дети Антихриста

от Луки 11:21

«Когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение;

когда же сильнейший его нападет на него и победит его,

тогда возьмет все оружие его, на которое он надеялся,

и разделит похищенное у него»

В детстве все твои тайны умещаются в скомканный фантик из-под запрещённой сладости, который ты спешно прячешь в кулак подальше от маминых глаз; в кривую неправдоподобную «пять» в дневнике, исправленную собственной ручкой из двойки; и в пару свежесорванных подснежников, уложенных в неглубокую ямку под найденный на дорожке осколок стекла. Когда становишься старше, все секреты обретают более плотную оболочку, способную скрыть от той же мамы или друзей потеющие ладони или сумасшедший блеск глаз, — да только внутренний необузданный восторг от ощущения того, что у тебя одного есть информация, которой, возможно, больше не владеет никто, остаётся всё тем же, насыщая адреналином всё тело от макушки до пят. Хотя Антон сейчас мог бы с этим поспорить. Его тайна, совершённое, по сути, настоящее преступление, гипертрофируется в эйфорию быстрее, чем тот осознаёт, что педаль газа на пустой трассе практически вжата в пол, модный бит из дорогих колонок почти разрывает перепонки, свет перед мордой Генезиса исходит далеко не из фар — из полыхающего солнечного сплетения, да и женская одежда больше не сковывает, а сидит на нём действительно как вторая кожа, и снимать её не хочется совсем. По крайней мере, самостоятельно. В голове пустота, а тело настолько легко парит в воздухе, что не ощутим ни искрящийся снег у парковки, ни хрустящая корка льда на ступенях крыльца, ни начищенный паркет под ногами, — наверняка, дойди он до озера за сосновым бором — и собственный вес не нарушит даже поверхностного натяжения воды. Но лишь когда чуть замёрзшие ступни в тонком капроне бесшумно касаются кафеля в ванной, Антона немного заземляет. Он ёжится — больше от снедаемого грудь предвкушения, нежели от контраста температур, и, выловив кровожадную улыбку своего искажённого отражения в зеркале, вытаскивает из сумки то самое бельё Анастасии, что та вручила на верное пользование. Надевать подобное в церковь не имело смысла, ведь под пальто плоскость груди не так уж и важна, как и трусы незаметны, да и неинтересны никому. Другое же дело — собственный живой горячий образ, не дающий покоя и с новым необузданным восторгом пробивающийся из недр раскрытой бездны души с самой недосягаемой ранее стороны, которую теперь, сегодня, хочется прощупать ещё. Не просто взглянуть бездне в глаза, но и приручить, протянув ей сочный ломоть свежего собственного мяса. Антоном руководит одно сплошное безумное любопытство и наслаждение вседозволенностью, когда боксеры тяжело валятся вдоль ног, а их место занимают нежные танга. Он приминает юбку, поправляя параллельно резинки чулок, чтобы их ажурный рисунок кокетливо выглядывал из разреза. Рубашка следом ненадолго покидает своё нагретое место, но лишь для того, чтобы запустить в свои владения тонкий бюстгальтер. Но и этого Антону кажется мало. Из-под раковины в тумбочке практически бесшумно достаётся небольшая аптечка, в которую буквально как месяц назад Антон нервно закинул гигиеничку, что купил в спешке в каком-то продуктовом, ругаясь на нежданно треснувшие от холода губы. И всё бы ничего, если бы, намазав её густым слоем, он не осознал, что, помимо обещанного клубничного вкуса, на фильтре его сигареты отпечатан розовый след-ободок именно с его губ. Теперь же эта покупка не кажется такой бесполезной. Антон наносит гораздо более плотным жирным слоем несчастную гигиеническую помаду, добиваясь от неё яркого алого цвета, и после, наконец оставшись полностью удовлетворённым своим экспериментом, выходит из ванной. Время на часах переваливает за полночь, но Антон знает — его мужчина ждёт его. И это беспокойное ожидание, приятно лелеющее его эго, выдаёт не столько какая-то мнимая надежда, подпитанная чередой электронных вопросов о его местонахождении, а приглушённо тёплый свет ночника, льющийся из приоткрытой спальни и зазывающий, как полоса спасительного аварийного выхода, уверенно указывающая на место его, Антона, спасение. — Ты поздно, возникли какие-то… — глотает окончание фразы, договаривая более тихо в разы, низким басом: — Проблемы?.. Отец Арсений в обычных домашних спортивных штанах и чёрной, им в тон, футболке лежит поверх заправленного одеяла, будто в противовес своему одеянию готовый не ложиться спать с минуты на минуту, а бежать вызволять своего обалдуя жениха, непривычно припозднившегося к совместному ужину. Он живо промаргивается и даже трясёт головой, словно в действительности до конца не осознаёт увиденное; может, даже допускает мысль о том, что младший брат Костлявой всё же прибыл к его покоям заблаговременно ожидаемого часа. Потому всё так же заторможенно мужчина поднимается на ноги, откладывая книгу, коей до сей встречи занимал себя, и просто теряет дар речи, наконец имея возможность рассмотреть Антона целиком. А посмотреть там действительно есть на что. — Если честно, у меня очень большие проблемы, — игриво закусывает губу Антон, внезапно решаясь разыграть перед любимым мужчиной спектакль. Если не возбудит, то как минимум сможет перевести всё в шутку, ведь Антон всё ещё не уверен насчёт готовности Отца к таким экспериментам в постели. Антон робко перешагивает с ноги на ногу и наверняка совсем неправдоподобно в кокетливом жесте поправляет волосы, но чернеющим глазам Отца артистизма юноши, очевидно, предостаточно. Посему Антон сглатывает последние зачатки своего волнения и с напускным трагизмом выдает: — Святой Отец, я согрешила. Отец Арсений от такого заявления сначала впадает в очередной ступор, а затем и вовсе расплывается в шальной улыбке: сначала расправляется, горделиво задирая голову, но ненадолго — через секунду уже клонит её к плечу и елейничает: — Что же, девочка моя, ты можешь просить прощения у нашего Господа, но перед этим… — строго: — На колени. Антон от такого ответа чуть ли не пищит от восторга и, не медля, послушно опускается на пол, тут же в молельном жесте складывая ладони — разве что иконы ему не нужны вовсе: у него в распоряжении настоящее райское божество из плоти и крови. Отец Арсений делает медленные шаги ближе, голодным пожирающим взглядом описывая тонкую, абсолютно покорную фигуру перед собой, как если бы Фиалковый газ впервые решил изучить тайну жизни — степенно, не отпуская из виду ни единой детали, как отдельными частями, так и в целостно созданном пространстве наслаждаясь своим бесконечным знанием. — Расскажи же мне, милая, почему ты решила покаяться в столь поздний час? Неужто не стерпелось до утренней службы? — продолжая спектакль, Отец Арсений опускает ладонь на голову юноши, мгновенно запуская пальцы во всполошившихся змей-вихр, в ответную оплетающих их. — Меня сегодня целый день гложет этот самый грех, и я просто не мог… ла, — спешно исправляется Антон, заговариваясь, — не попытаться поймать вас в бодром духе прямо сейчас. — Что же, — мужчина ухмыляется, продолжая накручивать медные в свете бра кудри на пальцы, — ты ведь знаешь, что грех отпускается лишь с молитвой? Так покажи мне, как ты готова молить Господа о прощении. Отец властный, величественный и желанный настолько, что Антон уверен: даже в статусе законного супруга он готов будет всю жизнь простоять перед ним вот так, на коленях. И в шальной душе этот порыв оправдан не только этими самыми молитвами. — Отче наш… — неуверенно начинает Антон, непонимающе вглядываясь в лицо жениха, пытаясь понять, верно ли он истолковывает подсказку и, не услышав приказ остановиться, вновь размыкает губы: — Иже еси на небесех. Отец Арсений рычит, рывком вдавливая лицо Антона в свой пах, тут же проезжаясь затвердевшим стволом вдоль острого носа. А Антон скулит. От восторга, запаха чужого возбуждения, от стиснутых в кулаке прядей и от нестерпимого желания принадлежать целиком и полностью только одному Ему. Он тянет руки к резинке чужих штанов синхронно с тем, как Отец, поддев пальцами ворот футболки, тянет её наверх, обнажая свой великолепный стан с потемневшими возбуждёнными сосками, к которым тут же вдоль крепкого живота скользят влажные губы Антона. — Да святится имя Твое, — жарко шепчет, прерываясь на мгновение, чтобы обхватить чужой сосок, сдавить ареолу языком, и под стон: — Да приидет Царствие Твое, — спешно освободить твёрдый вздыбленный член и яйца из оков ненужных тряпок. Отец Арсений дышит тяжело, хрипло, но надрачивать себе не позволяет, вновь сжимая волосы юноши, и властно оттягивает его голову от своей груди. Антон не спорит. Он лишь кидает удовлетворённый взгляд сначала с размазанной по соску помады, затем и в затуманенные дымчатой поволокой глаза, и послушно усаживается перед мужчиной, не медля направляя его горячий член в свой влажный рот. Он стонет, ощущая, как смешивается с кислым предэякулятом клубничный подсластитель гигиенички, старательно двигает головой, воплощая в жизнь какую-то просто маниакальную идею окрасить остатками помады весь член в алый, чтобы тот стал ещё восхитительнее в этой пошлой акварельной композиции. — Дальше, — не просит — приказывает, и получает послушное: — Да будет воля Твоя. Язык Антона описывает каждую вздувшуюся венку, скользит от корня вверх, кончиком не оставляя без внимания область венечной борозды, широко лижет всю окружность венчика и завершает своё исследование на самой вершине головки, игриво задевая уретру. Кольцо губ удерживает ствол плотно, периодически охватывая вакуумом весь чувствительный орган, даря не только неописуемую усладу Отцу Арсению, но и заметное, до дрожащих ресниц, наслаждение самому Антону. Наслаждение столь густое и вязкое, будто в действительности ничего слаще члена своего жениха он никогда не держал у себя во рту. — Яко на небеси и на земли. Пальцы Отца цепко удерживают чужую голову, когда минет превращается в сладкую пытку, которую терпеть мужчина больше не в состоянии: он без предупреждения толкается в горло Антону сам, грубо и резко, до разрывающего кашля. И даже, несмотря на то, что за месяцы совместной жизни Антон приноровился к подобным нарушениям удобного для него темпа, он всё равно просит секундную передышку, но лишь для того, чтобы, вдохнув побольше воздуха, выдать: — Хлеб наш насущный даждь нам днесь, — и, расслабив горло, принять новую порцию более глубоких толчков. Член движется дико, размашисто, и в этом изуверском осквернении святой молитвы тормозит на нижней губе, когда Отец Арсений сам ждёт продолжения. — И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником... — «нашим» уже тонет в сдавленном отзвуке выбиваемого выдоха, вынуждая Антона буквально подавиться своей же слюной. В уголках глаз скапливаются слёзы, но юноша не связывает это ни с возносящейся обожествлённой душой, ни с очищающей голову молитвой — не работает она, и он давно о том знает. — И не введи нас во искушение, — подавляя новый порывистый кашель, шепчет юноша, опять и опять опускаясь на влажную плоть. — Но избави нас от лукаваго, — он булькает, не в состоянии удерживать слюну, что, срываясь, пачкает тонкую блузку, но думать о сохранности чужой вещи сейчас нет никакого настроя — наоборот, Антону кажется, что, пожелай Отец разорвать ткань прямо так, голыми руками, он не скажет и слова против. — Яко Твое есть Царство. — Отец увеличивает амплитуду толчков неожиданно, больно дёргая за волосы, раз за разом сокращая возможность выдоха-вдоха, где еле-еле хватает сил на последние: — И сила... — толчок. — И слава... — толчок. — Отца... — ещё. — И Сына... — и ещё. — Святаго Духа. Предсемя на языке начинает горчить сильнее, и Антон отстраняется сам, наконец имея возможность вдохнуть до обожжённых лёгких, жадно упиваясь видом додрачивающего себе Отца, после чего призывно выкатывает язык из своего грязного рта, но перед этим хрипло договаривает: — Ныне и присно, и во веки веков. Сперма брызжет обильно, рвано, обжигая щёки, кончик носа и скулы, лучше любой святой заговорённой водицы одаривая благодатью всё естество своего верного раба. Отец дышит загнанно, додавливая, выжимая из себя остатки спермы уже на кончик вертлявого языка, и, зажмурившись, заканчивает за Антона таким неправильным: — Аминь. Антон облизывается сыто, собирая на кончики пальцев остатки подсыхающего семени с лица и, проглотив всё до последней возможной капли, наконец отстраняется, утирая тыльной стороной левой ладони распухшие губы. Он легко улыбается, смыкая уставшую челюсть, и поднимается на ноги, совсем не сексуально щёлкая уставшими коленями, но их общий настрой сейчас на грани безумия, кажется, не способен нарушить даже апокалипсис. Пусть хоть Христос спустится с пушистого облачка в окружении всех архангелов — дом Отца самая надёжная крепость, в которой Антон действительно в вакууме. В самой что ни на есть прочнейшей бункерной безопасности. Антон не ждёт, когда мужчина отдышится и просветлится взглядом, — он молча укладывает пальцы на пуговицы своей блузки и принимается медленно расстёгивать её, привлекая всё внимание к чёрному кружеву на груди: Антон хочет показать сегодня абсолютно все свои подарки для мужчины. Отец Арсений тяжело сглатывает и в секунду, на втором открытом дыхании, впечатывает довольного собой юношу в ближайшую стену, жадно припадая к его опухшим губам. Он целует глубоко, властно, сплетая языки и проталкивая в чужой рот свою вязкую слюну. Мужчина, не дожидаясь, тянет из-под пояса юбки блузку, спешно дёргая в стороны её полы, обнажая тонкую талию и действительно эротично объятую женским бельём юношескую худую грудь. — Ты маленькая бестия, — хрипит Отец, вгрызаясь в услужливо подставленную изящную шею, кусая тонкую кожу до наверняка ярких багровых отметин. Его же руки, кажется, везде: ползут цепкими терновыми ветвями, обвивая таз, скользят по спине, прощупывая ладонями в ответ острые застёжки бралетта, оставляя за собой ощутимо пылающие борозды отравляющей страсти, бьющейся глубоко под кожей и растущей от одного лишь соприкосновения обнажённого тела с чужими чуть влажными и напряжёнными грудными мышцами. Антон стонет неприкрыто, ярко, когда ладони мужчины накрывают ягодицы в уже заметно мешающей его собственному возбуждению плотной кожаной ткани, а его игривый язык мокро лижет кружево аккурат над торчащим набухшим соском. Опадающий член Отца притирается к давно вставшему Антона, но чёртова юбка так и мешает им воссоединиться, своевольно забирая с головки пениса Отца остатки редких жидких капель, предназначенных лишь одному Антону. — Отец… Арс, я больше не могу… Антон буквально растекается одной сплошной кляксой по стене, елозя по ней спиной и извиваясь в мужских сильных руках, как непокорный аспид на раскалённом египетском песке. — Проси как следует, девочка, — невесомо описывая носом контур ключичной впадины, хрипит мужчина, вновь поднимаясь выше, к адамову яблоку. Его, очевидно, заводит эта игра, и прекращать её вот так просто он не намерен, к чему и призывает Антона, буквально мурлыча это похабное «девочка». — Хочу вас, Отче. Отец Арсений больше не мучает. Он отходит назад к кровати, усаживаясь на неё, и тянет на себя подошедшего следом Антона, опуская того к себе на колени. Юбка задирается, врезаясь высоким поясом в талию, но юноше, кажется, всё равно. Он обхватывает руками плечи мужчины и напористо целует, чувствуя, как горячие, чуть влажные ладони крепко, до белесых вмятин сжимают бёдра над ажурным рантом. Сильные пальцы цепляют резинку и, чуть оттянув, тут же отпускают назад, с ощутимым шлепком выбивая недовольное мычание. Антон елозит задницей, пытается притереться изнемогающим без внимания членом и приковывает наконец горящий взгляд Отца к топорщемуся кружеву своего последнего на сегодня сюрприза. — Женские трусики? — Нравится? Вместо ответа искусные пальцы в Отцовской слюне оттягивают надоедливую ткань в сторону и наконец обхватывают член Антона в плотное кольцо, принимаясь скользить вверх-вниз так желанно и нестерпимо, что юноша рассыпается очередной лавиной звонких стонов. Он толкается в кулак дёргано, требовательно, готовый вот-вот разорваться на атомы от обуявшей его любви к человеку под собой. А разорваться есть от чего. Внимающий, всемогущий Азатот, совершенный Создатель, даровавший волю, разум и жизнь, и отпускающий грехи до последнего, ещё полыхающего в воспоминании люмена. Антон дышит загнанно, голодно вгрызаясь во влажную трапецию Отца, и выпускает острые зубы, стоит левой руке мужчины проворно скользнуть к обнажённой ягодице. Грубоватые пальцы мнут, шлёпают, а после и вовсе касаются сжатого анала, надавливая на вход, и на фалангу проникают внутрь. И Антон не сдерживается. Он стонет долго, высоко и в последний раз вжимается головкой в твёрдый живот, содрогаясь, заливая грудь — свою и Отца, наверняка пачкая ещё и чужую недешёвую одежду. — Моя грязная-грязная девочка. Поцелуй смазанный, ленивый, но не менее желанный всей плеяды уже остывающих на губах. А на душе легко. Наконец-то по-настоящему дьявольски легко.

𐕣 𐕣 𐕣

— Значит, вы ничего не рассказали Попову по приезде домой? — Нет. Я хотел устроить ему сюрприз, ждал, когда тот узнает о падении церкви, возрадуется. Тогда бы я сказал… — Но всё было не так, верно? — Да. На следующий день все новостные ленты пестрили заголовками о произошедшем, и Отец, прочитав эту новость, вместо ожидаемого ликования напрягся. Ходил смурной, с кем-то долго говорил по телефону, а я просто не лез. Ждал момента. Ждал, ждал, а потом, через пару дней, к нам пришли…

𐕣 𐕣 𐕣

Воскресенье всегда было днём, свободным от посетителей, лекций и внутренних собраний, практически выступая полноценным выходным для всей общины. И то никак не было связано с днём сотворения мира или какими-то иными религиозными премудростями, всё было гораздо проще: обычный нерабочий день у большинства структур, с коими Отец Арсений имел необходимость вести дела, а потому воскресенье он и себе по праву даровал в виде «дня для себя». Он мог часами лежать в ванной, утягивая Антона на диван, мучить того заумными фильмами, а то и вовсе, придавив к кровати, принуждать к непривычному дневному сну. И все эти действия были столь семейными и домашними, что буквально вынуждали Антона с любовным томлением всю неделю жить лишь мыслями об их общем воскресенье. Потому, когда раздаётся настойчивый стук в двери дома, Антон вовсю увлечён исследованием мужской шеи, и отрывается, лишь когда в открытое окно с лёгким порывом морозного воздуха врывается оклик совершенно неизвестного голоса. — Чем могу помочь? — не скрывая желания поскорее выпроводить непрошеных гостей прочь, Антон дёргано поправляет на себе беговую мастерку Отца, накинутую в спешке наизнанку. Он хмурится, вглядываясь в равнодушные лица неизвестных ему мужчин, и поплывшим взглядом даже не сразу цепляется за полицейскую форму на их плечах и за гербы в настоящих, абсолютно не киношных удостоверениях в их вытянутых руках. — Следственный комитет, мы ищем Арсения Попова, — чеканит один из них, внимательно вглядываясь в вытянувшееся юношеское лицо, — согласно нашей информации, он проживает в этом доме. Антон даже ответить не успевает — глотку перекрывает паническим комом вопросов, но мужчины не торопят, стоят всё теми же грозными тенями, пока сам Отец, появившись за плечом, мягко не оттягивает в сторону, встречаясь с посетителями лично. Он хмурится, изучая повторно выставленные документы следователей, и послушно кивает: — Я вас слушаю. — Арсений Сергеевич, — начинает мужчина с густой чёрной бородой, — у нас имеется ордер на обыск вашего дома. — Он вытягивает из толстой синей папки подмышкой какую-то бумагу с большой печатью и добавляет: — Так же нас интересует ваш автомобиль. — Я прошу прощения, но… — совершенно теряется Отец, поведя плечом, — с чего вдруг? — Решение суда, — сухо бросает второй следователь и без приглашения, потеснив Отца Арсения, нагло шагает внутрь. Антон же, окончательно растеряв пыл, врастает тонкой осиной в паркет, бесшумно глотая воздух. В глазах один сплошной ужас не даёт даже сфокусироваться от бьющегося в голове «КАК?». Как узнали, как поняли, а если ещё не поняли, то при чём здесь вообще Отец Арсений? — По какому делу? — тем временем следует за вошедшими гостями сатанист, растерянно оглядывая, как мужчины, натянув перчатки, принимаются шерстить шкафы и мусорное ведро на первой вставшей на их пути кухне. Но никакого пояснения следователи, очевидно, давать не планируют. Они что-то фиксируют в своих планшетах, перекидываются лишь им понятными фразами, после чего бородатый всё же выпрямляется и командует: — Вы не стойте, одевайтесь. И подготовьте паспорт. — Что? — пищит совершенно не по-мужски Антон, готовый уже если не сдаться, так запихать непрошеных гостей в заинтересовавшую их подвальную дверь, но Отец Арсений будто догадывается по чужому бегающему взгляду, что Антон на грани совершения настоящей глупости, из-за чего поднимает руку, призывая того к тишине, и перефразирует вопрос своего жениха: — Подождите, для чего мне одеваться? — Проедете с нами на допрос. — Это арест? — Нет, — бездушным эхом вылетает из подвала поверх шуршания разбираемых завалов хлама в запылённом, практически заброшенном помещении. Но это «нет» укладывается на взбушевавшуюся душу успокаивающей крепкой ладонью, сладким облегчением окутывая корень языка совместно с мыслью: не найдут. Ничего совершенно, потому как все бутылки с горючим он использовал, сумку с одеждой Анастасии прикопал далеко в лесу — не факт, что сам вспомнит до неё дорогу, а подруге просто возместил полную стоимость вещей, сославшись на то, что одежда пришла в негодность, на что она лишь хитро усмехнулась. Никаких следов, никаких намёков — ничего. Кроме его воспоминания ослепительного солнечного оскала в бликах разбитых стёкол. — Всё хорошо, успокойся, — тихо шепчет Отец Арсений, заглядывая в бегающие зелёные глаза, пока один из следователей совершенно странным, по мнению юноши, образом ощупывает стены, а другой уже прицельно топает по лестнице на второй этаж. — Антон, слушай меня, я со всем разберусь. — Может, я лучше поеду? — полушёпотом спрашивает Антон, словно не понимая до конца происходящее, но зачем-то пытается. — Антон, не глупи. — Но… — Вы проживаете здесь вдвоём? — обрывает их единение бородатый, с интересом осматривая их пару, на что Отец Арсений спокойно соглашается: — Да. — Кем вам приходится молодой человек? — Мы партнёры. Но никакого пояснения мужчина более не требует — очевидно, понимает степень обозначенного партнёрства по одной крепко стиснутой в ладони юноши руке Отца Арсения. Поджимает губы, вновь утыкает взгляд в свой планшет и вновь что-то быстро записывает. — Ваше имя-отчество? — неожиданно обращается к Антону, но в ответ Отец Арсений лишь молча протягивает оба их паспорта, подсказывая, что верхний — его. Когда он успел вытащить документы из их сумок, Антон не знает, он вновь опускается в вакуум, где всё происходящее больше похоже на слайд-шоу не самого реалистичного его кошмара. Следователь тем временем всё с тем же непробиваемым лицом вчитывается в паспорт Антона Андреевича Шастуна, кидая пару беглых взглядов с фото на его лицо, фиксирует нужную ему информацию и возвращает оба документа в руки Отца, тем не менее прося не убирать далеко его собственный паспорт. — Мне нужно сделать один звонок, — не спрашивает — уверенно говорит Отец Арсений, когда другой следователь, завершив обход второго этажа, появляется на лестнице, — и получает в том же тоне: — Ваше право. Как будете готовы, сопроводите нас до своего автомобиля. Отец Арсений согласно кивает и быстрым шагом направляется наверх, дабы сменить домашнюю одежду на деловую рубашку и брюки. А Антон так и не шевелится. Ему хочется спросить так много, но он боится лишний раз открыть рот, чтобы ненароком не выдать что-то очерняющее Отца, что-то, что могло бы дать подсказку наверняка не глупым мужчинам, упорно сканирующим его фигуру вплоть до возвращения Отца. — Где был Арсений Сергеевич в ночь на шестое января? — вдруг вопрошает бородатый, обращаясь к трясущемуся юноше. — Дома, — блеет Антон, тяжело сглатывая. — Мы, ну, вместе были. — Камеры наблюдения на улице или на доме имеются? — Нет, у нас же тут община, все друг друга знают, и… — заикается, — ну, нам не нужны камеры. У нас и двери всегда все открыты. Мужчины коротко переглядываются, дожидаются, пока Отец Арсений обуется, и выходят, позволяя Антону судорожным поцелуем стребовать с любимых губ обещание вернуться к ужину. И только когда за Отцом закрывается дверь, Антон мысленно считает до десяти и резко срывается с места, бросаясь прочь через чёрный вход их лекционной прямиком в сторону дома Брата Сергея, буквально сбивая с ног удивлённую Дарью. Он молит Брата о разговоре и, отказавшись от общения в его кабинете, практически за рукав, как маленький упрямый мальчишка, утягивает того в их тихую, умиротворённую церковь, куда следом заталкивает так удачно попавшегося на пути Брата Павла, не дав тому даже докурить только начатую сигарету. И лишь привалившись спиной к захлопнутой двери в библиотеку, он наконец вываливает на мужчин всё утаённое, всё гложущее его не один день, тараторя от и до, начиная от идеи до её реализации, наблюдая, как грузно оседает на стул Брат Сергей и сереет в лице Брат Павел. — Ох, Вельзи, — нарушает резко наступившее молчание Брат Павел, когда стук сердца Антона отбивается уже не только о его собственную черепушку, но и о стены безмолвной кирхи. Он зарывается ладонями в торчащие в стороны волосы и после, опустив их на лицо, принимается растирать его, видимо осмысливая полученную информацию. Однако Брат Павел, на удивление, совсем не торопится осуждать, не торопится ругаться, практически в унисон Брату Сергею лишь выстанывая усталое: — Что же ты натворил, Вельзи…

𐕣 𐕣 𐕣

К моменту возвращения Отца Арсения на общину ложится морозная ночная пелена, столь тёмная, что Антон элементарно теряется не то что во времени, но и в целом в пространстве. Он нервно дёргает коленом под обеденным столом, где в той же хмурой поре пребывают его Братья, общим решением объявившие, что оставлять юношу одного они не станут, тем более что их собственные переживания за Отца просто не дадут нормально общаться с семьями. Никаких подсказок тем не менее Антону в том, как ему стоит себя вести, они не дают — и близко представить не могут реакцию своего главаря на сотворённое пылким влюблённым сердцем. Посему могут лишь коротко зачитывать какие-то общие фразы из новостных лент о произошедшем, предполагая лишь, что Отец — подозреваемый исключительно потому, что Владыко Стахий готов приплетать того даже к утоплению котят в глухой деревушке на окраине Камчатки. Но даже это угрюмое участие не даёт Антону окончательно отчаяться. В своей же голове он уже, кажется, переиграл абсолютно все возможные сценарии сегодняшнего вечера, где происходили и его стандартно-пугающее изгнание, и обычная ругань, и даже похвала, но ни в одной из вселенных он даже близко не приручал мысль о том, что мужчина больше не появляется здесь, перед ним, окончательно оставаясь в клетке, куда уже давно смиренно готов был пойти. Но всё, в чём уверен Антон, — мужчина вряд ли будет доволен поездкой. И не ошибся: дверь открывается тихо, являя не Отца — его доппельгангера, — чернее тучи, буквально сливающегося с той непроглядной чёрной дырой, расползающейся по улице за его спиной. И сердце замирает. — Арс… Антон подскакивает со своего места синхронно с бесшумно поднимающимися на ноги Братьями, но из-за стола последние не выходят, ждут наказа. — Арс, я… — Молчать, — не своим голосом басит Отец, тяжело шагая к кухне мимо Антона, даже не поднимая на того взгляд, но диким волком упираясь тёмным синим взором в Братьев, совершенно не доброжелательно вопрошая: — Вы чего здесь забыли? — Волновались за тебя, — хмурится Брат Сергей, старательно выдерживая тяжёлый взгляд мужчины, но получает в ответ всё в том же тоне: — Можете быть свободны. Отец Арсений дёргано расстёгивает пару пуговиц душащего его воротника рубашки и, фыркнув, тянет из своего бара виски. Он резкий, бешеный, очевидно готовый вот-вот разнести всю кухню. Его мышцы напряжены, растягивают ткань рубашки в районе бицепсов, когда руки поднимают бутылку и откупоривают крышку вместе с печатью Соломона, и заливают в себя через горлышко всех семьдесят двух закупоренных демонов, даря им новый дом и обретая если не абсолютную власть над Вселенной, то их стихийное безумие уж точно. — Ты не расскажешь, что произошло? — осторожно предпринимает попытку поговорить Брат Павел, не торопясь покидать помещение — беспокоится, хоть и держится спокойно, и Антон надеется лишь на то, что давно знающие Отца Братья уже сталкивались с подобным состоянием мужчины и понимают, как нужно себя вести, чтобы не усугубить и без того шаткое положение дел. Потому как всё, что может делать сам Антон, — сжимать дрожащие кулаки за спиной синхронно сжимающемуся сердцу. Отец Арсений совершает очередной глоток алкоголя и морщится, долго вдыхая и выдыхая огненный воздух, причмокивает влажными губами и, облизав хищный оскал, ядовито выплёвывает: — А разве мой женишок ещё не рассказал? Мм? Как решил подставить меня? Как взял меня за яйца и бог его знает как сжёг ко всем чертям эту сраную церковь? Что, Антон? Что, мало хорошего я сделал для тебя? Повёлся на милое личико и пламенные речи — пригрел на груди Иуду! Страшно — это даже близко не то описание всего состояния юноши, выпучивающего зелёные глаза. Он безмолвно, как рыба, приоткрывает рот и лишь с третьей попытки выдавить из себя хоть один звук заикается: — Арс, я… я же… — и резкий стук днища бутылки о столешницу вновь затыкает его. — Что ты? Ну, что? Наигрался в сатаниста? В моего ученика? А? — Он поступил как сатанист, — по-отечески вступается Брат Павел и, опасливо поглядывая на сжавшегося юношу, поясняет: — Он отомстил, Люци, за тебя отомстил. И отомстил красиво, как хотел бы каждый из нас, но никто кроме не решился, отсиживаясь в стороне. — И ни одного постулата нашей библии нарушено не было, — поддерживает Брат Сергей, — как минимум никто не пострадал. — А как вам постулат нашей, мать его, церкви беспрекословно подчиняться мне?! — вновь взрывается Отец, впиваясь взглядом Горгоны в окаменевшее тело. — Ты вообще осознаёшь масштабы всей дряни, в которую втянул меня, даже не попытавшись элементарно посоветоваться? Но Антон, накачанный поддержкой друзей, поднимающий из сознания всю первопричину и осевшие в голове требы сатаниста, воспитанного за год мужчины в себе, надламывается, внезапно для самого себя наконец взрывается в ответ: — А как бы я посоветовался, Арс? Ты бы запретил, а я должен был — нет, я обязан был сделать что-то! Ты оберегаешь всех вокруг, а кто позаботится о тебе? Я, Арс. Тебя чуть не зарезал какой-то сопляк, а я должен оставаться в стороне? Смиренно отдать всё на суд Божий? Я твой будущий муж, и я говорил, что сделаю всё для тебя. К тому же, скажи я тебе правду, как бы ты прошёл допрос, зная её? Я люблю тебя, я жизни без тебя не желаю, и потому я выжгу хоть все соборы страны, всю митрополию, пусть только ещё хоть кто-то сунется, да хоть посмотрит на тебя косо. И если тебе интересно, сожалею ли я, — то нет. Ни капли. Желваки на прекрасном лице мужчины ходят ходуном, но вместо ответа он вновь хватает виски, смачивая горло, кажется, усваивая сказанное, усмиряя своего ревущего Мефистофеля в груди. И, пользуясь паузой, Брат Сергей перетягивает одеяло на себя: — Как они на тебя вышли? Есть улики? Но лучше тем не делает. — Как вам улика в виде камеры фиксации скорости, куда попала машина Антона? Зарегистрированная на меня?! — он наконец отставляет бутылку в сторону и опирается на выпрямленные руки, опуская голову к груди, — дышит загнанно, хрипит агрессией, какой-то ненавистной и несвойственной ему беспомощностью, наконец уже тише, ровнее добавляя: — Меня не посадили сейчас только потому, что фото на экспертизе, потому что, слава дьяволу, за рулём женщина. И Антон понимает: не зря перестраховался, не зря устроил маскарад, что теперь осознают и Братья, изначально воспринявшие абсолютным непониманием рассказ Антона про его переодевания. Брат Павел даже вздыхает с облегчением, еле заметно кивая Антону в немом одобрении, успокаивая сразу всю компанию: — Значит, у них нет прямого доказательства твоего участия, Люци. Они не тронут… — Под меня копают уже год, и вот это сейчас, вот эта твоя «защита моей чести» — им просто подарок Господень, — перебивает Отец Арсений, вскидывая голову, — потому что дело по наркоте в «УР» до сих пор не закрыто. Антон даже моргать чаще начинает, не с первого раза улавливая: — Нарко… та? — А ты думаешь, почему наши чудесные БАДы так прекрасно успокаивают? Почему алкоголики со стажем с одной таблетки этих пустышек внезапно излечиваются? Открой глаза, Антон, мы меняем тяжёлую зависимость на чёртовы мухоморы, чтобы эти идиоты могли наконец понять — не будет никакого Божественного спасения, буду только я. Я и моя правда. И эта самая правда кажется такой очевидной, всё это время буквально лежащей на поверхности, что Антон хочет лишь отвесить себе оплеуху за то, что так долго был по-глупому слеп. И ведь всё прямо-таки намекало ему на это: участившиеся проверки магазина, левые заказы на сайте, к которым подходила Ира с особым вниманием, чуть ли не лично упаковывая подобное, вытаскивая продукцию не с обычных коробок, а каких-то отдельно стоящих, очевидно «чистых». Но только углубиться в анализ этой новой информации Антон толком не успевает, потому как Брат Сергей в продолжение сказанного Отцом добавляет, как бы поясняя: — Это был самый простой и кратчайший путь к распространению нашей идеологии. Плюс единственный способ выделиться и заставить слушать нас, а не иные секты. Фактически микродозинг даже не запрещён законом, его официально продают в открытую многие площадки, а наша проблема сейчас лишь в том, что мы не указываем грибы в составе, но и добавить просто так не можем — опасаемся, что за это зацепится следствие. Можно сказать, обычная перестраховка. Но тем не менее с изменённым сознанием, обретая небывалое душевное умиротворение, люди с большей охотой несут нам свои деньги и имущество. Антон понимает. Понимает всю ситуацию от и до, даже успокаивается немного, пропуская через себя пояснение Брата, и сам же себя заземляет воспоминанием, что однажды и одногруппники предлагали ему подобные пилюли, когда видели его загнанным маминой болезнью. И тогда он отнёсся к ним так же, как наверняка отнеслась бы и общественность, посчитав действительно настоящими наркотиками, хоть и удивившись, что эти таблетки ему передали не на паре под столом, а ссылкой на самый обычный популярный интернет-маркет. Только вот тон Отца всё ещё обижает, вместе с тем, что тот будто и вовсе не услышал его пламенную речь, потому Антон огрызается: — Но вы же не рассказывали, я что, мысли должен читать?! — но с откровенным запозданием сознание вдруг цепляется за последнее сказанное Братом, буквально спуская юношу с небес на землю. — Подождите… имущество? Значит… значит, моё наследство… — Ты был просто очередным источником нашего дохода, пока я, как слепой идиот, не влюбился. Антон даже оседает на ближайший стул — такого он ведь и помыслить не мог. — Но… ты ведь помог… маме моей помог. — Я помог ей умереть. — Что?.. — Инсулин, — отбивает Отец совершенно не сожалеющим ни о чём тоном. — Впрыснутый под язык чистый инсулин вызывает у человека без диабета, ещё и с низким сахаром от постоянного голода гипогликемическую кому, что убивает мгновенно. Он не даёт никакого подозрения на вскрытии, у хронических больных в терминальной стадии и вовсе не является необъяснимой загадкой. Перед глазами — пелена и необычайно чёткая картина покидающего покои мамы Отца Арсения, сообщающего, что всё кончено. На языке — то грешное, горчащее облегчение от наступившей в квартире долгожданной тишины, а в нос вновь ударяет странный чужеродный, но такой сладкий запах, царящий тогда в комнате. И мамино умиротворённое наконец лицо, совсем не похожее на лицо человека, смотрящего перед этим в глаза настоящего убийцы. — И вы знали? — дрожащим голосом вопрошает Антон, даже не поворачивая головы, обращаясь к Братьям. Он просто не может поверить в услышанное, он даже не может до конца понять, как относится к этому, и ему сейчас просто жизненно необходимо получить ещё мнение, мнение людей, коих он возвёл на пьедестал своих учителей и кумиров. И Брат Павел лишь сочувственно машет головой: — Это стандартная история, Вельзи, и самая безболезненная. Вспомни, как ты сам хотел, чтобы мама перестала мучиться, перестала просто ждать наступления темноты. Однако эти слова не укореняются в сознании, лишь подкидывая самый логичный, как Антону кажется, вопрос из всего роя в голове: — А почему… не убили и меня? — Я не убийца, — строго бросает Отец. — Я проводник для тех, кто не может уйти сам, кто замер на пороге и страдает от этого. — Так и что теперь? — вновь переводит тему Брат Сергей, давая Антону время на осознание новых вводных, пытаясь отвести амок Отца Арсения от и без того загнанного в угол ягнёнка. — Завтра приедут отсмотреть всех наших женщин, — уже гораздо спокойнее, но всё так же твёрдо звучит любимый голос сквозь белый шум в ушах, — потому что я смог свалить всё на то, что машину угнали из-под носа, пока я спал. — Я предупрежу приход. Мужчины что-то говорят ещё, обсуждают какие-то организационные детали завтрашнего дня, но вакуум Антона не даёт выхватить хоть что-то, то и дело относя мысли к маме. Но как только Отец Арсений наконец выходит из-за кухонного островка, планируя проводить Братьев до двери, юноша заторможенно поворачивает голову к жениху, чтобы спросить слегка удивлённо: — Ты… не сдашь меня? — Ещё не решил, — сухо и очень болезненно для юношеского сердца говорит мужчина, совсем не способствуя какому-то успокоению или примирению. Антон же молча опускает взгляд на свои ладони на коленях и будто в реальности следит за тем, как весь его новообретённый мир рассыпается трухой сквозь дрожащие пальцы. — Ему нельзя светиться, Арс, — как бы между прочим подмечает Брат Павел, — если экспертиза покажет совпадения с ним... сам понимаешь. Мальчишку заберут. — Я же сказал, что ещё не решил! — Так реши! — вдруг подскакивает Антон, с шумом сдвинув стул. Ему больно, ему страшно, и вмиг становится так одиноко, что больше нет сил молчать — его словно предали, и потому он почти в лицо любимому выплёвывает, яростно жестикулируя руками: — Если я не нужен тебе, изначально не был нужен, так давай, повесь на меня все проблемы, всё что есть, и сдай! Наркотики, поджоги, убийства... А ещё лучше, я сам им сдамся. И, толкнув плечом плечо Отца, он шустро шагает к двери, но не успевает даже наклониться за ботинками, как крепкие пальцы обхватывают его кисть: — Стоять! — Я ведь никто, — сквозь ринувшиеся из глаз слёзы плюётся Антон, тараторя: — Только ты не прав, я не Иуда, я здесь — Люцифер, посмевший полюбить Создателя сильнее его творений и поплатившийся за это. Я всего себя тебе отдал, больше ничего не осталось, но, раз тебе нужно не это, я сделаю последнее, что могу сделать для тебя, и всё! Он выдёргивает руку, но Отец взбешён не меньше, потому дёргает за плечо и, развернув за грудки, впечатывает в стену: — Глупый мальчишка, я тебя не отпускал! — А что ты сделаешь? Что?! — бьётся, пытаясь скинуть руки, пытаясь игнорировать очевидно превосходящую силу мужчины, потому и подначивает ещё и словами: — Запрёшь меня? Давай, кинь в подвал свой, хоть слухи подтвердишь! — Так и сделаю! И только когда его практически за волосы оттаскивают от выхода, под дикие рыдания с оскорблениями из собственного горла толкают на лестницу, а за спиной захлопывают дверь, лишая единственного источника света и смысла, — Антон слышит, как разбивается его сердце.