дети Антихриста

от Луки 6:40

«Ученик не бывает выше своего учителя;

но и усовершенствовавшись, будет всякий, как учитель его»

— Антон? — лёгким эхом пробегает обеспокоенный голос Брата Павла по книжным полкам, рассыпаясь белёсой пылью под сереющим сводом библиотеки, кружась возле окон, куда хмурая осень без спроса заглядывает свинцовыми глазюками, минорно вздыхая обрывистыми порывами ветра. — Люцифер наказал закрыть церковь и выпроводить тебя домой. — Мне нужно ещё пять минут, — ноюще отзывается юноша, будто перед ним не правая рука главы его церкви, а как минимум почившая матушка, у которой тот вымаливает лишние минуты сна перед школой — с тем же упрашивающе-несчастным взглядом на совершенно сонной физиономии, что, кажется, работает и с Братом: — Зачем? Что делаешь? — Я пытаюсь написать лекцию для субботы, но ничего не выходит, — Антон звучно роняет пухнущую от информации голову на исписанные от руки страницы своей тетради и, зарываясь в неё лбом, тихо подвывает: — Я подведу Отца, он меня разлюбит и выгонит. — Ага, в подвале закроет до востребования, — слышит Антон смеющийся второй голос и, лишь перекатив голову, чтобы уместить её щекой на записях, различает шагающего к нему с непривычным для юноши дружелюбием Брата Сергея, — чего ты так паришься? Тему выбрал хотя бы? Мужчина выглядит действительно несвойственно добродушно, так, что Антону на мгновение кажется, что он таки умудрился уснуть в кирхе и всё происходящее сейчас — не что иное, как обычный сон извращённого усталостью разума, пусть и такой реалистичный. Он кидает вопросительный расфокусированный взгляд на замершую в дверях фигуру Брата Павла, на всякий случай незаметно щипает себя за руку под столом, но, испытав лишь колкую боль чувствительной кожей кисти, в итоге возвращает внимание на Брата Сергея. — Пока в процессе, — недоверчиво отзывается Антон, не отнимая пытливого взгляда от мужчины. — Думаю в сторону Моисея, но как будто не знаю даже, с чего начать. Надо ли всю историю с нуля рассказывать или идти уже от говорящего куста? — Ну от горящего куста идти лет сорок, — прыскает Брат Сергей, разряжая обстановку, и Антон, не сдержавшись, усмехается в ответ. Антон действительно запутался. С момента озвученного предложения провести лекцию прошло всего лишь два дня, всё свободное время от которых он с невероятным усердием перелопатил практически всю библиотеку, судорожно пролистывая литературу, сидя прямо на сваленных на полу книгах; пару раз пытался провести ночь прямо здесь, да только Отец очень вовремя замечал пропажу и за шкирку оттаскивал назад в дом. Антон бухтел, угрожал провалом проповеди, снова бухтел, и в итоге, получив подсказку заглянуть в Ветхий Завет, наконец успокоился. Посчитав, что раз с него начался его собственный путь в сатанизме, то действительно будет проще показать его со своей же позиции и другим людям, он с забытым трепетом поднял с полки Отца Библию. И в тот момент всплыло очередное «но» — Антон абсолютно точно не знал, с чего начать. Просить снова помощи у Отца он не хотел принципиально, хотя бы до момента, пока у него не сложится полноценная претензия к выбранной притче, чтобы потом уже, вероятно более детально, препарировать её вместе так, как обычно делал сам Отец Арсений. И принципиальность эта исходила не столько из максималистского «я сам», сколько из-за нежелания грузить и без того устающего ежедневно мужчину, из которого проверки «УР» начали вытягивать буквально все жизненные силы. Антон, конечно, изначально понимал, что речь Брата Дмитрия, возможно, питалась несколько напускным равнодушием, и под всей историей в действительности запряталось нечто более ужасное, но отчего-то интуиция Антона ничего драматичного не предвосхищала. Напротив, юноша был абсолютно уверен в том, что его мужчина со всем разберётся, чем и старался зарядить Отца Арсения даже в тишине, не надоедая, лишь обнимая со спины в безмолвном «я с тобой до конца». — Ты же понимаешь, что можешь говорить и рассуждать о чём угодно и начинать, как считаешь нужным ты, главное, чтобы зацепить и заставить задуматься? — подходит ближе к Брату Сергею Брат Павел, в учительском тоне присоединяясь к диалогу. — Задай собственные вопросы к притче и от них развивай претензию, а там и начало увидишь. — Попробую, да, — вежливо отвечает юноша, не решаясь перечить фактом того, что именно так и пытался делать всё время до появления Братьев. Потому решает участливо отвести от себя тему. — А вы ведь сами вели лекции раньше? Почему сейчас не ведёте? — Я не вёл, — первым отзывается Брат Сергей, — да и не хотел никогда, а его, — кивает с усмешкой на Брата Павла, — отстранили с позором. На это заявление мужчина показушно закатывает глаза, звучно цокая: — Да прям с позором, скажешь тоже. — А за что? Антон улыбается шире и садится на стуле ровнее, поднимая наконец со стола голову — он не чувствует прежней неловкости в компании мужчин, что преследовала его первые месяцы, ему льстит их собственная открытость перед ним, и, что самое значимое, Антон совершенно не чувствует в их поведении вынужденную благосклонность, к коей мог принудить как Отец Арсений, так и возможное желание выслужиться перед его официальной пассией. Он польщён их доверием к своей истории и своим шуткам, ведь искренне желает однажды стать частью их высшего круга. — Люцифер не очень одобряет мой православный стендап, — тем временем поясняет Брат Павел, поднимая со стола «Сатанинскую Ведьму», и, равнодушно скользнув по её обложке с танцующими красными девами, опускает назад на стол, — считает, я слишком расслабляю публику, а нужно для большей выразительности заставлять их чувствовать и думать. — А как ты её расслабляешь? Типа шуточки шутишь? — О да, — хихикает Брат Сергей, подтверждая догадку, и седлает стул ровно перед Антоном, вальяжно сложив руки на его спинку, после чего певуче добавляет, подёрнув бровями: — Ты даже не представляешь. Брат Павел на это заявление закатывает глаза и нарочито раздражённо отмахивается: — Да ничего плохого я не делал, подумаешь, рассказал про Вознесение Христа, и вместо того чтобы выступить раздражителем, наоборот, закончил монолог стихотворением. — Отец сам всё время Бродского цитирует, чем ты мог так не угодить? — непонимающе тянет юноша, продолжая с трепетом и улыбкой впитывать рассказ. — Так если б то был Бродский! — А кто? — но ответом на вопрос служит направленный ровно в Брата Павла перст мужчины, что, посмеиваясь, подначивает: — Давай, расскажи ему. — «Меня играть к вам не отпустит Мой папа больше никогда, Сказал Исус, потом добавил: И землю вашу он вертел» Задорный яркий смех раскатисто разлетается по всей библиотеке, сотрясая всех задремавших на паутинках пауков, заплетая в коконы их жертв и прогоняя заплесневелую серьёзность сооружения, что наверняка давно уже не слышало подобную мелодию жизни. — Не понимаю, почему Отец разозлился, — смахивая выступившую слезинку, наконец отсмеивается Антон. — Вот и я о чём! — с улыбкой хлопает по столу раскрытой ладонью Брат Павел, с укором глядя на друга. — Прекрасное четверостишие, а вы, господин Асмодей, просто не разбираетесь в поэзии. — Да куда нам, смертным! — всплеснув руками, тянет Брат Сергей, после, фыркнув, вновь обращается к Антону: — В любом случае, если помощь какая нужна, ты не стесняйся, говори. Антон на это кривит самое несчастное в своём арсенале выражение лица, складывая брови домиком: — Выступить за меня — не вариант? — Люци возлагает на тебя большие надежды, да и оспорить его решение мы не посмеем. — Плюс Люци никогда не ошибается в людях, и абы кого до подобного мероприятия он никогда бы не допустил, — дополняет уверенным кивком Брат Павел, однако Антон, напротив, мрачнеет на глазах: — Это не успокаивает. Теперь я ещё больше боюсь облажаться. Он утыкает нос назад в свои размашистые конспекты, не цепляясь ни за одну букву, описывает взглядом груду книг, формирующую не самую устойчивую башню на углу стола, и тяжело вздыхает — давать заднюю поздно, да и не вариант, а оплошать и тем самым выставить решение Отца Арсения в недостойном свете сродни страху смерти. И это настроение кажется физически ощущают мужчины в помещении. — Мы будем рядом и в любой момент подхватим, если вдруг растеряешься или что-то пойдёт не так, — с более знакомой Антону серьёзностью произносит Брат Сергей, поднимаясь со стула. — Мы семья, а в семье своих не бросают. — Ну, только если Павел подхватит, — больше нервно усмехается Антон, хоть и взгляд его пышет небывалой благодарностью. — «Мы все немного заблудились, Сказал печально Моисей, Наверно, не туда свернули Примерно сорок лет назад» — Так, всё, я не могу это слушать, я пошёл, — отмахнувшись на очередное разглагольствование друга, фырчит Брат Сергей и, развернувшись, показательно шагает к выходу. — А ключи? — окликивает у самых дверей Брат Павел, на что тот даже не оборачивается: — Закрою вас обоих, вы явно нашли друг друга. — Если не приведёшь Антона домой, Даша уже завтра овдовеет, — вновь кидает вдогонку Брат Павел, и только это на секунду тормозит деланно раздражённого мужчину: — Тогда у вас пять минут, и дальше я применяю силу.

𐕣 𐕣 𐕣

— Значит, вы были первым, кого Попов допустил до ведения проповеди? — Не первым в общем, но первым и единственным не из Братьев, да. — Это имело статусность среди членов секты? — Да, имело. Я, честно говоря, сначала переживал, что это воспримут неправильно и негативно, ведь по сути я имел на Отца иное влияние. — А в действительности? — В действительности хоть я и ловил много косых вопросительных взглядов, когда Отец объявил о том общине после утренней службы, в конечном счёте никто дурного слова в мой адрес не произнёс. — Вы были любовником их главы, разве могли люди вообще сказать на вас плохое слово? — Конечно могли. Оспорить решение Отца бы не решились, согласен, но как минимум раскритиковать итоги лекции они могли легко. — Но не критиковали? — Скажем так, я хоть и трясся как осиновый лист, но всё прошло в разы лучше, чем я представлял. Я могу рассказать подробнее про тот день в целом, тем более что значимым он стал для меня не только из-за первой проповеди. — Да, конечно. Прошу вас.

𐕣 𐕣 𐕣

— Тебе обязательно сегодня надо в город? — поднимает щенячьи глазки Антон на вошедшего в комнату Отца Арсения. Мужчина в одних трусах елозит полотенцем по мокрой голове, ероша слегка завивающиеся волосы. Он смеряет юношу добродушным взглядом и, показательно вздохнув, проходит к платяному шкафу. — Антош, ты же знаешь, что у тебя всё получится, — отзывается, не поворачивая головы из недр своих чёрных одежд. — Серёжа с Пашей будут рядом весь день, ты можешь в любом случае обратиться к ним. — Они не ты, — канючит Антон, заправляя чёрную рубашку в идеально выглаженные брюки, старательно расправляя полы у ширинки. — И вообще, как будто ты своего первого выступления не боялся. — Боялся, конечно, да так, что пока на кафедре стоял, казалось, что желудок китом воет громче, чем я говорю. — И как ты справился с волнением? — Никак, — вновь вздыхает Отец Арсений, ныряя в тёмно-синюю футболку, следом натягивая брюки. Он плавно продевает широкий ремень в шлевки, завораживая самым обычным ежедневным ритуалом сборов впечатлительного заведённого юношу, будто вовсе игнорируя его нервоз, и степенно продолжает рассказ: — Просто вышел и начал проповедовать, ведь в конечном счёте главное то, что ты говоришь и веришь ли сам в свои же слова. Твою речь я читал, в ней проблем нет никаких, осталась только часть, в которой ты не сомневаешься в себе. Антон ловит совершенно спокойный взгляд Отца Арсения и, нажёвывая нижнюю губу, думает, что, возможно, всё не так уж и страшно и драматизировать смысла нет, да только внутренний жужжащий рой беспокойных ос никак не хочет успокаиваться. Сатана олицетворяет ответственность для ответственных вместо потворства духовным вампирам, почему же эту ответственность не может, наконец, взять на себя Антон? — Хорошо, — тем временем сглатывает юноша. — А во сколько ты вернёшься? — Не знаю пока, чертёнок, — поправляет на себе чёрный свитшот Отец и подходит к Антону ближе, но только чтобы посмотреться в зеркало, перед которым всё это время тот торчал, — но я тебе обещаю, что твои сегодняшние страдания будут вознаграждены. Интерес в зелёных глазах зажигается мгновенно, и Антон даже шею вытягивает, чтобы заглянуть через зеркало в глаза хитрого мужчины: — Хочу аванс. Отец Арсений посмеивается и отходит в сторону, будто и не планируя выполнять требования юноши, однако, стоит его портфелю уместиться в крепкой ладони, мужчина вновь подходит к Антону и, притянув того за шею, быстро чмокает в надутые губы. — Всё, остальное вечером. — Ну А-а-арс, — тянет нараспев от нежелания отпускать от себя мужчину, даже руку выбрасывает вперёд, пытаясь ухватить того за ладонь, но в кулаке рассыпается воздух, пока Отец Арсений уже резво сбегает по ступеням, кидая с первого этажа безоговорочное: «Помни, что в каждой музыке Бах, в каждом из нас Бог!». Антон только тяжело вздыхает, вновь обращая взгляд на идеального себя в зеркале, и одними губами еле слышно, лишь для самого себя проговаривает ещё одну строчку из произнесённого Отцом стихотворения, заканчивая мысль: — И надо небом рискнуть, может быть, невпопад. Антон крепко жмурит глаза. Он лезет пальцами под ворот рубашки, вытаскивая серебряного Бафомета, и, хвастливо повесив его поверх на грудь, застёгивает под горло свою сорочку. Следом на плечи опускается мантия, в пальцах застревает потёртый фолиант; и, вздёрнув подбородок, Антон думает, что вся затея Отца Арсения наверняка не так проста, как кажется, что, может, это лишний повод показать его, Антона, как своего избранника своему приходу, представить на суд общественности, а может, даже просто заявить о нём как о преемнике — на случай, если вся история с епископией не закончится победой Антихриста. Только вот из всего скопа предположений, снедаемых кудрявую голову, именно эта, последняя, самая ненавистная. Никакой подобный статус Антону не мил, покуда без Отца Арсения, каждое утро сопящего в его голую шею, Антону не нужен и целый мир, хоть и за его детище, за его кирху он однозначно будет стоять горой. В помещение лекционного зала Антон входит после приветственных слов Брата Сергея, обозначившего заранее, что Отец Арсений посетить мероприятие сегодня не имеет возможности, и оттого сегодняшняя проповедь будет представлена его учеником. Ступает Антон на кафедру на ватных ногах под абсолютно гробовое молчание, что хоть и является стандартно уважительным на каждой лекции Отца, в случае Антона кажется, напротив, недоверчиво-укоризненным. Он укладывает Библию на тумбу и, не видя смысла в повторении своего имени, без приветствий, расправив плечи, сглатывает: — Многим знакомо выражение «десять казней Египетских», но далеко не все знают, что это за казни и чем они были вызваны, какой смысл несут в себе и почему так интересны с точки зрения сатанизма, — бегло поднимает глаза в зал, но не останавливает свой взгляд ни на ком конкретно, опускается назад, к Библии в руках, продолжая: — Потому предлагаю нам всем вместе сегодня обратиться к именно этой библейской истории. Публика послушно внимает каждое слово, Брат Сергей каменной глыбой стоит чуть поодаль на своём привычном месте, но на душу этим не давит, скорее наоборот, служит крепким братским плечом, как и Брат Павел, стоящий, как обычно, у самых дверей на выход. Его лицо совершенно спокойное, сосредоточенное, без тени издёвки или прикола, окрашенное, напротив, покровительственным взглядом. — Когда-то народ Израильский был в рабстве у египтян, и евреи были весьма многочисленны, имели независимый дух, чем и гневили фараона, рождая в нём страх свержения Израилем. Он стремился усмирить их тяжёлым трудом, а позднее решил и вовсе истребить их, издав указ, предписывающий убивать всех еврейских младенцев мужского пола. И в один из дней, когда указ исполнялся в полную силу, в благочестивой израильской семье родился сын. В течение трёх месяцев матери удавалось прятать своё дитя, но, когда скрывать его стало сложнее, она уложила мальчика в специально подготовленной корзине среди камышей у берега реки в надежде так сохранить ему жизнь. С каждым словом, с каждой произнесённой буквой, прорастая искренней злобой к притче, Бафомет, сверкающий на груди, начинает жечь её, словно вплавляясь в статного юношу во главе целой общины реальной мощной церкви, распаляя кровь, укрепляя голос. — И спасти ребенка действительно удалось. Египетская принцесса, обнаружив брошенного малыша, не смогла оставить его и потому решила усыновить его, дав младенцу имя Моисей. Она также милостиво разрешила родной матери мальчика выполнить роль его кормилицы, и богобоязненная женщина использовала эту возможность, чтобы воспитать дитя для Господа. И у неё это получилось. Бог избрал Моисея быть вождём Израильского народа, дабы освободить своих соплеменников из рабства. Что же произошло дальше? — с вызовом вопрошает Антон, кидая взгляд на замершую парафию, и принимается цитировать: — «Верою Моисей, придя в возраст, отказался называться сыном дочери фараоновой, и лучше захотел страдать с народом Божиим, нежели иметь временное греховное наслаждение». Тогда же Господь обратился к Моисею и повелел ему явиться к фараону с требованием освободить избранный народ Божий. Пространство вокруг плывёт, и Антону кажется, что его голос уже не его — рот открывается, являя миру и внемлющему люду голос Отца Арсения, его слова, его мысли и его силу. — Что же представляла собой религия Египта того времени? Политеизм, или в обыденности — вера в нескольких божеств. Вы наверняка все хорошо осведомлены, что Египетский пантеон включал в себя несколько десятков или даже сотен божеств различной значимости, а в каждом городе были свои, особо чтимые культы. Обожествлялись животные, рептилии, насекомые, непонятные или пугающие явления природы — солнце, звёзды, ветер, стихийные бедствия или просто непогода. Сам же фараон считался помазанником Божьим, собственно посему владыка Египта и спрашивал Моисея: «Кто такой Господь, чтоб я послушался Его и отпустил Израиля? Я не знаю Господа и Израиля не отпущу». Тогда Господь сказал Моисею: «Смотри, Я поставил тебя Богом фараону, а Аарон, брат твой, будет твоим пророком». Не многовато ли звеньев у этой божественной цепочки, чтобы заставить народ уверовать в Моисея? — вновь вопрошает Антон у аудитории, так же, как обычно делал Отец, с той лишь разницей, что Антон с пояснением и ответами не спешит, лишь сея зерно сомнения в головах слушателей, тут же продолжая: — Далее Господь сказал Моисею: «Явлю множество знамений Моих и чудес Моих в земле Египетской», дабы продемонстрировать наглядно бессилие богов египетских. Эти знамения и чудеса пришли в форме «казней» Божьих, где каждая из казней была направлена против конкретного бога Египта. Первая из десяти казней: вода в Ниле превратилась в кровь, что было вызовом богу Хапи. «И рыба в реке вымерла, и река воссмердела, и Египтяне не могли пить воды из реки». Вторая, третья и четвёртая казни — неожиданное размножение жаб, мошек и пёсьих мух — явно направлены против обычая египтян обожествлять представителей животного мира. Пятая и шестая казни: моровая язва и воспаление с нарывами. Как ни почитали египтяне львиноголовую Сахмет — «целительницу болезней», и она не избавила от бедствия своих почитателей. «И не могли волхвы устоять перед Моисеем по причине воспаления, потому что воспаление было на волхвах». Антон даже паузы не делает в своей речи, так сильно жаждет донести самую главную мысль притчи — Богу плевать на людей, Богу нужна лишь власть. — Седьмая и восьмая казни: град и саранча. «Господь навел на сию землю восточный ветер, продолжавшийся весь тот день и всю ночь. Настало утро, и восточный ветер нанес саранчу». Девятая казнь: тьма. И именно это явилось прямым вызовом самому фараону, ведь сам он считался потомком и наследником Бога солнца Ра. И теперь мы переходим к самой жуткой, десятой, казни: поражение первенцев. «В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидевшего на престоле своем, до первенца узника, находившегося в темнице, и все первородное из скота. И встал фараон ночью сам, и все рабы его и весь Египет, и сделался великий вопль в земле Египетской, ибо не было дома, где не было бы мертвеца». Пальцы на фолианте деревянные, но не дрожат, как и ноги; и совершенно прямая спина. Однако сказать, что волнение осталось, Антон не может: ему, напротив, льстит, с какими завороженными лицами, буквально смотря ему в рот, внемлют ему люди, даже не пытающиеся перечить, как он когда-то перечил Отцу Арсению на лекциях. — Когда мы следим за историей в самом Писании, периодически проскальзывает мысль, что да, Бог хотел усмирить Египет и показать, что он един, и потому нанёс удар по самым ключевым «божествам», дабы продемонстрировать, кто действительно имеет власть. Однако, если мы посмотрим под другим углом, то от действий Бога становится жутко, ведь раз он считал, что Израиль не заслуживает быть угнетённым, почему он, всемогущий, не мог после отказа Фараона заставить Моисея просто, блин, щёлкнуть пальцами, и он вместе с евреями перенёсся бы в пустыни? Для чего, испытывая дискомфорт от непослушания египтян и их пантеона, он, любящий и всепрощающий Отец, вдруг решил уподобиться фараону и начать убивать первенцев, включая ни в чём не повинных младенцев, при том что и без того обрёк людей на страдания? Какого чёрта могущество Бога раскрывается только в убийствах? — Антон сглатывает, смотрит цепко на паству перед ним и, тряхнув кудрявой головой, продолжает: — Что же касается выбора пророков в этой истории, то могу сказать вам, что лики Моисея и Аарона излишне возвеличены, поскольку отчего-то наша церковь совсем упускает детали об их развращённых властью душах. Аарон, пока Моисей был на горе Синай, дабы успокоить народ, требующий Бога, сотворил им из их драгоценностей Золотого тельца, призвав поклоняться ему. Моисей же, увидев сие, спустившись с горы, пришёл в бешенство и, разбив тельца, буквально стравил между собой сынов Левииных, приказав им от имени Господа возложить мечи на свои бёдра и пройти, убивая «каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего». В тот день было убито около трёх тысяч человек. И что же, думаете, Бог его за это хоть как-то покарал? Вовсе нет. Да и зачем убийце карать убийцу, когда можно повторно покарать народ, воздвигший себе в Боги Золотого тельца? Антон вновь затихает. Он поправляет выбившуюся чёлку, думает, так много думает, что кажется, вот-вот забудет весь свой заученный текст просто потому, что на уже изученную притчу в голове наваливается куча новых претензий, главная из которых: — Библия учит нас: не сотвори себе кумира, а потом показывает почему: потому что у Бога в вашей душе и сознании не должно быть конкурентов. Многое из того, что подаётся нам Священным Писанием, по закону «веры» должно приниматься просто потому что. Но я сегодня показал вам на конкретном примере, что нельзя принимать на веру в добро и праведность без самого простого анализа никакой образ мыслей или действий, как бы древен он ни был. Сатанизм призывает нас отказаться от предрассудков, потому что именно сейчас то, что повторяет каждый или с чем он молча соглашается завтра, может оказаться ложью. — Браво, Сын мой, — горделиво раздаётся из-за спины, и только тогда Антон, подскочив, наконец отмирает. Он поражённо хватает воздух ртом, мгновенно теряя всю спесь, отступая и позволяя Отцу Арсению, что, видимо, стоял за ним далеко не первую секунду, завершить лекцию парой напутственных речей. Дальше — туман. Антон долго промаргивается, собирая себя в кучу, кланяется Отцу и после следует ровно за мужчиной, но не в дом, а почему-то в кирху. Что происходит в зале и с кем остаются гости, Антона не интересует и вовсе, ведь всё, что сейчас в голове, — пелена. Антон даже не успевает вкусить собственного триумфа, как встряхнувшееся сознание пытается убедить хозяина в том, что он перегнул, переврал или просто где-то напортачил, из-за чего его теперь ждёт нечто ужасное, вплоть до изгнания. У Антона сводит челюсть. Он дёргается, когда с тяжёлым хлопком закрывается дверь в церковь; загнанно дышит, когда вставшие по краю алтарной Братья и явившаяся в церкви Сестра Оксана грозными тенями в полумраке нависают над оставшимся по центру нефа юношей; и трясётся, как ивовый прутик на ветру, когда ступивший с алтаря Отец Арсений внезапно для Антона опускается перед ним на одно колено: — Пламя Ада зажжено, и мысли изнутри да возобладают. Открой врата сердца своего для меня, своего Господина, ибо я есть Великий Люцифер, а ты да стань для меня Вельзевулом. И когда Антону кажется, что весь мир уходит из-под ног, в руках Отца возникает красивый, сияющий под бликами церковных свеч серебряный перстень. Его изящные линии образуют голову шакала с поднятыми ушками, и Антон, потративший неделю на изучение истории Египта, кажется, понимает, кто это, да только следующие слова Отца Арсения напрочь тормозят время вокруг, не позволяя осознать: — Прими же этот перстень Анубиса в единственном обещании стать моим и со мной в этом мире и в Загробном Царстве, покуда заведёт нас наш Путь. Антон, будь моим мужем.

𐕣 𐕣 𐕣

— Подождите… мужем? Это… — Запрещено законом? Не поддерживается церковью? Да. Только напомню вам, что в сатанизме любовь не имеет пола. — Значит, вся эта история с проведением лекций была всё же проверкой, как вы и думали изначально? — Да. Я должен был предстать достойным Отца. — Равным? — Равных Люциферу нет, как и нет равных Отцу Арсению. Но я стал ближайшим его другом, учеником и любовником. Я Вельзевул, муж грешных душ. Его муж. — Но не нужно ли, по логике ваших рассказов о прочих управленцах церкви — как вы их называете, о Братьях, — для статуса «мужа грешных душ» иметь хоть один грех? Из вашего рассказа я пока не уловил подобного. — Вы мне льстите, ведь, не будь я грешен для вашего мира, я бы сейчас не сидел перед вами. — Вы здесь по большей части как причастный к нарушению законов вашего… супруга. — Да неужели? — Хотите сознаться в чём-то конкретном? — Ну вам же интересно, из-за чего я именно здесь, а не под стражей? — Это стандартная мера для проверки вменяемости. — И что же я здесь так долго, если вменяемость диагностировали мне буквально в первые же дни? — К чему вы ведёте? — Вам не выгодно одно из самых главных нарушений закона вешать на неизвестного парня, поэтому вы ищете его. — То есть… — Мой грех страшен и безумен, и я единственный осмелился сотворить нечто подобное, символизировав этим свою полную отдачу детям Антихриста. Я тот, кто единолично уничтожил церковь епископа Стахия.