дети Антихриста

от Луки 11:18 «если же и сатана разделится сам в себе, то ка́к устоит царство его?»

— Антош, Антон… проснись. — А?.. Глаза разлепляются с трудом, будто меж век растёкшийся вчерашний воск сожжённых свечей тянется нугой, обхватывая каждую ресничку. Голос Отца доходит как через толщу воды, и лишь рассветное розовое небо в окне за его спиной намекает юноше о начале нового дня. Он привстаёт на локтях и трёт ладонью заспанное лицо, пока Отец Арсений наклоняется ближе, чтобы оставить на сухих губах лёгкий поцелуй. — Антон, я поехал в город, буду поздно. Если кто придёт, скажи, чтобы заходили завтра; сегодня я недоступен ни для звонков, ни для чего-то ещё, понятно? — Да, конечно, — хрипит Антон, ластясь к ладони мужчины, нежно скользнувшей по его щеке. Ему так не хочется вставать и так хочется притянуть Отца к себе и завалить под бок, прижимаясь всем телом, что только леность яда Морфея в крови останавливает его на пути нарушения границ его же обязательств. — Мне сделать вам завтрак? Или погладить что-то? — Я уже всё сделал, отдыхай, — выпрямляется мужчина, показательно одёрнув манжету идеально прямой чёрной рубашки, не теряя при этом тёплой улыбки. — Ты сегодня свободен. Гуляй, делай что хочешь. И, быть может, будь Антон бодрее и полностью осознавай он реальность, наверное бы, ощутил стыд или ещё чего похуже от мысли, что совсем не выполнил своей элементарной работы, вынудив мужчину сначала полночи исполнять его, Антона, требования вопреки вымотанности тяжёлым днём, а теперь — и лишние часы сна потратить на упражнения с утюгом. Но всё это — где-то за гранью ватного сознания, действующего только от импульсов сиюсекундных желаний; где-то, где Антон бы никогда не посмел откинуть голову на подушку, обнажая длинную изящную шею, и дерзко улыбнуться: — Хочу ещё поцелуй. — Чертёнок. Отец Арсений выставляет руки по обе стороны от подушки Антона и, нависнув, не касаясь грудью трепещущего тела — видимо, чтобы не помять одежду, — с жадностью впивается в податливо раскрытые губы. Антон жалобно стонет, цепляясь за горячую шею мужчины, и, наплевав на не чищенные с утра зубы, пропускает чужой язык в рот, позволяя Отцу ощутить привкус собственного сладкого сна. Он лижет, цепляется зубами и пропускает сквозь пальцы ёжик волос на затылке, вовсе не отдавая отчёта о том, что вообще делает и с кем. — Вот теперь можете ехать, — хрипло роняет юноша, когда зубы мужчины прихватывают нежный бархат кожи на шее возле адамова яблока, а утреннее возбуждение так нескромно даёт о себе знать подрагивающими бёдрами. Но Отец Арсений и не думает прекращать. Наваливается лишь сильнее, поставив колено на край кровати и готовясь, кажется, опуститься на юношу сверху, чтобы ощутить ещё больше — всего, целиком и сполна. — А теперь я уже не хочу, — шепчет в подтверждение мужчина, и Антон прогибается, позволяя ладоням скользнуть под тонкую футболку. — А чего хотите? — Угадай. Но долгожданное озарение приходит только с третьего громкого оповещения телефона Отца, что трелью безжалостно разрезает кокон нагретого дыханием страсти воздуха. — Чёрт, это Дима, — нервно бросает Отец, лишь одним глазом взглянув на экран при сбросе входящего. Он так же быстро отправляет гаджет в карман и вновь берёт в чашу ладоней поплывшее лицо юноши, наставляя: — Запомни, на чём мы остановились, вечером напомнишь. А сейчас мне, к сожалению, всё-таки надо уехать. — Удачного вам дня, Отец, — только и может выдавить из себя Антон, пока Отец Арсений вновь опускается к припухшим губам: — И тебе, мой чертёнок. Шлейф не сошедшей до конца дрёмы пробегает лёгким ознобом по распалённому телу; и так хорошо, так сладко ощущается действительность, с трепетом поджимая влажные губы, что хочется беспрерывно улыбаться даже бездушному потолку перед глазами. И голова так воздушно пуста, сердце клокочет в волнительной пляске, а руки невольно сжимают одеяло, всё ещё ощущая мягкий ёжик мужского затылка. Антон вдыхает полной грудью, хватая нависший над ним запах Отца, наслаждается им, ныряет в него с головой, до бодрящего вздрога сжатых лёгких. Он лениво тянет с тумбочки мобильный телефон, проверяя время и зачем-то ещё и дату, после чего сладко потягивается, крепко сжимая гаджет в кулаке и холку вылезшей из ямы сердца тревогу. А та, хоть и замирает на миг в стиснутых пальцах, но озираться по сторонам не перестаёт — словно офаним, прокручивая кольца с сотнями безжизненных глаз и вынуждая цепенеть каждую замеченную ими клеточку тела. Антон даже вновь загружает календарь и смотрит бестолковым взглядом на ряды и столбики цифр, усиленно буравя память, но никакого учебного долга или экзамена на сегодня не стоит сто процентов, что радует несомненно, но беса внутри не утихомиривает. Жажда двигаться разрастается с каждым оборотом колец офанима, хоть и идёт вразрез с осознанием официального выходного, когда желание не вылезать из кровати числится высшим в пирамиде потребностей. Но Антон противиться ему не в силах. Он поднимается на ноги, вытягиваясь и чуть не касаясь ладонями потолка, хрустит затёкшими суставами и, выдохнув, шагает в ванную, продолжая мысленно мусолить зудящую на подкорке дату. День рождения у кого-то знакомого? Определённо нет. Значимая дата для сатанистов? Отец бы напомнил, наказал бы подготовиться к вечерней службе. Хотя, конечно, он мог и растерять все свои наставления, пока вжимал Антона в кровать. К рукам против шерсти вовсю ластятся обжигающе ледяные мурашки, а губ касается мечтательная улыбка, — и вот скажи кто Антону в начале года, что летом он вдруг возжелает другого мужчину, то наверняка он ввязался бы с этим человеком как минимум в острый спор, а как максимум — в драку. Перешагнув порог ванной комнаты, Антон вновь вытягивается в прямую линию, закрывая ещё раздражённые после сна глаза, и крепко сжимает веки. Мушки бросаются врассыпную, складываясь в очерченный холодным светом силуэт худощавого юноши, пробегают по взбитым волосам на голове и по линии челюсти ниже, оставляя за собой мелкие, но заметные следы утренней, не грубой пока щетины. Алый цвет влажных губ заметен сильнее коричневатой родинки на собственном носу, а лёгкая усмешка на них подталкивает те мушки скорее скатиться по тонкой шее к вороту чёрной футболки и там и затихнуть, оставив в отблесках света играть бликами с хозяином отражения в солнечных зайчиков тем самым серебряным Бафометом. А он прекрасен. Изящный, маленький и лаконичный, ничуть не портит образ даже сейчас, позволяя юноше гордо расправить плечи и любовно огладить его подушечкой безымянного пальца. Он видел на членах общины символы причастности к сатанизму в кулонах на шеях, браслетах и кольцах, но ничего, подобного этому, он не встречал ни у кого, и, даже стараясь вспомнить обереги Братьев, Антон вновь и вновь натыкается на мысль, что этот Бафомет был уготован Отцом специально для него. Отцом. Для него. Антону до дрожи нравится эта догадка, нравится открывшаяся новая грань их взаимоотношений — не может не нравиться, особенно когда властный гордый мужчина подчиняется его желаниям всецело, пока все окружающие подчиняются ему самому. Лица касается прохладная вода, растираемая худыми ладонями раз за разом, пока Антон словно насильно пытается согнать расцветающую глупую улыбку, однако зависший в памяти диафильм с картинками одного лишь сегодняшнего утра так просто отпускать её не намерен. Как и Антон, который совсем не хочет прогонять эти мимолётные минуты, разделённые напополам с Отцом. Напротив, хочет, чтобы их было больше, хочет касаться мужчину постоянно и, возможно, даже показать, рассказать это всему миру; ведь таким живым, как сейчас, он, кажется, не был ещё никогда. Встать на одну ступень под руку и понять, что больше никогда никакого одиночества; знать, что он нужен не просто как хороший собеседник, но и как тот, кто может замкнуть на себе все грани интересов Отца Арсения. Как тот уже сделал это с Антоном. И это так правильно преломляется в сознании, что создаётся впечатление, будто Антон наконец-то принял своё собственное «я» во всех возможных ипостасях, что искусно драпировало общество, направляя внимание лишь на то, что нужно другим, не позволяя даже заглянуть за плотный занавес своих устоев, в которых Антону на самом-то деле никогда и не было места. И он думает, что, покажи он эту сторону своей маме, быть может, та, не без усилий, но смогла бы принять, а может, и открыть собственные глаза, подставив их под свет истины. Дрожь откуда-то из солнечного сплетения сковывает тело внезапно, до застилающей глаза пелены, пока вся магия утра осыпается под голые ступни в считанные секунды. Мама. Календарь, раскрытый на телефоне, возникает перед самым носом, ловя не вытертую с лица влагу, так недвусмысленно срывающуюся с дёргающихся ресниц синхронно с бьющимся в подсчётах сознанием — сегодня сорок дней. Ровно сорок дней, как голодная пасть Вечности захлопнулась, с деревянным треском сжав грязные от комьев земли зубы, проглотив разом всё его детство. Антон дышит сипло, загнанно, понимая, что вот-вот — и сердце от накатившей паники разорвётся на волокна. Он прижимается плечом к стене и каким-то невероятным чудом не роняет телефон на пол, медленно опуская руки вдоль тела. Потяжелевшую голову поднимает на зеркало с усилием, но кроме искажённого лица бледного юноши не видит чётко ничего, лишь расцветающие за его спиной фракталы, поглощающие всё убранство комнаты в одну сплошную кляксу. И это пугает лишь больше. Вся вина, горе, заглушаемые новыми впечатлениями, рвутся на своё законное место, и Антон почти сдаётся им, пока… Затравленный взгляд не опускается на собственную грудь, где блестящий символ величия человеческого не захватывает его внимание назад. «Переживи миг. И переживи век. Переживи крик. Переживи смех. Переживи стих. Переживи всех», — звучит где-то в подсознании — а кажется, что над ухом — так необходимый сейчас голос Отца Арсения; и утопающий в захлестнувшем ужасе Антон делает первый уверенный вдох. «Ты не виноват», «ты отличный сын», — вырывается следом, ярким серебром отпугивая сгущающиеся тени, и — тик-так — Антон вновь тянется ко всё ещё открытому крану, набирая в чашу ладоней тёплую воду. И с каждым новым хлопком по щекам, с каждым новым вдохом сознание проясняется, являя требование к самому себе быть сильным, быть мужчиной. Просто быть. Ведь всё, что выстроено, — неподвластно стихиям; а Бог, коим он и является, гораздо мудрее для сиюминутного отчаяния, рушащего целые миры. Он воспрянет, прямо сейчас расправит плечи и без привычного сожаления почтит сегодня память своей мамы — как полагается, как того просит собственная душа, где всегда будет жить она сама, в том затерянном лучике света, подаренном однажды и навек её незаменимой улыбкой.

𐕣 𐕣 𐕣

— Привет! А Отец Арсений дома? Ваня вытягивает шею и заглядывает куда-то за плечо Антона, внутрь дома, не сразу даже обращая внимание на внешний вид встречающего его юноши. И только после слегка удивлённого: «Нет, он уехал в город, до вечера его точно не будет» — наконец переводит взгляд на Антона. У того же заляпанный мукой тёмно-коричневый фартук с трудом прикрывает голые колени и, судя по побелевшим на правом бедре синим шортам, совсем не выполняет своей основной функции щита между опрятностью и супергероем Человеком-засранцем. Ваня выгибает брови в удивлении, упираясь изучающим взглядом в комок теста, уже присохшего к щеке Антона, но, помявшись, тянет очевидно далеко не тот вопрос, что гложет его в данную секунду: — Понятно… Тогда, может, передашь ему, что я заходил? — Да, передам, без проблем, — кивает кулинар, пялясь в ответ не менее заинтересованными глазами. Ваня привычно в лёгкой рубашке, чёрных штанах, а волосы уложены так, словно он только что вышел с фотосессии для модного глянцевого журнала. И от мысли, что тот разоделся так для встречи с Отцом, Антон с совершенно нездоровым недовольством хмурит светлые брови, однако и дверь захлопывать перед чужим носом пока не спешит, усиленно обдумывая предложение внутреннего голоса самостоятельно, поближе пообщаться с гостем. — Спасибо, — вежливо отбивает Ваня. И, помявшись ещё с пару неловких секунд под пристальным взглядом зелёных глаз, как-то криво кивает, протягивая ладонь для прощания. — Погоди, Вань, — вырывается из губ, когда ухоженные пальцы выскальзывают из позорно вспотевшей ладони. — Мм?.. — Ты свободен сейчас? Не хочешь… — сглатывает, отворяя дверь шире, — на чай зайти? Я, правда, ещё не закончил… И глаза гостя округляются синхронно с вытягивающимся в неприкрытом удивлении лицом: весь гарнитур напоминает одну большую реконструкцию пустынь Египта из кучек муки, творога и сахара, почему-то выложенным не по тарелкам, а прямо на кухонный островок, где наверняка при желании можно отыскать и заплутавших евреев где-то в районе высокой серебристой миски. — Оу… — только и выдаёт Ваня, замирая на пороге и тыкая пальцем в развернувшийся перед ним пейзаж, — это что у тебя тут за апокалипсис? — Пришла чума и забрала мой мозг, — беззлобно выдыхает Антон, захлопывая дверь. — Жду, видимо, когда голод заберёт Отца. Ваня усмехается и, разувшись, не брезгуя грязным полом, шлёпает бирюзовыми носками прямо к самому эпицентру кулинарии. Он не спешит требовать свой обещанный чай, внимательно оглядывая растёкшиеся кругляши теста на разделочной доске, и наконец догадывается: — Ты печенье печёшь, что ли? — Да. Маме сорок дней сегодня, и я хотел почтить её память её фирменным печеньем, но не учёл, что весь пекарский талант эта фирма за собой же и унесла. Антон бурчит что-то ещё под нос и щёлкает кнопкой на чайнике, после чего ныряет в шкафчик и тянет коробку шоколадных конфет, намереваясь поставить их на стол в качестве хоть какого-то угощения. Ваня же, напротив, не спешит садиться за стол, шагая ближе к столешнице и натыкаясь на раскрытый замусоленный ежедневник — главное мамино наследие. — Это рецепт? — наклоняется ближе и хмурится, внимательно вчитываясь в рукописный текст с выведенными пропорциями и подробным алгоритмом действий, для которого Антон, увы, оказался недостаточно образованным. — Угу. — И вот это — окончательный вариант теста? — кивает на миску с совершенно неаппетитным месивом. Антон кривится, вновь встречаясь взглядом с бурдой, и отмахивается: — Типа того. Мне кажется, проще заново сделать или Илью попросить. Однако Ваня с неожиданным энтузиазмом мгновенно включается в процесс: — Не, подожди, сейчас исправим. — Парень наскоро моет руки в раковине, после чего, не брезгуя, окунает указательный палец в миску и направляет налипшее тесто в рот, смакуя: — Так… ну на вкус вполне съедобно. Сейчас бахнем побольше муки и творога, а то слишком маслянисто получается, и слепим твоё печенье. Ой! — Он случайно задевает упаковку соды, пока разводит руками, рассказывая Антону великий план по спасению печений, и тут же отпрыгивает, даже не попытавшись поймать упаковку, что, приземлившись с глухим хлопком, лопается, формируя продолжение мучной пустыни теперь ещё и на полу. Ваня виновато подбирается, словно ожидая от Антона негативную реакцию, но хозяин бардака, напротив, лишь устало вздыхает и присаживается на корточки у высыпавшейся соды, принимаясь ладонями сгребать её в кучу. — Ничего, не переживай. Это, видимо, мама оттуда, — тыкает пальцем в потолок, — головой об стол приложилась, лишь бы мой позор не видеть. И Ваня наконец окончательно расслабляется, заливаясь мелодичным хохотом. — Ты смешной, мне нравится, — он вытаскивает для Антона ведро из-под раковины и помогает закинуть в мусор испорченную пачку соды. — И почему мы с тобой не общаемся совсем? — Да я как-то только начал приживаться вот… Не скажет же Антон, что всё это время из всей общины специально обходил стороной одного единственного парня просто потому, что на пустом месте надумал себе конкурента, предполагая, что со второй стороны к нему тоже испытывают отторжение. Он ведь чужак, да ещё и живёт под одной крышей с мужчиной, с которым Ваня, вероятно, состоит в отношениях. Ещё и имеет наглость этим мужчиной крутить. Целовать его. Антон вздрагивает и резко поднимается на ноги, словно тело пытается физически сбежать от мыслей, к которым сам хозяин старается не прикасаться совсем, предпочитая плыть по течению в ожидании, что всё как-то разрешится само. Отец Арсений сам решит и подумает за него, если точнее. — О, ты всё же прошёл посвящение, а мы-то гадали, когда же вы решитесь. Шастун даже не сразу улавливает речь, утопая в нахлынувшей на него ядовитой ревности, и, только проморгавшись, понимает, что Ваня с совершенно добродушной улыбкой осматривает вылезший из-под футболки кулон. И это вновь идёт в явный разрез с его надуманной историей двух мужчин. — Отец не был уверен, что я готов, — скомканно отвечает он. — И я, наверное, сам не был уверен. — Хорошо, что ты разобрался со всем. Отцу было бы сложно тебя потерять, уж я-то знаю. — Ты о чём? — осторожно, практически не шевелясь, уточняет Антон, усиленно пытаясь считать с гостя хоть какую-то агрессию, услышать в голосе яд или в конечном счёте претензию, но… ничего. Ваня говорит так, будто речь идёт о ком-то вроде Макара, но никак не о его любимом мужчине. — Он на тебя большие ставки делает как минимум, — пожимает плечами, убирая ведро, что продолжал держать в руках, на место. — Всё время вот рядом держит. Кроме Братьев он никого к себе, при мне по крайней мере, так близко не подпускал. — А тебя? — А что я? — Я думал вы, ну… — сглатывает, — вместе? И Ваня склоняет голову к плечу в игривом жесте, облокачивается рукой на столешницу островка и, не отпуская своей открытой улыбки, отвечает: — Многие так думают, но у нас просто классный секс без каких-либо обязательств. Я как-то не готов связывать себя отношениями, тем более с таким человеком, опасно это. — Опасно? — усиленно хмурится, а внутри ликует. И пусть внутри дрожат, кажется, все внутренние органы разом, но он наконец-то слышит то, что хотел услышать, как самый глупый наивный мальчишка, даже несмотря на то, что Отец уже отрицал какую-то романтическую связь с этим парнем. В конце концов, Отец мог что-то утаить, но лгать самому Ване Антон не видел смысла. Тот, в свою очередь, угукает и продолжает: — Ну он сам по себе непростой, а враги у него ещё хуже ведь. Короче, мне просто нравится его член и как он умеет с ним обращаться, ну ты понимаешь, о чём я. Антон не понимает, но и вида не подаёт. Лишь на автомате заламывает пальцы, не моргая впиваясь в Ваню глазами: — И как часто вы… ну… спите? — Ревнуешь? — усмехается. — Если скажу нет, поверишь? Ваня вновь хохочет и, оттолкнувшись от столешницы, подходит ближе, накрывая зажатый кулак Антона своей ладонью. — Успокойся, любви Отца хватит на всех, — говорит он уже знакомую Антону фразу, но, наверняка догадываясь, что от неё легче не станет, добавляет чуть тише, словно говорит какой-то запрещённый секрет: — Скажу тебе так. Видимо, ты его удовлетворяешь сейчас достаточно, что с твоим переездом приходы ко мне почти прекратились. Пару недель уже точно мы не виделись в моей кровати. — Ясно. — Тебе не нужно переживать ни о чём или пытаться делить его с кем-то из наших, в том числе со мной. Мы с тобой теперь одна семья, я мешать вам не стану. Тем более специально. И эта откровенность придавливает юношу окончательно. Антон теряется, осознавая, что интриг, что он себе надумал, здесь нет и никогда и не было. Пока он волком смотрел на Ваню, тот принял его как и все, с самого первого его шага в этот дом. — Извини, — трясёт головой из стороны в сторону, опуская взгляд под ноги. — Я зря, наверное, вообще этот разговор затеял, нет у меня ничего с Отцом, это я не должен мешать вам. — Антон, успокойся, ладно? — накрывает второй ладонью свободную руку Антона, с какой-то неуловимой тоской открываясь ещё больше: — Я перед тобой честен, да и каким бы великолепным ни был бы наш Отец, увы, моё сердце принадлежит другому человеку, но быть с ним мне не суждено. Я знаю, что такое любовь, и чужую я уважаю. Мы с Арсением долго помогали друг другу справляться со своим одиночеством, но дополнить друг друга так и не смогли, несмотря ни на близость, ни на попытки общаться как пара. Потому оставили всё как есть и плыли по течению. И вот, всё оказалось не зря, ведь он дождался тебя, значит, и я дождусь своего счастья. Но всё же я советую тебе говорить об этом напрямую с ним, а не со мной. Антон душит в себе внезапно нахлынувшее на него желание обнять Ваню, объясняя самому себе, что это вовсе не уместно. Но благодарность за слова, как и сожаление в чужом болящем сердце, читается в глазах, видимо, столь сильно, что Ваня крепче сжимает пальцы на его собственных. — Да, ты прав, спасибо. Ваня кивает в ответ и отходит назад к островку, принимаясь за тесто. Он что-то проговаривает, поясняя рецепт, читает вслух мамины письмена, сыпет, мешает, пробует на вкус, но Антон не отзывается, сливаясь с Ваниной тенью. Он просто молчит, прогоняя внутри всё сказанное, укладывая недостающие детали в свой пазл в голове, и вкушает самую главную аксиому — Отец с ним совершенно честен. И пусть никто не произносил вслух любовные признания и тем более клятвы, но то, что мужчине больше не интересен никто, греет сердце до всех шести тысяч кельвинов. — Прости, что плохо думал о тебе, я не знал всего, — наконец отмирает Антон, прокашливаясь. — Надеюсь, у тебя с твоим человеком всё получится, ведь упустить такого повара будет просто фатальной ошибкой. — Это точно, — хорохорится гость, вылепливая из получившейся массы, максимально схожей с той, что месила мама, идеально ровный шарик. Он поднимает его на ладони прямо перед Антоном и левой рукой придавливает, образуя необходимую форму печенья. — Смотри, как могу. — Хорошо, когда ты художник, — с уважением кивает Антон, наблюдая, как противень заполняется совершенно одинаковыми сплющенными мучными кругляшками. Он с интересом смотрит на каждое движение Вани, вызывается следить за исчезающей в духовом шкафу первой партией печенья и теперь выдыхает окончательно. — А ты сам чем по жизни занимаешься вообще? — подает голос Ваня, когда последние комки теста оседают на втором противне, а опустевшая миска опускается в раковину. — Да ничем особенным, — отмахивается Антон. — Учусь на прикладной математике, пописываю сайты на фрилансе. — О, а ведь нам очень нужен в команду разработчик сайта. Почему ты, кстати, не попросишься у Отца к нам? — Не знаю, как-то не думал об этом, — честно делится Антон, закусывая щеку изнутри. — Мне вроде как и тут хорошо было. И ведь правда, сначала работа по дому казалась отличным обменом на крышу над головой, а теперь, получив официальный статус ученика, все прочие профессиональные интересы и вовсе отошли на задний план. Но Ваню, очевидно, такой ответ никак не устраивает. Он облизывает наверняка сладкие от теста губы и, причмокнув, тычет пальцем в поверхность стола, как бы наставляя: — Давай-ка ты, наверное, вылезай из своего кокона и просись к нам, будем с тобой на правое дело трудиться. Или, если стесняешься сам, я могу взять Иру и с ней прийти к Отцу за тобой. Но Антон на это лишь фыркает: — Ире прям надо это. — Ммм? — Забей. — Говори. Я могила. — Да блин, знаешь… — Антон мнётся, пытаясь наскоро оформить в голове мысль, гложущую его где-то на подкорке уже довольно долгое время, но отметаемую собственной занятостью, — мы же друзья с ней, она меня привела сюда, сначала всё время в поле зрения держала, а теперь… Даже не заходила ни разу ко мне сюда. Ваня же на это лишь качает головой: — Она ведь не местная, наездами бывает. Думаю, это не потому, что она изменила отношение к тебе. Скорее просто, оказываясь в общине, элементарно не успевает ничего, кроме того, чтобы отчитываться и делать свою работу. Да и ты цветёшь рядом с Отцом, о чём уж тут переживать подруге. — Да прям цвету, — закатывает глаза, вновь смеша этим гостя. — Ты сильно изменился под его крылом, взгляд прояснился и ты в целом уже не тот блеклый мальчик, что прятался на последних рядах лекционки, пытаясь найти смысл жизни. По крайней мере это то, что вижу лично я и наверняка видит она. И опять же, не бойся делать первые шаги сам, что с Ирой, что с Отцом. Ты теперь сатанист. Ты теперь здесь, — тычет пальцем ровно в грудь Антона, — главный. Но Антон уже об этом знает.

𐕣 𐕣 𐕣

Ваня уходит под вечер, когда идеальное, по меркам Антона, печенье ароматной башней возвышается на вымытом столе, чай выпит по третьему кругу, а уроборос нескончаемых историй дней минувших наконец кусает собственный хвост с начальной отметкой «Отец Арсений», напоминая Антону, что пора готовиться к возвращению мужчины и, пусть тот и не просил, но позаботиться об ужине. Ваня на прощание уже не жмёт руки, а как-то по-родному стискивает в объятиях, благодаря за чудесный день и разговор, получая от Шастуна встречное «Тебе спасибо». Антон проверяет телефон на наличие входящих от Отца, но, не найдя ни намёка на сообщение, вздыхает, вышагивая в сторону лестницы на второй этаж. Он на ходу стягивает заляпанную одежду, кидает в корзину в ванной и, дефилируя в трусах мимо чужой комнаты, томно вздыхает, задумываясь на миг, что хотел бы прямо сейчас нырнуть под одеяло Отца и там же его и подождать, как в каком-то третьесортном фильме, где муж, возвращаясь с работы, тихо укладывается под бок, притягивая и согревая без какого-либо подтекста. Просто рядом, стирая усталость не самого простого дня своим хриплым дыханием в голое плечо. Джинсы, худи и всё ещё зудящее желание сделать этот самый первый шаг, обозначая свои истинные намерения по отношению к мужчине, Антон с усилием переносит назад на первый этаж и там окончательно убеждает себя в том, что Ваня прав: нужно сначала поговорить вслух, ведь гарантий аналогично серьёзного настроя в свою сторону у Антона нет. А телефон всё так же молчит, как и замолкает постепенно гам детворы коммуны, завлекающий в вечернюю прохладу из приоткрытого окна. Юноше маятно. Он устало трёт ладонью шею и, зачем-то повторно проверив холодильник, решается на удачу добежать до трапезной — пусть продуктов и достаточно, но готовить самому сегодня больше не хочется вовсе, да и собственный желудок, набитый лишь сладким печеньем, недовольной тяжестью угрожает по меньшей мере обострением гастрита. В кеды ныряет нехотя, лишь сейчас в пустоте молчаливого дома наконец ощущая абсолютную эмоциональную выжатость, и вновь позволяет себе фантазию об уединении в чужой постели. Свет в доме не гасит — не видит смысла, ключ тоже брать и не думает, просто прикрывая за собой дверь — словно интуитивно, как верный пёс, осязая скорое возвращение хозяина, что, кажется, уже занёс ногу над порогом и вот-вот провернёт ключ в заедающем замке. И это предчувствие, как ни странно, совсем не обманывает Антона. — Отец? Отец, вы в порядке? Вы чего здесь? Антон замирает в растерянности, упираясь взглядом в сгорбленную спину сидящего на ступенях Отца Арсения, и не понимает совершенно, то ли ему нужна какая-то помощь, то ли… — «Я сижу в своём саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. Вместо слабых мира этого и сильных — Лишь согласное гуденье насекомых» Антон супит брови, принюхивается, но не замечает ничего, что могло бы выдать в мужчине опьянение. Он с секунду не понимает, имеет ли право нарушать единение Отца, но тот, даже не поворачивая головы, без слов показывает юноше пачку сигарет, приглашая разделить этот вечер так. В тишине разливающегося пятого океана, ветреным прибоем, шелестящим соснами по всей округе. Антон тихо садится подле, мимолётно ёжась от холода деревянной ступеньки, тащит предложенную сигарету и подкуривает, запуская в воздух второй серебристый столбик сизого дыма, создавая опору и поддерживая ею валящийся на Отца небосвод. — Вы, кстати, не правы, — тихо выдыхает Антон, стараясь как можно более ненавязчиво разрушить тишину, ощущая на физическом уровне жажду слушать голос Отца, и неважно, что у того, возможно, нет на то настроения. В конечном счёте, Отец Арсений легко может его остановить, хоть и явно того не планирует сам: — В чём же? — в тон интересуется мужчина, продолжая вглядываться в пустоту перед собой, прокручивая меж пальцев тлеющую сигарету. И Антон не задерживает ответ, беззлобно усмехаясь: — Прислуга как раз таки здесь. Строгий, гнетущий взгляд выстреливает исподлобья и тут же разбивается о нежную улыбку. Отец Арсений веселья не разделяет, заметно напрягаясь всем телом, готовый, видимо, выдать прямо сейчас масштабную речь о том, как сильно заблуждается Антон, да только успевает лишь разомкнуть губы. — Расслабьтесь, я же пошутил, — юноша и так осознаёт, что Отец прислугой никогда его и не считал, а потому слушать никому ненужные оправдания или попытки переубедить, Антон не хочет. И в подтверждение своей отсутствующей обиды он двигается ещё ближе и приваливается к груди мужчины плечом, пытаясь хотя бы этим жестом показать, что всё это действительно глупости. — Я завтра же найду нам домработницу, чтобы ты даже не смел так о себе думать, — тем не менее Отец Арсений уже настроен решительно, но талию юноши всё же обвивает свободной рукой, опуская ту ниже и заползая пальцами под кофту. Антон мимолётно вздрагивает от контраста ледяной ладони на тёплом боку, хоть и отстраняться вовсе не планирует. Ему хорошо, уютно и наконец спокойно. — Не нужно, — ластится, выкидывая в сторону недокуренную сигарету — мешает, — и зарывается носом мужчине в шею. — Не хочу, чтобы кто-то третий трогал мои вещи. Да и чем я в таком случае сам буду заниматься? Узловатые, ещё окутанные приторным вишнёвым подсластителем с фильтра, пальцы правой руки захватывают острый подбородок и тянут голову вверх, вынуждая отпрянуть от плеча и заглянуть в уставшие синие глаза, улавливая блеснувшую в них игривую искорку. — Ох, вот тут, уж поверь, я найду тебе занятие. Губы с привкусом дорогого табака накрывают губы Антона неспешно, мягко. Горячее дыхание скользит по щеке, пока осознание, как же сильно за день он соскучился по ласке Отца, не накрывает юношу до поджимающихся пальцев ног. Антон тянет левую руку к чужой шее, обхватывая её собственнически и слегка выпрямляясь в спине, жмётся ближе, внаглую перехватывая инициативу и углубляя поцелуй. Мужчина явно ухмыляется и позволяет, шире приоткрывает рот и вдыхает шумное сопение жадного юноши, то и дело прикусывая его острый язык. Пальцы крепче сжимают голую кожу, перебираясь назад на талию, пока свободная рука по-хозяйски ложится на ближайшее, тесно прижатое правое бедро Антона, многозначительно ныряя ближе к паху, прямо между ног, и крепко сжимает внутреннюю сторону бедра, выбивая тихий томный стон. Антона подбрасывает на месте. Он распалён, тело восторженно отзывается на мужскую грубую ласку, самовольно разводя острые колени, призывно открывая доступ к натянувшейся ширинке плотных джинсов. Антон до дрожи хочет ощутить (наперекор пробивающимся мыслям о своей неопытности) всего Отца собственной голой кожей, но тот будто и не планирует ничего подобного, лишь сильнее раззадоривая молодое тело. — Может, пойдём в дом? — хрипит юноша, нехотя разрывая поцелуй. — Зачем вы вообще тут сидите? — Хотел проветрить голову, — хмыкает. — Устал чертовски на всех этих встречах и переговорах. — Может, мне тогда оставить вас? Антон не верит, что способен прямо сейчас отлепиться от мужчины, — как и тот, в свою очередь, заискивающе ухмыляется, продолжая наглаживать упругое горячее тело, что словно всем своим видом вызывающе предлагает: «Ну попробуй…». Однако вслух вопрошает совсем другое: — А ты сам-то куда шёл? К кому? — В трапезную. Хотел вам на ужин взять чего-нибудь, а то я за день успел только печенье испечь к чаю. Ждал, что вы напишете и дадите распоряжение сами, потому так поздно вышел. — Я не хочу есть, — отфыркивается Отец. — И ты мог написать мне сам, я в действительности очень замотался и, кажется, вообще оставил телефон в машине. — Мог? — Антон, если мне будет неудобно, я просто отвечу не сразу, а как только появится свободная минута. Понимаешь? Хочешь что-то спросить? Антон несколько удивлённо вытягивается в лице и следом поджимает влажные губы, задумываясь. Он слегка отодвигается, опираясь руками в ногу Отца, и, словно большой кот, замирает, с интересом разглядывая мужчину. Тот абсолютно расслаблен; всё напряжение, кое давило на его плечи буквально несколько минут назад, успешно развеяно, открывая юноше полный доступ ко всем возможным темам, что ранее казались неуместными и непозволительными, потому он наконец решается озвучить главное: — На самом деле — да. Я хотел спросить у вас, что вообще, ну… между нами? — А на что похоже? — Я не знаю, — искренне тушуется Шастун, явно стесняясь то ли самого вопроса, то ли своей глупой непроницательности. — Я просто хочу услышать от вас, что для вас я что-то значу. — Ты и без того знаешь, что что-то значишь. Давай конкретнее, Антон. Не бойся озвучить, что хочется тебе самому. — Я… — делает глубокий вдох и, кажется, краснеет пуще прежнего, — я хочу отношений. С вами. — У тебя никогда не было мужчин, — спокойно парирует Отец. — Уверен, что полноценно осознаёшь своё желание? Я довольно специфичный партнёр, и ты должен понимать, что, несмотря на нашу связь, ты продолжишь чтить мой сан. — Безусловно. Антон готов принять сейчас даже пулю в лоб, не то что согласиться на любые условия отношений. Только бы перестать мучать себя беспокойными думами и выдохнуть, понять, что теперь можно не осторожничать в общении наедине. Он, кажется, перестаёт моргать: только бы не упустить ни одной эмоции, ни одного движения и ни одного устанавливаемого правила. — Тебе будет запрещён любой флирт с другими, как и хвастовство своим новым статусом. — И не планировал подобное, — даже немного обижается Антон, удивлённо выпучивая глаза. — Я только ваш. Целиком и полностью. Но хочу, чтобы и вы стали моим. — И ты готов к сексу со мной? Самодовольная провокационная улыбка расползается шире, одновременно с желанием Антона прямо сейчас провалиться под землю. Он с секунду задумывается, обращаясь к внутреннему голосу за поддержкой, но, найдя в своей голове лишь отзвуки панических вскриков, тяжело сглатывает и в итоге, помявшись ещё немного, неловко улыбается в ответ: — Только если вы готовы к тому, что я абсолютный профан в этом. — Уж поверь, — снова опускается на пухлые губы, смешиваясь со слетевшим с них тихим вздохом, — одна только мысль вкусить тебя первым творит со мной немыслимые вещи.