дети Антихриста

от Луки 12:49

«Огонь пришел Я низвести на землю

и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!»

К тому моменту, как на Санкт-Петербург опускается вьюжная зима, а кирха укутывается ослепительным одеялом из январского снега, Антон полноправно вступает в сан Вельзевула. Он начинает чаще выступать с проповедями от имени Отца, чаще светиться рядом с ним перед важными гостями, а также получает в личное полноправное ведение кураторство над новичками — самыми что ни на есть грешными душами. В его обязанности входит выявление заблудших овец среди покупателей продуктов «УР», на лекциях, Иркиных семинарах, потом знакомство с самими учениями и помощь в принятии веры для тех, кто уже к этому готов. Антон ведёт собственные отдельные встречи для новичков, сопровождает на первых ритуалах в кирхе и даже создаёт специальный чат, где, собрав группу из свежих душ, круглосуточно отвечает на вопросы. Ну, почти круглосуточно. Увесистый перстень на безымянном пальце совместно с пылающей в артериях страстью требуют от Антона не только выполнения новых задач, но и каждую свободную минуту наедине стирать собственные губы о самые любимые в мире, обрамлённые густой колючей щетиной. И Антон расцветает. В чужих сильных руках, под тихий баритон, впиваясь в широкие плечи и наконец определяя для себя окончательно с первой и до последней буквы феномен «счастья»: он нужен, он любим, он — незаменимое звено огромного механизма, где совершенно осознанно определяет своё место. — Брат Антон, а почему в церкви стоит перевёрнутый крест? — с нескрываемым восхищением в широко раскрытых глазах интересуется Елена — одна из очередной группы «обращённых» (как называет их про себя Антон, ведомый старыми фильмами о вампирах). — Это ведь никакой не сатанинский знак, на перевёрнутом кресте вверх ногами распяли апостола Петра: он считал, что недостоин умереть так же, как Христос. Антон слышит этот вопрос, кажется, в десятый раз только за прошедший месяц, но усталость старается не показывать, спокойно закрывая за группой из четырёх человек двери в кирху и степенно вышагивая по ступеням к уже ожидающим внизу молодым людям. — В римском католицизме это действительно крест святого Петра, — вкрадчиво поясняет Антон, вытягивая из кармана своих брюк совершенно бессовестно свистнутые с утра сигареты будущего мужа — ну а что, у него ведь ещё целый блок в шкафу, чай не обнищает, — но мы исходим из традиций христианства, где обычный крест — это символ абсолюта, Бога, конечного происхождения всей истины и её откровений. Перевёрнутый крест — это символ отвержения этого абсолюта. — А Отец Арсений к нам подойдёт? — Антон даже бровь выгибает, упираясь взглядом в самого молчаливого до сего момента юношу, что то ли от страха, то ли от смущения принимается нервно кутаться в своё словно не по погоде надетое пальто. Антон же принимает это как знак неуверенности в собственном выборе нахождения в общине и, буквально увидев в Лёше себя год назад, проникается его скованностью: — У тебя остались к нему какие-то вопросы? — мягко улыбается Антон, мысленно раздумывая о том, как устроить встречу для нуждающегося в Отце парня, пока тот осторожно кивает: — Хотелось бы поговорить с ним лично… — мнётся, — поблагодарить за помощь. Антон слегка хмурится, бросая взгляд на наручные часы. Он делает вид, что прикидывает в уме расписание Отца Арсения, хотя и без того прекрасно знает, где сейчас его мужчина — ибо тот буквально десять минут назад писал ему, что вернулся со встречи и ушёл с Братьями в трапезную. В действительности Антона напрягают слова о «помощи», ведь он уверен на все сто, что последнее личное вмешательство Отца было далеко не в дела семьи этого Лёши, а девушки рядом с ним — Инны. И уж точно эта парочка не является не то что родственниками, но и друзьями, но мысль, что, возможно, парень просто хочет выразить благодарность за учения, позволившие ему разобраться с собственным самоопределением, у Антона как-то не приживается. С другой стороны, парень, может, просто увидел в Отце кумира, отчего теперь и ищет любой встречи, что Антон вовсе не осуждает — опять же сам был таким же. В итоге, ощутив затянувшееся молчание, Антон всё-таки прочищает горло и наконец всё тем же наставническим тоном поясняет: — Отец немного занят сейчас, но, думаю, скоро освободится. В любом случае я передам ему, что ты хочешь пообщаться с ним лично. Лёша кивает немного дёргано, но ничего боле не говорит, даже будто отступает на шаг назад. Антон же в голове у себя ставит галочку напротив напоминания поговорить с парнем отдельно, без всех его новоиспечённых коллег, пока собственное внимание уже перетягивает та самая Инна, оказываясь рядом, и на каком-то детском флирте хлопает нарощенными ресницами: — Брат Антон, а расскажи ещё что-нибудь интересное о крестах. — Хм… интересное — это, конечно, к Отцу, он у нас кладезь необычных фактов, — не кривя душой тепло улыбается юноша, — но из его лекций я запомнил лишь один интересный факт о том, что сейчас изображение распятого Христа на крестиках не верно. — Как это? — почти хором удивляются новички, на что Антон размеренно поясняет: — Библия завязана на очень тонком символизме, крестики, собственно, должны быть такими же, — поджимает губы, припоминая детали впечатлившего его рассказа, — и раньше под ногами Иисуса на них всегда изображали череп и кости. Всё потому, что Адама похоронили на Голгофе, и там же распяли Христа. И его кровь, стекая по костям Адама, смыла с его потомков грех. Сейчас же христианство плевать хотело на собственные традиции, убрав череп Адама с крестиков. — Впервые об этом слышу, — поражённо тянет четвёртый участник группы — парень лет двадцати пяти (самый старший из всех), принимаясь разглядывать намотанную браслетом на запястье цепочку с распятием. Почему, следуя в дом к сатанистам, тот не снял сие украшение, для Антона загадка, но мысль, что это, возможно, его семейная реликвия, успокаивает удивительно мнительную сегодня душу. — Я тоже был удивлён, — участливо пожимает плечами Антон, — но, если ты погуглишь, поймёшь, что я не лгу. Компания понятливо кивает, и, убедившись, что на этом вопросы закончены, новоиспечённый Вельзевул приглашает группу следовать за ним дальше к лекционному залу, где по плану у него ещё заготовлена ознакомительная литература, которую он планирует вручить как домашнее задание к следующей подобной встрече. — Отец Арсений! — внезапно восклицает Инна, и Антон оборачивается. Все его «обращённые», его «малыши» восхищёнными взглядами впиваются в гордо вышагивающего по натоптанной снежной дорожке от трапезной к их с Антоном дому главного сатаниста в компании его ближайших друзей — Братьев Павла и Сергея. Мужчины за спиной Отца посмеиваются, пока тот деланно отфыркивается на какие-то их фразочки, привычно создавая вид, словно это ребячество его безумно утомляет, да только Антон, наверное, единственный знает, что нет. Сам так-то за закрытой дверью их спальни периодически шутит и балуется куда хуже своего молодого жениха. — Брат Антон, может, позовёшь его к нам? — вновь подаёт голос Лёша, не сводящий неморгающих глаз с чернеющего на белом полотне зимы силуэта мужчины, но Антон даже не успевает что-то возразить. Заметивший их Отец Арсений самолично, махнув что-то Братьям, уже меняет траекторию движения, плавно ступая к ним навстречу. — О, Антон, вы ещё не закончили? — равняется с компанией Отец Арсений, добродушно улыбаясь молодым людям. — Добрый день, друзья. Как вам у нас в гостях? Но чьего-либо ответа на вопрос Антон уже не слышит. Крик застревает в самом горле, перекрывая последующую вереницу вдохов, когда дёрнувшийся в сторону Отца Лёша тащит из кармана настоящий заострённый кинжал. Время застывает вместе с ужасом в распахнутых зелёных глазах, благо что тело реагирует быстрее, не позволяя вздёрнуть собственную хрупкую шею на петле гистерезиса и хватая удивлённого мужчину в крепкие объятия. Антон дёргает того на себя, буквально оборачиваясь вокруг Отца ужом и заслоняя спиной. Умереть сегодня не страшно, шёпот Костлявой в самое ухо не кажется чужим уже давно, тем более когда её тембр напоминает самый любимый в мире голос. А смерть за Отца равносильна чести. Но… — Ты мелкий гадёныш, что о себе возомнил?! — гремит из-за спины Брат Сергей, когда ожидаемая боль не наступает, а глухой удар пробивается сквозь громкий гул адреналина в голове. — Ты осознаёшь, на кого посмел поднять руку?! Сердце заходится в панической пляске, вынуждая Антона крепче сжать в руках своего будущего мужа и уткнуться тому в холодный висок. — Антош, всё хорошо, — шепчет мужчина, легонько толкая того в грудь, — отпускай. — Нет. Не отдам. — Я в порядке, — с нажимом произносит Отец Арсений, уже с большим усилием отрывая от себя юношу. Антон отступает нехотя, но руки не опускает, обвивая обеими левый бицепс Отца, но тому этого вполне достаточно, чтобы одёрнуть пальцами правой свою рубашку под распахнувшимся тёплым пальто и опустить нескрываемую надменную злобу на придавленного коленом Брата Сергея парня. Руки сведены за спиной, но Лёша и не пытается брыкаться, только пыхтит что-то, отдалённо напоминающее «Отче наш», себе под нос. — Господа, — обращается Брат Павел к сбившимся в кучу новичкам поодаль от развернувшейся сцены, — пожалуй, на сегодня ваше знакомство с нашей церковью закончено, позвольте проследовать к автобусу. Вельзи, — обращается он уже к Антону, — проводишь гостей? Метаморфозы эмоций в груди, извиваясь множеством обезображенных крыс, сплетаются в своего настоящего короля и, кружась, больше не разбегаются в панике, ведь теперь их хвосты крепко сцеплены в ярость. Он не осознаёт, как в пальцах больше нет привычной ткани, но вместо неё — чужие короткие волосы, а в правой руке увесисто покачивается кинжал. — Кто-то очень плохо читал Священное Писание и не знает, что Антихриста можно убить только Копьём Лонгина? — рычит не своим голосом Антон, не узнавая самого себя, но контролировать это даже не пытается. Он тянет голову дрожащего парня вверх, задирая и вынуждая смотреть прямо в своё лицо, выплёвывая: — Зато этим влёгкую можно прямо сейчас перерезать тебе горло. Брат Сергей удивлённо вытягивается в лице, но в знак поддержки сильнее сдавливает чужие руки, еле заметно кивая Антону. — Я был обязан… обязан попытаться, — скулит придавленное тело, сглатывая, — вы не понимаете, за кем идёте. — Это ты не понимаешь, за кем идёшь, — хмыкает Отец Арсений, накрывая широкой тенью лежащего парня. — Это епископ тебя надоумил, да? А ещё сатанизм считают религией убийц… Он не одёргивает Антона, не говорит и слова Брату Сергею, зато, махнув рукой, отпускает Брата Павла увести свидетелей прочь. Он величественно возвышается над пленником, устрашая своей сдержанностью сильнее, чем клинок, замерший в руке Вельзевула. Антон же, услышав про епископа, только сейчас глобально осознаёт, что именно за парень лежит перед ним и почему сегодня так сильно окутывало его грудь непонятное склизкое предчувствие: Лёша — один из послушников Стахия, что уже являлся вместе с ним на их землю в попытке оклеветать их церковь напускными речами и бестолковыми дощечками. Тот, что дрожал при виде Отца и бежал зашуганной шавкой, лишь заслышав сатанинскую песнь. И с этой новой информацией уже непонятно, кому правильнее будет перерезать горло — Лёше или самому себе, ведь это Антон не разглядел, пустил в их обитель и чуть не позволил Отцу пострадать от руки бестолкового фанатика. — Что будем делать с ним, Люци? — уточняет всё ещё нервным тоном Брат Сергей, опасливо поглядывая на искрящееся в тонкой ладони лезвие. Но Отца Арсения вся картина перед ним, кажется, не беспокоит никак, отчего он даже как-то равнодушно отвечает: — Я позвоню Брату Дмитрию и попрошу отправить к нам наряд, чтобы этого молодого человека арестовали за покушение, — и лишь в конце одаривает зловещей улыбкой: — А дальше, как говорится, Бог ему судья. Антона же этот вариант не устраивает вовсе.

𐕣 𐕣 𐕣

— Антош, ты как? Тихий уставший голос долгожданно звучит в давящей тишине спальни, и родное тепло наконец завершает композицию вечера. Антон поднимается на локтях, сбрасывая вместе с одеялом поверхностную дрёму, и рывком за футболку тянет в свои объятия мужчину. Он бодается лбом в твёрдый живот и оставляет в серых складках ютиться горячий судорожный вздох. Сказать толком нечего. День знатно потрепал его: сначала полиция со своими расспросами, потом Брат Павел с поучительными речами о том, что юноша вообще-то не в том сане, чтобы позволять себе слабости на людях. А потом и удушающее одиночество с неподъёмной виной, уронившее эмбрионом в холодную кровать и придавившее сверху праздными думами. И в них было всё — от представления, как Отца серьёзно ранят, до излишне осознанной иллюзии, в которой Антон теряет любимого навсегда. И всё это — исключительно по его вине. — Прости меня, — булькает, — прости, Арс, прости… — Чертёнок, ты чего? — Отец запускает пятерню в чужие кудри, ероша их сильнее и ласково массируя кожу головы. — Антон, Тош… посмотри на меня, ну. Но Антон не откликается. Он наконец в безопасности, его любимый в безопасности — и это осознание дробит лавиной весь выстроенный кокон страхов, чего Антон просто не выдерживает. — Это я виноват, я не доглядел, я не узнал его… Если бы я был внимательнее… если бы… — Ты же спас меня, разве нет? — осторожно прерывает всхлипы Отец и, чуть отодвинувшись, опускается на колени, обхватывая ладонями искажённое истерикой лицо: — Антон, почему ты плачешь? — Если бы… если бы я тебя потерял, Арс… Я не буду без тебя жить, понимаешь? Арс… Мысли из головы сумбурно выкладываются в фразы, пока горькие слёзы обжигают чужие сухие пальцы. Лицо мужчины перед ним размыто в одну большую кляксу, но недовольство Отца, кажется, ощущается даже физически. — Прекращай. Я запрещаю тебе даже думать о таком, тебе ясно? Антон. — Нет, — вертит головой, как упёртый маленький ребенок, не желающий мириться с правилами дурацких взрослых. Он весь — одна сплошная оголённая любовь, переливающаяся через края хрустальной чаши. Он весь — для Него и ради Него. Отец Арсений устало вздыхает. Он сам изъеден проблемами вдоль и поперёк, словно пастью непокорного Левиафана, но вида не подаёт, не жалуется и не отталкивает — напротив, жмёт к своему взмокший мальчишеский лоб и тихо проговаривает: — Малыш. Мы знали, что такое возможно, знали всегда, что я привлекаю слишком много внимания, и вряд ли моя история закончится на «долго и счастливо», и ты тоже это знаешь. — Арс, я не смогу без тебя, Арс… Отец же оставляет нежный поцелуй на дрожащих потрескавшихся губах и, собрав указательным пальцем очередную слезинку со щеки, растирает её по грозной голове серебряного Анубиса: — «Пролитую слезу из будущего привезу, вставлю её в колечко. Будешь глядеть один, надевай его на безымянный, конечно. Носи перстенёк, пока я виден издалека, потом другой подберётся. А надоест хранить, будет что уронить ночью на дно колодца» — Не смей говорить такое, — срывается Антон, хватая мужчину за руки, — не смей! Я уйду за тобой, как ты сказал, в этом мире и в Загробном Царстве. Я и ты, Арс. Только мы. Навсегда. Отец Арсений долго молчит, пристально вглядываясь в жалостливое лицо любимого, будто что-то выискивая в нём, после чего вновь тянет к себе в объятия и наконец твёрдо соглашается: — Навсегда, Антон.

𐕣 𐕣 𐕣

Идея мести вспыхивает не сразу. Сначала на место безжалостной паники приходит облегчение и кажется, что будни возвращаются в своё обычное русло. Возвращается быт общины, вовсе не задетой происшествием и встречающей совсем не по канонам сатанизма новый год; возвращаются яркий смех, разливающийся по кухне; и хриплые признания сорванным голосом, тонущие в смятых простынях уже в настоящей маленькой семье Антона. А вместе с тем возвращается и недовольное «когда?» с вопросом об обещанном венчании. И только с назначенной датой на «после рождества» Антона осеняет, что именно он подарит своему мужу на эту памятную дату. План выстраивается сам собой, так удачно улёгшись в ладонь с новогодним подарком Отца Арсения — ключами от его, Антона, новой машины. — Генезис?.. — в абсолютном шоке прирастает к земле юноша, оглядывая чёрный, невероятной красоты «универсал». — Потому что, согласно Новому Завету, «генезис» — родословная, а ты есть зарождение моей семьи. — Я права получил неделю назад, ты не боишься, что я его разобью? — Починим, — обыденно жмёт плечами мужчина, довольно улыбаясь удавшемуся сюрпризу. — Не гоняй только сильно, а в остальном разберёмся. Дальше — совершенно сумасшедшая идея приходит в голову после шутки Дарьи о том, что новая юбка Анастасии столь длинная, что подойдёт даже на рост Антона, что и толкает его вечером на порог её дома. — Илья ещё не вернулся? — А ты к нему? — Нет. — Так и знала, — хитро улыбается девушка, проталкивая юношу вглубь небольшого уютного жилища и сразу же утаскивая в гардеробную. — Даже не хочу знать, как ты поняла, зачем я здесь, — тушуется Антон, когда на его искреннее удивление Анастасия вручает сначала ту самую, кожаную зелёную юбку с откровенным разрезом до самого бедра, а вместе с ней и тонкую белую блузку, буквально приказывая померить всё прямо здесь и при ней. — Я видела, как ты смотрел на неё, — как бы между прочим отбивает она, удобно усаживаясь в кресле в ожидании шоу. На что Антон недоверчиво выгибает бровь: — Может, я на твои бёдра залип? — Ой, ребёнок, — отмахивается Анастасия, заливаясь задорным смехом, — ты слишком верный и влюблённый, чтобы тебя интересовал в этой жизни хоть кто-то, кроме Отца. — Это так заметно? — Зубы мне не заговаривай и снимай штаны, — командует, кидая показательный взгляд на настенные часы, — а то сам будешь объяснять Илье, чем мы тут занимаемся. — Ладно. Одежда действительно приходится впору: юбка мягко обхватывает упругие ягодицы, идеально подчёркивая как талию, так и модельные длинные ноги. Блузка, заправленная под пояс, не обтягивает — наоборот, приятно висит фонариком, создавая объём и делая фигуру действительно женственной, что заводит всем этим видом даже самого обладателя. Однако девушка вместо пламенной речи, тождественной мыслям в кудрявой голове, удивляет недовольным: — Мне не нравится. Точнее нравится, но твои трусы топорщатся, — вытягивает кусок ткани боксеров из-под разреза, — а блузка в груди не сидит совсем. — И как быть? — осторожно уточняет Антон, по сверкнувшему взгляду осознающий, что у «ведьмы» созрел новый план. Анастасия не отвечает. Она молча ныряет в какой-то ящик небольшого комода и с победной улыбкой оборачивается назад к юноше. — Серьёзно? Женское бельё? — Антон бы точно уронил челюсть в свои же ладони, да только боится повредить тонкое чёрное кружево, ласкающее его пальцы, воплощённое в бесстыже развратные танга (неизвестно как обязанные вместить его достоинство) и буквально прозрачный бралетт. Такое его план не вмещал в себя уж точно. — Оно мне всё равно большое, и я ни разу его не надела, поэтому весь комплект можешь оставить себе, — спокойно отзывается девушка, вновь возвращаясь к каким-то поискам всё в тех же дебрях своего гардероба. — Давай, примерь хотя бы лифчик, а я пока чулки тебе найду. — О Люцифер, во что я ввязался? — В Люцифера и ввязался, — фырчит подруга на недовольные вздохи парня, что вообще-то сам и пришёл в её цепкие ручки. — Всё, не ной. Благодари меня за то, что я сотворила из тебя такую конфетку, переодевайся и вали уже. — Думаешь, ему понравится? — смущённо мнётся юноша, всё же решая не отметать уж совсем категорично мысль действительно показаться так Отцу. Анастасия в ответ долго и пристально глядит на удавшийся образ, тянет с полки с сумочками чёрную косынку и, повязав на голову юноши, расплывается в хитрющей улыбке: — Антон, если бы я была мужиком, такая соска уже давно бы лежала в моей кровати, поэтому я не думаю. Я уверена, что Отец сойдёт с ума от восторга. Антон на такое лишь криво улыбается, радуясь, что под косынкой совсем не заметны его наверняка краснючие уши. — Спасибо. Покидает он дом Анастасии аккурат к возвращению Ильи, скомканно извинившись, что на ужин остаться не может никак, но шёпотом всё же взяв с Анастасии обещание, что об этой их затее не узнает даже Дарья. Ноги подрагивают от предвкушения и лёгкой паники, но всё же уверенно ломают свежие снежинки под массивной подошвой чёрных берц. Юноша возбуждён. Возбуждён не на шутку. И это состояние лишь усугубляется, стоит только его маленькой тайне, умещённой в пухлый брендовый пакет, так и не достигнув спальни Антона, скромно занять своё место на заднем сидении новенького Генезиса.

𐕣 𐕣 𐕣

Красивая статная девушка одёргивает чёрное пальто и, поправив на себе туго повязанную косынку, почти полностью скрывающую непослушные волосы, трижды крестится на пороге величественной белой церкви и кланяется, выказывая должное уважение его хозяину. Высокие массивные двери распахнуты для всех желающих посетить вечернюю литургию прямо перед самым рождеством, потому замешаться в толпе сограждан не составляет особого труда. Она покупает самую дорогую свечку в церковной лавке, осторожно ступает к самому неприметному кануну, размещённому в самом затемнённом углу расписного, по пошлому яркого храма, беспощадно бьющего золотом по отвыкшим от сей напускной роскоши глазам. Помпезность утомляет. Девушка поджигает свечу от фитиля уже увядающей подруги и, подплавив низ своей свечи всё об тот же слабый огонёк, устанавливает свечу на свободное в кануне место. Она отходит на один шаг назад и, вперив взгляд в одинокое золотое распятие, уже совсем не уверена, что это действо принесёт её почившей маме хоть какое-то упокоение, но всё же не может не. Она что-то тихо шепчет под нос и, кажется, даже немного теряется в собственных мыслях, пока внимание её не привлекает вышедший к толпе верующих епископ. На камилавке сверкают драгоценные камни, уложенные в аккуратный крестик, красная святительская риза, и того хуже, вся в золотых узорах — и на фоне и без того вычурного алтаря выглядит аляписто и просто нелепо. Девушка фыркает, задумчиво прокручивает массивное обручальное кольцо на пальце и с прежней уверенностью вздёргивает острый подбородок. И ей даже не страшно, если её заметят — пусть. Пускай запоминают того, кто раз и навсегда закончит эту пляску на невинных доверчивых душах, что совсем не понимают, что за звери стоят перед ними. Беглый взгляд проходится по пёстрым стенам, не задерживаясь толком на ликах великомучеников: цель зелёных глаз далеко не они. Высокие окна с витражами кажутся крепкими, но вряд ли такими являются — из-за излишне яркого света в храме понять, насколько те тонкие, по проходящему дневному свету невозможно. Камер по периметру тоже достаточно, что вызывает лишь смешок — в доме Господнем даже Бог не доверяет никому. Первые ноты литургии, исполняемые ненавистным басом, выталкивают девушку прочь из отвратительно прогнившего здания, вручая той абсолютную уверенность в правильно принятом решении, с чем она, сидя уже в машине, и начиняет подготовленные заранее стеклянные бутылки.

𐕣 𐕣 𐕣

Когда на город опускается ночь, а последний клир покидает храм, Антон не торопится менять одежду и спешить назад в родные пенаты. Он пишет Отцу сообщение, что немного задерживается в городе, поскольку навещал могилку мамы и немного потерялся во времени. После пересчитывает подготовленную к шоу тару и, выдохнув, наконец решается. Между широкими прутьями ворот — больше показных, нежели для какой-то защиты — юноша пролезает на раз-два, вытягивая под ними спортивную сумку. Он воровато озирается по сторонам, проверяя наличие запоздалых прохожих, и после вновь обращает взор к самой церкви. А в голове — пусто. Сомнений нет, как и нет хоть намёка на отголоски совести, потому что даже она совершенно точно поддерживает своего хозяина. Шаг-один-два — и в голове наплывами мама, читающая молитвы за маленького мальчика, мучающегося от ужасной гнойной ангины; три-четыре — он, воодушевлённо трещащий об успешном прохождении собеседования на место в церковном хоре; пять-шесть — и деревянное распятие, разрывающее рыхлую землю над последним пристанищем его мамы. Обида подкатывает к горлу; свежий, ещё не приевшийся страх потерять всё, потерять любимого отблеском пробегает по стеклу круглого окна подвального помещения, и вместе со вспыхнувшей в руке зажигалкой Антон проговаривает: — Коль ударят по левой щеке, возьми в правую факел, сожги его дом, сожги как Содом. И первый «коктейль Молотова» летит в разбитое кирпичом окно. Антон не уверен, что с первого раза огонь схватится за что-то ветхое и подвластное ему, но… Сегодня удача явно на его стороне. Что-то звучно хлопает в подвале, от чего свет пламени в руках Абара становится виден через окно. Но Антон решает подстраховаться. Он оббегает по кругу храм, раскидывая ещё несколько бутылок по так же разбиваемым заранее окнам, после чего, собрав все улики всё в ту же сумку, несётся прочь в машину, не включая фар, тихо покидает место преступления. Храм горит. Инферно раскрывает свою огненную пасть, выдыхая всю желчь на прогнившие стены, пожирая все застывшие под куполами лицемерные речи и выпуская в небо рой пёстрой разнузданной саранчи, наконец-то вернувшей своё проклятье бумерангом тому, кто однажды давно низверг её на землю.