается Отец Арсений, кажется вовсе не раздосадованный вольностью юноши. Он шлёпает ладонями по поверхности стола и, оперевшись на них, поднимается на ноги, нависая: — Я, безусловно, был бы рад пообщаться с вами больше, но, увы, давно утратил к этому интерес. Я не изменю свои учения и взгляды, я не вернусь в сан и вообще к вашей вере. А уменьшение вашего прихода далеко не моя вина, а вина в вас самих; мой Антон — тому прямое подтверждение. Вы хотели шоу, я для вас его устроил, народного суда у вас не получится, поскольку я вижу даже по глазам уважаемого Отца Андрея, как и многих здесь, что людям хочется вновь обратиться к Священному Писанию за подтверждением моих же слов. Все, кому захочется подробнее ознакомиться с моим учением, — милости прошу, только теперь уже в моём доме. Владыко, на следующие дебаты я, пожалуй, более не пожалую, поскольку ваш истинный интерес далёк от этих открытых диалогов и всё это — просто пустая трата и моего, и вашего времени. Однако, не прощаюсь. Ставшая уже совсем родной тёплая ладонь ложится на поясницу и тянет развернуться, чтобы проследовать на выход из опостылевшего проклятого места, до которого, Антон убежден, самому Богу уже давно нет никакого дела.

𐕣 𐕣 𐕣

Девичий заливистый хохот окутывает всё поле возле общины, облюбленное детворой для футбола и игр, кружась вокруг ярких сполохов высокого костра в самом центре большого весёлого хоровода. И так тепло. Вся усталость, все закрученные глубоко в душе пережитые за день злость, тревога и триумф Отцовского выступления сгорают, взлетая мелким ворохом искр в иссиня-чёрное небо, застывая меж звёзд где-то там, в равнодушной вселенной, определённо рождая новую галактику; пока тонкая подошва кед топчет сочную траву след в след за босыми ножками, туфлями и ботинками членов его новой семьи. Антон дома. Он сжимает крепко ладонь Дарьи и Ляйсан, жены Брата Павла, и поёт в полный голос самые обычные попсовые песни в унисон веселящейся после тяжёлой трудовой недели общины. Чуть поодаль, на сваленных брёвнах, пьют пиво Братья с мужиками, пока женщины хозяйственно накрывают на принесённый из лекционной длинный фуршетный стол, подготавливая его к шашлыкам, шкворчащим на мангале Ильи. Пряный запах мяса долетает до хоровода с трудом, но голодный Антон и без него предвкушает вкусный ужин, ведь поесть за день он толком так и не сумел, несмотря на попытки Отца и Брата впихнуть в его возмущающийся рот хоть что-то, кроме чая в кафе по дороге в общину. И, даже остыв, переварив немного прошедшую встречу, выдохнуть получается, только когда забежавшая в дом Отца Арсения Анастасия без лишних реверансов хватает Антона за руку и уводит прямо из-под носа усмехающегося мужчины, крикнув ему что-то про «мальчику тоже надо отдыхать». Подобных общих празднеств Антон в общине ещё ни разу не наблюдал, но, как сказали девочки, сегодня сама погода благоволит стать ближе к природе. Потому, водрузив на кучерявую голову юноши массивный венок из полевых цветов и не объяснив ровным счётом ничего, ему вручают сначала маленькую рюмку с какой-то безумно вкусной настойкой, а затем втягивают в самый эпицентр веселья. Щёки горят, дыхание сбивается, но выбыть Антон не решается, наслаждаясь забытым чувством абсолютного счастья, обуявшим, кажется, каждую клеточку его тела. И хоровод внезапно замедляется. Окутанный мрачной вуалью царящей безветренной ночи, на поле ступает сам Люцифер. Его босые ноги медленно давят прохладную сочную траву, цепляя чёрную ткань свободных брюк, подпоясанных обычной верёвкой. Голый торс маняще светится под желтушно-красным светом костра, как и большие козлиные стеклянные глаза. Голова — мохнатая, с массивными рогами, удерживающими целый небосвод, — неподвижна; и только по знакомым очертаниям рук и блеклого шрама внизу живота Антон понимает, что перед ним Отец Арсений. Он с замиранием души следует взглядом за каждым взмахом руки, за каждым подъёмом чужой грудной клетки и благоговеет перед почтившим их праздник Бафометом. Отец останавливается перед костром и, вскинув руки к небу, громогласно произносит: — Отче Наш в Аду царящий! Сей ночью мы берём должное и не ступаем по путям боли! Введи нас во искушение и освободи от ложной жалости, ибо сие есть Царствие Твое, и власть и слава навек! — Пусть разум правит землёю! — подхватывают Братья, возникшие за хороводом, но не стремящиеся войти в круг, пока община кричит: — Славься Отче! — Да будет так, — объявляет Отец Арсений, и хоровод вновь возобновляет свой бег. Мужчина нараспев читает короткую молитву костру и, поставив точку громогласным «Аве Сатана!», покидает танцующих. И Антону до праздника уже нет никакого дела. Он разрывает ладони и бежит следом, повинуясь порыву всеобъемлющего возбуждения в груди, настигая Отца раньше, чем тот успевает добраться до своих Братьев и снять наверняка не самую лёгкую голову козла со своей. Он устрашает, одним видом пускает дрожь по худым коленям и заставляет и без того громко стучащее сердце забиться всполошенной птицей чаще, острее. И даже когда бутафорская мохнатая морда заменяется привычным Антону ликом прекрасного мужчины, еле ощутимые разряды продолжают ломать пальцы. — Посвятите меня! — Что? — Сейчас. Я хочу быть вашим, хочу быть единым с этими людьми, прошу, Отец. — Ты уверен? — в голубых глазах яркий отпечаток смятения наслаивается на еле заметный триумф, но Антон непоколебим: — Я не был голословен на дебатах. — Вера в сатанизм не нуждается в формализации посвящением для того, чтобы его магия начала работать. Нашу веру достаточно выразить вслух. — Отец, — уже не просит — требует. Отец Арсений перехватывает козлиную голову за рог левой рукой и тянет правую к юношескому лицу, поправляя прилипшую ко лбу кучеряшку. Он медленно опускает руку на скулу, любовно оглаживая нежную кожу, пока сам Антон, замерев, скашивает взгляд на манящие губы. Только Отец вовсе не планирует целовать Антона, тихо командуя: — Белую рясу ты найдёшь в моём шкафу. Через двадцать минут ты должен войти в церковь, облачённый только в неё. Запомнил? Только ряса. Ни обуви, ни белья. — Хоть голый, — бойко отвечает Антон, пока хитрая лисья улыбка становится ближе, и пылающий шёпот опускается на ушную раковину: — Такое — только для меня, не для Дьявола.

𐕣 𐕣 𐕣

Тонкая ткань длинной рясы оглаживает голые икры ног, когда юноша отставляет свои кеды на пороге молчаливой кирхи и выпрямляется. Он смотрит на двери в церковь с лёгким волнением, поджимающим пальцы не только на руках. Антон выдыхает. Решающий шаг опускается на ступени медленно и неуверенно, вопреки осмысленному желанию, парящему в груди. Антон оставляет за спиной прошлое, лопающееся, как тонкая скорлупа вокруг заспанного птенца, отпускающая юношу в настоящую взрослую жизнь. И он готов. Шаги крепнут с каждой ступенью, и дверь отворяется не так тяжело, как обычно, а Бог не тянет за руку назад с просьбой одуматься, как и Моисей не разводит воды Невы, зовя пройти за собой к истинно праведной жизни. Всё, что есть у Антона, — возвышающийся на алтарной ожидающий его мужчина. Чёрные церковные свечи в высоком кандиле освещают рядом стоящий высокий круглый столик с какими-то ритуальными принадлежностями и трон самого Отца. Отец Арсений в неизменно чёрной рясе стоит перед большой чугунной жаровней и, завидев Антона у нефа, чиркает спичкой, дабы следующим своим движением разжать пальцы и уронить её, поджигая сбитые в ком травы. Пламя взмывается, окидывая ярким хищным светом всё пространство алтарной, пока Антон застывает в неописуемом предвкушении. Стопы горят, и неясно — от обжигающе ледяного гранита или от восторженной предрешённости судьбы, отбрасывающей устрашающую высокую тень на самого Бафомета за спиной. Отец Арсений шагает к столику, открывает уже знакомую Антону Сатанинскую Библию и бегло зачитывает Первый Енохианский ключ, хотя самому Антону кажется, что время, наоборот, замедляется. Бархатный голос разливается под апсидой, проникает в каждую малюсенькую щель и обнимает подрагивающую душу, успокаивая, даря долгожданное ощущение безусловной правильности происходящего. Антон — на своём месте со своими людьми. И как только Отец откладывает Библию, он протягивает Антону руку, подзывая к себе, приглашая занять место подле. Он терпеливо дожидается, когда слова дойдут до адресата, когда Антон, вздрогнув, наконец переступит с ноги на ногу и неуверенно поравняется с сатанистом. И только после этого Отец Арсений берёт в руки следующую — на этот раз рукописную им же самим — книгу, зачитывая уже с её страниц: — В царственном свете неосквернённой мудрости пробудись и войди в Леса Аркадии, где вся застарелая ложь, что пристала к тебе, да будет отделена, словно мёртвая кора от ствола твоего, где твоё бесполезное ханжество, известное и непознанное да не объемлет твой разум и твоё тело. Сбрось с себя белую рясу лжи и предстань пред твоим Принцем в том же облачении, в каком ты вошёл в сей мир, без покровов и без стыда. И можешь снова сделать первый вдох свой, в то время как ночные ветры свежеют, прилетая с дальних просторов Белиала. Антону пояснения не требуются вовсе, он понимает всё интуитивно, так, словно это всё — далеко не первое его посвящение; посему послушно расстёгивает рясу и опускает руки, отпуская на пол лёгкую струящуюся ткань, и предстаёт перед Отцом нагим, ловя его жадный заинтересованный взгляд. И, будь они хотя бы немного в другой ситуации, Антон наверняка смог бы ответить мужчине тем же; но тело покрыто крупной гусиной кожей, губы пересохли и вовсе, — оттого Антон не в состоянии сейчас даже попытаться осознать свою привлекательность сполна. Но тем не менее юноша, не прерывая зрительный контакт, медленно опускается на трон Отца, садясь ровно, уверенно, словно Соломон, ожидающий свою коронацию. Мужчина же тянет из кандила свечу и опускается перед Антоном на одно колено, аккуратно приподнимая изящные ноги, взяв обе ступни под пятки. Он наверняка ловит каждый вздрог, каждый импульс робости, так просто имея настоящую власть над невинной душой и её телом, лишь крепче сжимая шарики пяток в руке. Отец Арсений подносит пламя чёрной свечи под самые ступни, удивляя лишь сильнее, и, словно успокаивая, поясняет своим заклинанием: — Чрез Чёрный Пламень Сатаны, ты входишь в Ад. Твои чувства пробуждаются в радости возрождения. Врата распахнуты и проход оглашаем криками бессмертия Его звериных стражей. Его пылающее клеймо навеки будет выжжено в твоём сознании: его огненное знамение да освободит тебя. Мужчина поднимается на ноги резво, чудом не затушив свечу, и возвращает поплавившуюся в подсвечник, увлечённо переключая взгляд на столик перед собой. Антон уверен, что для этой церемонии, как и прочим, необходим помощник, но причина, почему Отец не позвал хотя бы одного из Братьев, ему совсем не ясна, лишь слабый отголосок надежды на взаимное желание единения с ним как родной приживается в голове и крепнет, стоит ощутить на груди, животе и на паху жадные звериные синие глаза. Отец Арсений тем временем бросает в жерло голодного огня приятные свежие благовония и, становясь у жаровни, воздевает руки, продолжая: — Из Сада Твоего, о Всемогущий Люцифер, несём мы ароматы. Пары тысячелетий, что Ты разделил с избранниками Твоими, возникают вновь, дабы наполнить сию комнату Твоим присутствием. Во имя Твое мы звоним колокол, вызывая шёпот восхищения со всех краев Твоей Империи. Всё с того же столика Отец Арсений берёт немного земли и, вновь заняв место у изящных юношеских ног, как самый верный любовник, растирает её взад и вперёд по ступням, а затем и ладоням Антона. Отец, не поднимаясь с пола, окропляет его водой и говорит: — Из иссохших пустошей, в которых нет ничего, кроме выбеленных костей, ты пришёл, дабы стать одним из нас. Твои губы потрескались и распухли, твои уши жаждали слов правды, и вот, твои поиски привели тебя в сокрытые и туманные подземные пещеры Левиафана. Встань же и облачись в мантию Тьмы, в коей скрываются все тайны. И Антон встаёт. Ему не неуютно, не противно и не боязно уже совсем. Он вовлечён в процесс так сильно, что не успевает восхищаться — то своим жрецом, то удивительно красивым ритуалом, не идущим в сравнение ни с чем, что он уже видел или о чём читал. Эта интимность, открытость и плавность действа пьянит, греет сильнее поющего трель огня в жаровне; а проскользнувшая мысль-сравнение с извращённым купанием в ледяной купели на Крещение трансформируется в гордость за выбранный новый путь. Антон надевает чёрную рясу на плечи, но застёгивать не спешит совсем, словно заранее понимая, что Отцу нужна будет его обнажённая грудь, и действительно оказывается прав. Мужчина шагает ближе, закидывает руки за шею и надевает на Антона небольшой и аккуратный серебряный амулет, произнося при этом: — Возлагаю на тебя амулет Бафомета, скрепляя сим навеки твою приверженность Сатане, властелину избранного тобою Царства, и твою верность чудесному порядку Его творения. Подними свою правую руку в Знаке Рогов и прими сию клятву: Ты, отрёкшийся от божественного бездумья, провозглашаешь царственность твоей собственной сущности среди чудес вселенной. Ты отвергаешь забвение самого себя и принимаешь удовольствие и боль своего неповторимого существования. Ты вернулся от смерти к жизни и провозгласил свою дружбу с Люцифером, Повелителем Света, который почитается так же, как Сатана. Ты получаешь Печать Бафомета, и Чёрное Пламя желанного просвещения охватывает тебя. Ты принял сие Адское обязательство по доброй воле, без понуждения и подсказок: сей союз заключается без принуждения, согласно твоему желанию и твоей воле. Отец поворачивается лицом к алтарю, к самому Великому Бафомету, и воздымает руки в Знаке Рогов ко лбу, призывая этим Антона повторить за собой; и как только длинные пальцы раскрываются в знаке козы, громогласно произносит: — Слава Сатане!