дети Антихриста

от Луки 4:5 «И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое»

— «УР» довольно быстро развивался, не так ли? — Да. Люди с большим интересом шли за нашими БАДами, за нашей философией, они видели и чувствовали результат на самих себе, и потому привлекали друзей, близких. К нам ходили целыми семьями. — Были ли случаи, когда члены семьи ваших… клиентов были против? — Заставлял ли Отец, как тот же Руднев или Кузнецов, отрекаться от семьи? Нет конечно. Не скрою, всякое бывало, но решалось всё довольно грамотно. Как вы говорите, «клиенту» доносилась мысль о том, что он, конечно, не обязан перед кем-то отчитываться и делать выбор в свою пользу, но сглаживать углы всегда выгодно для всех сторон конфликта, и потому они их действительно сглаживали. — Занимательно. Тогда расскажите мне, когда именно появились проблемы и вообще с чего всё началось. — Проблемы появились, возможно, немного раньше того, когда я о них узнал, потому я продолжу рассказ исходя из собственных воспоминаний, со своей стороны. — Конечно. — Так вот, была примерно середина сентября…

𐕣 𐕣 𐕣

На столе перед монитором, испуская переплетающиеся между собой клубы пара, дымятся две чашки ароматного кофе. Ваня, внимательно вперив взгляд в свой очередной шедевральный макет, пытается придумать более компактное расположение кнопок сайта, игнорируя откровенно уставшего Антона рядом, то и дело напоминающего, что весь сайт должен быть интуитивно понятен, поэтому нет смысла изобретать велосипед. Ваня на такие заявления недовольно дует губы, мол, он здесь художник, потому ему виднее, а Антон и не спорит — он откидывается на стуле, притягивая к себе чёрную корпоративную кружку, и водит над ней носом, согревая порядком озябший кончик. Юноша блаженно прикрывает глаза, позволяя теплу размашисто проникать в его продрогшее от дурацкой погоды тело, а вкрадчивому голосу Иры, доносящемуся из-за приоткрытой двери, оседать прямо в пластилиновом от усталости сознании. Сегодня очередная её коуч-лекция, еле вместившая в себя всех желающих, совпала с внезапно пришедшей новой добавкой для поддержания сердечного тонуса, а это значило только одно — срочное добавление новинки на сайт. И всё бы ничего и Антон бы с лёгкостью всё сделал удалённо, но Ваня с завидным упорством гнул идею оформить «карусельку» из нового и популярного, что предвещало очередной творческий брейнсторм для соединения прекрасного с функциональным. Плюс, на удачу, Отца Арсения срочно позвала к себе Сестра Оксана, и потому Антона не просто довезли от двери до двери, но и согрели левую коленку, ещё и в губы поцеловали с пожеланием хорошего дня. — Уве-е-еренность, — тем временем певуче произносит Ира, — как много в этом слове! Уверенность дарует и новые возможности, и реализацию своих целей, и много-много всего ценного для каждого из нас. Уверенность — это невидимый и, прежде всего, внутренний индикатор состояния: кто я есть? как я к себе отношусь? или я нахожусь в тревожности, смятении, ежеминутной проверке себя; или я расслаблен и спокоен, и знаю, как действовать и что говорить людям? Что же необходимо, чтобы быть в этом состоянии уверенности? Антон даже уши развешивает: настолько чётко и умеючи подруга приковывает к самым, казалось бы, обычным рассуждениям всё его внимание и, судя по гробовой тишине присутствующих в зале, не только его. — Прежде всего, — продолжает она, — нужно разрешить себе стать уверенным человеком! Да, так просто! Перестаньте сравнивать себя с другими людьми, начните замечать свои плюсы, свои маленькие победы и хвалите себя за это. Отмечайте, что у вас получилось сегодня лучше, чем вчера. Конечно, это трудно и практически невозможно сделать за несколько дней, тем более с детства такое отношение к себе не прививалось. Вся наша школьная программа была построена на сравнении с другими людьми и поиске ошибок, но сейчас в наших силах и возможностях сделать по-другому. Есть ли что-то прямо сейчас, что уже вам помогает чувствовать себя уверенно? Лёгкий гам проходится по залу, и Ира, кажется, даёт кому-то слово, но только ответа так и не следует. — Я могу чем-то помочь? — интересуется девушка, чем заметно напрягает Антона. Он понимает, что в офис, очевидно, забрёл кто-то посторонний, из-за чего Антон вопросительно смотрит на совсем не дёрнувшегося Ваню, пока тот, отмахнувшись, подсказывает: — Наверное, опять ошиблись, — облизывается, — знаешь, сколько в день к нам заходит пьяных мужиков в надежде купить рыбы к пиву? — Серьёзно? — Ваня молча пожимает плечами, а Антон вновь прислушивается, после чего, сжимая в ладонях налёт волнения, поднимается из-за стола. — Я всё же схожу посмотрю. Друг равнодушно возвращает взгляд на свой макет, всем видом показывая, мол, делай что хочешь. И Антон делает. Он широким шагом движется ко входу в зал и, перешагнув его порог, бегло описывает пространство перед собой с кучей рассевшихся по всему периметру людей, мгновенно замечая непрошеного гостя. Невысокий короткостриженный мужчина в деловом костюме, всё ещё у самых дверей, держит перед собой планшет, что-то листая в нём под недовольное бухтение Иры. — Добрый день, меня зовут Антон Шастун, я доверенное лицо владельца магазина, — сочиняет буквально на ходу, подозревая неладное. — Что-то случилось? Мужчина резко вскидывает голову и близко посаженными глазами с интересом осматривает Антона. После чего лезет в карман, вытаскивая из него сложенный документ, и, раскрыв перед острым носом, поясняет: — Роспотребнадзор, Сергей Зинченко, могу я посмотреть документы на заведение? — Повторюсь, вы не предупреждали о повторной проверке, — шипит Ира, готовая, кажется, гнать гостя взашей лишь за то, что тот посмел её прервать, — а все документы проверяли месяц назад. — А я ещё раз вам объясняю, девушка, что я здесь с внеплановой проверкой по обращению потребителей. И чтобы избежать больших проблем, Антон спокойно кладёт руку на плечо Иры и, шепнув: «Иди, я разберусь», вновь поднимает лицо на проверяющего: — Пройдёмте за мной, Сергей, я вам всё покажу. — Благодарю. Антон заводит его в комнату продаж, тут же предлагая стул, и, чисто из вежливости познакомив с Ваней, идёт в помещение для персонала, где из сейфа довольно резво вытаскивает пухлую папку с документами, как Отец пояснял ему недавно — «специально для проверок». Что именно там за документы, Антон не знает, потому на всякий случай опасливо следит за тем, как мужчина скользит внимательным взглядом по Уставу, перекладывает акты предыдущих проверок и, вбив в какую-то программу на своём планшете ИНН, удовлетворённо возвращает документы назад. — Административные нарушения ранее имелись? — Кажется, нет… — мнётся юноша, поворачивая голову к другу. — Вань? — Не слышал ничего об этом, набери От… — осекается на полуслове, быстро исправляясь: — Арсения Сергеевича. Антон кивает и, попросив секунду у Сергея, бегло тыкает в контакт Отца на телефоне, плотно прижимая тот к уху. — Арс, привет! — Малыш, я немного занят ещё, — шуршит динамик уставше-ласково, — приеду… — Я не потому звоню. Послушай, пожалуйста, у нас тут внеплановая проверка Роспотребнадзора, и они интересуются, были ли раньше у нас административные нарушения? — Не было, — заметно твердеет голос. — Почему меня не предупредили? Они обязаны сообщать о подобном за сутки. — Владелец спрашивает, почему его не предупредили заранее о проверке? — пересказывает вопрос Антон, глядя на искажённое хитрецой лицо инспектора. — Экстренная ситуация. — Какого плана? — вопрошает Отец Арсений, и Антон дословно повторяет вопрос. — Угроза жизни потребителей. Поступило обращение в связи с отравлением вашей продукцией, запрос о её проверке мы направили в прокуратуру. — Скажи, я требую копию запроса и сейчас подъеду в течение… получаса. Но этот вопрос Сергей, кажется, слышит и без переводчика, гадко растягивая ухмылку, и, вновь что-то вбив в планшет, возвращает внимание на юношу перед собой. — Копию запрашивайте у Позова, а я изучил всё, что мне требовалось, и уже ухожу, — он наскоро вытаскивает из портфеля уже заранее исписанный лист бумаги, выкладывая его на стол. — Оставлю вам свежий акт о проверке, и… — ставит внизу подпись, — всё. Не смею больше задерживать вас, господа. Всего доброго. И инспектор действительно, развернувшись на пятках, живо покидает помещение. — Арс, что мне делать? Он уходит. Остановить? — Чёрт с ним, пусть идёт. Акт не убирай, я еду. Антон послушно угукает и сбрасывает вызов, испуганно переводя взгляд на такого же опешившего Ваню. — Такое уже бывало? — с надеждой спрашивает Антон, мысленно молясь услышать положительный ответ, но Ваня, заметно побледнев, медленно ведёт головой из стороны в сторону. И внутри что-то обрывается.

𐕣 𐕣 𐕣

Отец Арсений действительно заявляется через обещанные полчаса, в самый разгар дегустации питательных коктейлей, и, стараясь держать дружелюбное лицо, даже отвечает на несколько восторженных отзывов своих новых последователей, но ссылается на сильную занятость и сбегает в соседнюю комнату, закрывая дверь на замок. Он растрёпанный, в глазах явно читается замешательство, но, стоит пухлым губам Антона коснуться его, Отца, кажется, даже отпускает. Ваня хитро улыбается, подмигивая вместо приветствия и уточнив, стоит ли ему остаться, тянет к себе давно остывший кофе. — Паоло и Франческа, — прыскает вышедший из технического помещения Брат Дмитрий, что приехал буквально за пару минут до Отца и по-хозяйски усаживается за стол рядом с Ваней, удерживая в руках стакан воды. Ваня подхватывает тихий смешок и, избегая недовольный взгляд Отца, как и зардевшегося от сравнения Антона, принимается увлечённо щёлкать мышкой, вновь насилуя свои макеты. — Ты привёз копию запроса? — переходит сразу к делу Отец, стягивая с плеч тонкую чёрную кожанку и накидывая её на спинку стула. — Какого чёрта вообще этот инспектор сослался на тебя? — На этот вопрос тебе даст ответ фамилия заявителя, — без какого-либо волнения или задушенного страха отзывается Брат. Он совершенно расслаблен, и этим своим спокойствием вселяет в Антона надежду на то, что проблема решаема, что засевшие на подкорке слова Отца о неизвестности будущего, в котором его может больше не быть рядом, — всего лишь обычное волнение за самого Антона. Да только коленки всё равно позорно подгибаются от чёрных зловонных мух, роящихся в голове, насаждающих все самые худшие исходы в иллюзиях, где наглая беспардонная РПЦ лишает его ещё одной семьи, где толстые обрюзгшие ручонки епископа разрывают его только-только оформленную свеженькую Энума Элиш с ликом Отца Арсения на её обложке. И потому, когда Дмитрий передаёт соединённые яркой жёлтой скрепкой бумаги Отцу, Антон прекрасно догадывается, кто именно значится сим заявителем доноса. — Ясно, — фыркает Отец Арсений, а Антон, внаглую заглянувший через его плечо, ловит ухнувшее в пятки сердце. — И какие доказательства есть, кроме этой паршивой кляузы? Отец всё ещё напряжён, и это читается даже со спины: движения дёрганые, резкие и никак не схожи с его стандартно-уверенными плавными. Он устало валится на стул перед Братом Дмитрием и ждёт ответа, продолжая сжимать документ в руке. — Никаких, Люци, в том и суть. Медицинского заключения, где действительно фигурирует хоть один компонент нашего товара, нет, проверка вне плана, тем не менее тоже ясна и проведена по регламенту. Прокуратура сейчас почешется, может, возьмёт что-то на анализ, но мы явно будем к этому готовы. — Но они назвали вашу фамилию, — недоверчиво тянет Антон, вжимая голову в плечи, встревая в диалог, — вы уверены, что они сами не догадываются, что вы друг Отца? — Перефразирую, — подхватывает мужчина, даже не оборачиваясь: — Почему ты уверен, что под тебя самого не начали копать? Брат Дмитрий качает головой и в том же расслабленном жесте закидывает правую руку на спинку Ваниного стула, слегка к нему отклоняясь и принимаясь жестикулировать левой. — Пусть и начнут, они не найдут ничего. Я не праведник, но и у меня друзья хорошие. Белиал, например. Вопрос в другом: что, если к нам придут с контрольной закупкой? — Здесь на полках чистая продукция, — скалится Отец, словно Брат пытается его оскорбить. Однако тот не придаёт грубости в голосе Отца Арсения никакого значения, продолжая в той же поре рассуждать: — Я тебя понял. Тогда более не вижу здесь драмы. Даже если подтвердится взаимосвязь между товаром и этим якобы отравлением, максимум что ты получишь — это штраф и предупреждение. Ты думаешь, мы первые с этой всей историей просвещения? Думаешь, «Родником Здоровья» или «Звенящим кедром России» никто никогда не травился? Я тебя умоляю, Люци. — Хорошо, — выдыхает Отец, а с ним вместе и Антон, потому как сердце волнительной пляской до сих пор отзывается в висках. — Какие мои действия сейчас? Брат Дмитрий выпрямляется, и Антон только сейчас замечает, как покраснели Ванины уши, но надолго на этом наблюдении не задерживается: у него сейчас все поджилки разом трясутся с таким резонансом, что, кажется, ещё немного — и всё это заведение начнёт ходить ходуном. И потому ответ Дмитрия ложится как бальзам на израненную душу: — Не лезь на рожон к митрополии. И успокой пацана, а то он уже мысленно сушит тебе сухари. — Никаких сухарей не будет, только через мой труп, — блеет Антон не своим голосом, что ещё больше забавляет Брата: — Сказал же, Паоло и Франческа, — он поднимается на ноги, предварительно хлопнув себя по коленям, и, поравнявшись с так же вставшим со стула Отцом, протягивает ему руку. — Ладно, раз моя помощь больше тут не нужна, я, пожалуй, отчалю. Сообщу, если будет ещё какая информация. — Договор. Брат Дмитрий, не разжимая руки, кланяется, прикасаясь лбом к руке Отца Арсения, и, подхватив лежащий всё это время на столе дипломат, подмигивает Ване, после чего молча скрывается за дверью. — Я провожу, — мгновенно подрывается всё в тех же пунцовых оттенках Ваня, ссылаясь на странную необходимость подышать свежим воздухом, чем знатно удивляет Антона. Целый день ведь просидел и в туалет вставал через нытьё, а сейчас аж подскочил. — А… это… — Не наше с тобой дело, — хмыкает Отец, ухмыляясь. — Иди лучше ко мне. Я соскучился страсть. Он притягивает юношу к себе за талию и, развернув, сажает на стол, оказываясь между его ног. Антон тут же без раздумий жадно целует Отца, зажимая бёдрами и вплетаясь пальцами в чернющую шевелюру. Он все свои опасения, сомнения и страхи выстанывает, забивает теплом чужого дыхания, призывает их растаять во властных руках мужчины. — Если что, я не шучу ни разу, — наконец, насытившись, отрывается Антон, со всей серьёзностью глядя в бесстыжие затуманенные глаза. — Я тебя не отдам никому. Нифига подобного. — Антош, я уже говорил тебе… — Плевать мне, что ты говорил, — фырчит юноша, бодаясь лбом в напряжённую шею. — Я лучше сам сяду, чем тебе позволю. Отец на это заявление коротко посмеивается, принимаясь наглаживать крепко стиснувшие его изящные ноги: — Куда ж ты такой сядешь, чертёнок? Обидят тебя без меня. — Вот и не выводи меня в таком случае. Ты не знаешь, на что я ради тебя способен. И Антон нисколько не кривит душой: в нём плещется всё — и страсть, и нежность, и надёжность, и беззаветная преданность, и даже одержимость. Его любовь — совокупность эроса и сторге, эроса и людуса, — созидая новый, седьмой, стиль любви, он намешивает в сердце манию с агапе, наполняя им все четыре камеры сердца, чтобы, достав последнее из груди Антона однажды, лишь один человек смог разглядеть в сей смеси своё отражение. — Я бы очень хотел это узнать, — уже более томно звучит над ухом, что действует на всего Антона вполне однозначно: — Поехали домой. Я перенервничал, и мне нужен секс. Желательно прямо на столе, эта поза меня заинтересовала. Отец смеётся куда более открыто и, оставив повторный поцелуй на влажных губах, шепчет на ухо, накручивая и без того морской узел в животе своего парня буквально на свой кулак: — У меня нет ни одной причины, чтобы тебе в этом отказать.

𐕣 𐕣 𐕣

Стол дома оказывается более удобным и устойчивым, нежели подобие школьной парты в магазине «УР», чем, безусловно, радует Антона до поджимающихся пальцев ног — вспыхнувшая идея, не отпускавшая его всю дорогу домой, практически похищает сознание маниакальной необходимостью действительно разнообразить отношения. Хоть и сказать о наличии хоть какого-то подобия однообразия ни у одного из партнёров явно не повернулся бы язык. Они действительно начинают делить одну кровать, завершая размеренными и усталыми поцелуями вечер, сплетаясь длинными ногами под одеялом, проводят ночь и встречают утро сонным нытьём Антона, что утренний секс — это те же три километра бега, потому Отцу стоит пересмотреть свою политику зарядок по утрам. И иногда он действительно её пересматривает. Завтраки, службы, лекции, работа в магазине и весь прежний быт складываются в настоящий семейный уют, которым Антон упивается, уже куда заметнее расправляя плечи в обществе паствы. Когда голая грудь юноши наваливается на стол всем весом, последний не издаёт ни единого жалобного звука, а может, и издаёт — вся кухня в мгновение наполняется музыкой наслаждения, исполняемой высоким голосом от мокрого прикосновения проворного языка к расселине ягодиц. Рубашка задрана, обнажая игривые и при этом абсолютно возбуждающие ямочки Венеры у поясницы, совершенно коварно продолжая скрывать возбуждённые соски. Брюки Антона, прижавшись к полу — те же путы, — сковывают тонкие вытянутые ноги, фиксируя на одном месте без права разъехаться по сторонам. Руки Отца, улёгшись под ягодицы, идеальным обхватом тянут половинки в стороны, открывая доступ к пульсирующему анусу, что, принимая в себя длинный язык, принимает и обволакивающе жидкую слюну, холодящую и щекочущую нежную кожу. Но этого безусловно мало. Жадный, ненасытный Антон, изводясь от недостаточных прикосновений к телу, то и дело виляет крепкими бёдрами, в сумасшедшей попытке насадиться, принять в себя максимум, отключая и без того мутное сознание и отдаваясь на произвол своих чувств. Когда к языку добавляются пальцы, Антон не уверен, вытерпит ли растяжку, поскольку желание разгорается с такой силой, что с уретры срывается вязкая густая капля собственного предэякулята, а всё тело, до самых подушечек пальцев, элементарно немеет. — Ты такой красивый мальчик, — шепчет мужчина, прикусывая чувствительную кожу внутренней стороны бедра, и, проведя носом вверх к промежности, резко отпрянув, поднимается на ноги. А Антон не согласен. Он поворачивается к мужчине всем телом и, медленно расстёгивая пуговицы на всё ещё висящей на плечах сорочке, осматривает звериный, раздирающий, с поволокой взгляд, раздутые ноздри и покрасневший рот и понимает, что Библия не лукавила, обозначая красивейшим существом Вселенной — Бога, ведь перед Антоном совершенно очевидно сам Бог. Тот, которого видел Иоанн; тот, что держит в деснице своей семь звезд; тот, из уст которого выходит острый с обеих сторон меч; тот, чьё лицо — как солнце, сияющее в силе своей. И всё, о чём мечтаешь рядом с Отцом — к ногам его, как мёртвый. Он — есть первый и последний, и лишь в его руках ключи Ада и Антоновой смерти. А сердце действительно замыкает: оно дрожит в груди, готовое порваться на части, и гоняет по венам ядерную смесь, от которой сводит запястья. Чужие губы тем временем, заприметив оголённую наконец-таки грудь, яростно впиваются в соски, и Антону лишь чудом удаётся скинуть свои брюки со ступней, ведь мужчина, притянув к себе, не даёт и шанса на осознанный вдох или хоть какое-то самостоятельное движение, накрывая его губы развязным чавкающим поцелуем. Длинные ноги с тонкими светлыми волосками на чужих широких плечах смотрятся изумительно; крепкие руки со вздутыми венами, обхватывающими острые колени, — невероятно картинно; а рычащие стоны, вылетающие то и дело из плотно сцепленных тонких губ под аккомпанемент мокрых шлепков, не сравнимы ни с одним избранным треком в плейлисте юноши. Он распят под пожирающим взглядом, молит быть жёстче, благодарной дрожью отзывается на каждый грубый толчок, и всё-таки на периферии сознания дивится устойчивости несчастного стола, на мгновение представляя, как будет грязно заменить его однажды на алтарь, чтобы отдаться Отцу Арсению под пристальным взглядом чернющих козлиных глаз. Когда от очередного мощного толчка Антон обильно заливает собственную грудь горячей спермой, так и не коснувшись себя, его гнёт колесом, так, что из губ вырывается практически крик, а резко обуятые дрожью ноги обхватывают мужчину за пояс, вжимая в себя до самых яиц. Он не даёт Отцу и пошевелиться, что, судя по покрасневшему лицу, того не устраивает вовсе, и мужчина, ласково-требовательно разведя дёргающиеся в непрекращающихся оргазменных судорогах ноги, хватает юношу за пояс и, слегка наклонившись вперёд, с яростью второго дыхания вклинивается в горячее тело. Кончает Отец Арсений крепко сожмурив глаза, глубоко внутрь всё ещё мечущегося под ним Антона, после наклоняясь и мокрой чёлкой оставляя на нетронутом подсыхающей спермой участке свой холодный пот. Но Антону это ни разу не кажется мерзким. Он опускает ладонь в спутанные чёрные волосы и, ласково почёсывая мужской затылок, хрипит пересохшим ртом: — Я кончил без рук. — Это называется анальный оргазм, — тяжело дыша с толикой хвастовства отзывается Отец Арсений. Но Антон на это лишь задорно усмехается: — Это значит, что твоё мастерство растёт? — Вредный мальчишка, договоришься у меня. — И что будет? Мужчина наконец поднимает голову и с хитрой улыбкой сообщает: — Будешь сосать мне, как только я приду в себя. Однако Антона это забавляет лишь сильнее: — Значит, до завтра время у нас есть? — Паршивец, — фыркает Отец и, поднимаясь, легко прикусывает кожу у торчащей тазовой косточки. Антон ойкает и тут же кривится, ощущая, как мерзко сжимаются мышцы ануса, стоит мужчине выскользнуть из него, о чём сообщает, глядя на влажную вспотевшую грудь Отца, до сих пор из положения лёжа: — Не люблю, когда ты выходишь, сразу пусто и липко становится. — Будь моя воля, я бы не выходил никогда, но, — понимающе пожимает плечами, — пришлось бы объяснять пастве, почему у нас теперь такие лекции. Кстати говоря, про них. — Я сейчас не готов обсуждать религию, я и двух слов связать не в состоянии, — откидывается назад на стол Антон, подозревающий, что Отцу опять нужна помощь в подготовке вопросов, пока сам Отец отходит в сторону холодильника за запрятанной там бутылкой воды и, отпив половину, оказывается рядом с Антоном, протягивая остатки ему, отмахиваясь: — Сейчас и не надо, но… — поджимает губы, задумываясь, — в общем, в субботу лекция, но я, вероятнее всего, буду занят с нашей возникшей сегодня проблемой, в связи с чем хочу, чтобы лекцию в субботу провёл ты. Антон от этого заявления лишь чудом не давится водой. Он вновь приподнимается на локтях и выпучивает глаза с таким недоверием, словно видит перед собой не своего мужчину, а как минимум Иешуа, что долбит свою глупую «злых людей не бывает». — Что?.. Ты смеёшься? — Я абсолютно серьёзен. — Но… почему я? — бегает глазами по довольному сытому лицу Отца, не понимая, шутит ли мужчина, либо же он всё ещё не отошёл от секса и сам плохо соображает. — Я ведь только пришёл к вам, да и есть Братья… — Ты боишься публичных выступлений или просто не хочешь? — Я боюсь тебя подвести, — тихо, но искренне выдыхает Антон, окончательно поднимаясь со стола. Он взволнован и, кажется, немного напуган, но мужчина упрямо осаждает: — Не подведёшь. Я уверен в тебе так, как не уверен даже в себе. — Но… Но Отец Арсений не даёт договорить, ласково проводя ладонью по гладкой щеке юноши, заглядывая в его глаза: — Так ты согласен? — Это большая честь для меня, — стыдливо добавляя: — Я бы поклонился как положено, но извини, из меня и так водопад течёт, боюсь, сделаю только хуже. Отец смеётся, ступая ближе, и прижимается своей голой потной кожей к не менее грязному Антону, после чего заискивающе шепчет: — Поверь, это, — легко шлёпает по слипающимся ягодицам, — гораздо громче всех поклонов. — Это же просто сперма, — кривится Антон от не сдержавших остатки семени мышц, отпускающих новые белёсые ручейки по голым бёдрам, однако Отец фыркает и, оставив лёгкий поцелуй на чужом плече, подсказывает: — Это не «просто сперма». Это — твоя абсолютная принадлежность мне.