Шоколад и горький кофе

      Два месяца пролетели по щелчку пальцев. Начало учебного года не принесло ничего нового, лишь редкие ссоры с одноклассницами, которые все больше закипали от проявлявшегося характера, разбавляли воду скучных дней. Хидики сменила короткую юбку на более длинную, но не в пол, как любят местные янки. Она все так же хорошо училась, любила литературу и физкультуру, хотя по ней была одной из самых отстающих в классе. — Хи-чан, пора-пора, — на парту присела самая гиперактивная девушка, которую Хидики когда-либо встречала в своей жизни. Кумико, одна из первых, кто протянул ей руку в том году. — Ме… Тебя уже заждались.       Куми хихикнула, поправила короткую юбку и начала рассказывать какую-то чушь про нового парня. Кажется, это был уже третий на этой неделе. Эта девушка всегда была непостоянна абсолютно во всем. Только утром она любила апельсиновый сок, как вечером у нее будет аллергия на цитрусы, потому что у «милого Ютака-куна» тоже аллергия на них. Иногда она немного переходила черту в отношении парней: когда она с другими подружками собирались у кого-то дома и выпивали по бутылочке сакэ — тогда развязывался язык, и никто не сможет её остановить.       Прямо как сейчас. У Хидики уже начала голова болеть, но ситуацию спас Мицуя, у которого уже в привычку вошло провожать сестер до дома. Кумико затихает, устремляя глаза в пол перед Такаши, неловко сминая юбку. Парень молча забирает у девушек сумки и идет к выходу из школы, начиная разговор о делах в швейном клубе. Девушки внимательно слушают, не перебивают, а Куми даже иногда пускала восхищенные вздохи. Нравился он ей давно. Да вот не замечал. — А недавно еще Луна с Кейске поссорилась. Помнишь его, Хидики? — она утвердительно кивнула, с неким возмущением смотря на близкого друга. Она не могла не помнить этого сумасшедшего мальчишку, так упорно доказывающего, что острый рамен — лучшее произведение человечества. — Он порвал ее любимое платье, а мне потом пришлось зашивать. — Не правда! Она и Мана его порвали, а на меня нитки просто посыпались! — у ворот раздался еще один голос. К ним подбегает Кейске, шутливо ударяет Такаши по плечу и здоровается с притихшими девушками, чуть успокаиваясь. Спокойный голос Хидики его успокаивал даже лучше Чифую, когда он слезно умоляет остановиться и не бить тех придурков. — Не перекладывай ответственность, Баджи-кун, — Хи тихо хмыкнула и дернула его за рукав, складывая руки за спиной. Парень стушевался и, тихо бубня про рыжих бездушных ведьм, пошел рядом, забирая одну из сумок у Мицуи. Кумико покраснела, потянула Хи за рукав и попросила отойти в сторонку. — Нам нужно отойти. Что-то купить, может? Плата за задержку будет.       Такаши отказывается, а вот Кейске мечтательно тянет про мятное мороженое, Хи быстро кивнула и ушла вместе с Кумико. Стоя у ларька с мороженым, девушка слушала восхищенное бормотание подруги о Баджи, «новом симпатичном мальчике из компании Хиди-чан». — Почему вокруг тебя постоянно крутятся одни красавчики? — она грустно вздохнула, повисла на плече у рыжей и почти захныкала, но сдержала свои ненастоящие слезы. Она знает, что подруге будет все равно на её слезы. Бесчувственная к таким манипуляциям, — в монастыре такое часто проворачивали более младшие сестры — Хидики продолжала смотреть аккурат на автомат мороженого, пропуская мимо ушей все жалобы Куми. — А у меня одни придурки какие-то. Вспомни хоть Рю-куна! — Кумико потерла запястье, посмотрев на поджавшую губы Сайку. Рю — бывший парень ее подруги, до жути упрямый, громкий и вспыльчивый. А Куми было всего четырнадцать, когда ее впервые избил парень. После этого ее мама отогнала этого парня, а дочь посадила под домашний арест. — Держи, — рыжая протянула апельсиновое мороженое, мягко улыбаясь. Она так и не ответила на вопрос подруги, но та и не спрашивает больше, увлекшись любимым вкусом мороженого.       Себе Хидики не брала. Ей не положено. Будь здесь Ясу или Су — она бы купила. Может, даже два съела. Но сейчас ей нельзя поддаваться «соблазну», иначе сама себе этого не простит. Иногда пережитки церкви и монастыря вновь начинают сказываться на её жизни. Хидики стала меньше касаться людей, Мицую почти не трогала, разве что когда это было очень необходимо, а одноклассников предпочитала избегать, видясь с ними только на уроках. Про сок ее одноклассницы не доложили, иначе их имидж «полу-янки» пал бы коту под хвост. Хидики понимала, что выстроенная годами репутация была дороже какой-то новой девчонки, но себя задирать она больше не посмела — каждый, кто имел претензии к ней, ныне обходил девушку стороной. Лучше так, чем вновь быть предметом насмешек.       Хидики ненавидела, когда в нее тыкали пальцами. Невоспитанные, некультурные, не понимающие заветов Божьих — так называли тех людей Благочинная и Настоятельница, ласково поглаживая послушную маленькую Хидики. Идеального ребенка, пример для подражания. В этом и было ее наказание — быть примером. Провинился кто-то — должна отвечать она, словно была главой какой-то группы.       Как Сано Манджиро. В голове сразу проявился силуэт мальчишки в черном плаще. И милой улыбкой.       С того приглашения на Танабату Хидики больше не видела Манджиро. Часто просыпалась ночью, подскакивая на кровати, и хваталась за ладонь, словно вытирая от крови. Ей начали сниться странные сны, будто она убивает людей. Винтовка, пистолет, арбалет, даже лук — ее постоянные спутники в этих снах. Если бы не его пустые безжизненные глаза, то, может, она бы смирилась с мыслью, что знакомые в ее окружении странные. Но ночью ей до дрожи страшно вспоминать, с какой безразличной заботой он помог ей в тот день, смахнув несколько лепестков сакуры с ее формы, кропотливо зашитой Мицуей лично.       Да и его блондинистые волосы. Словно солнышко, освещали ей путь. — Хиди, я тебя обожаю! — Баджи налетел на нее, когда только увидел в ее руках холодное, чуть подтаявшее и уже готовое вот-вот потечь по рукам мятное мороженое. Рыжая снова улыбнулась, вытерла руку салфеткой от мороженого и выкинула в ближайшую урну, машинально, без единой мысли в голове.       Внутреннего диалога не было. Хидики отмерла только через десять минут прогулки, осознав простую мысль: она не слышит саму себя. Во рту стало противно, сухо, живот скрутило, и Хидики неприятно поморщилась, сжимая руки в кулаки. Ее знобило, будто Сайку снова оказалась рядом с Настоятельницей и добровольно вытягивала руки, разрешая высечь на коже алые полосы. — Все хорошо? — тихо прошептал на ухо Кейске, видимо заметивший проблему Сайку. — Да, я в порядке. Скоро придем — сдашь меня сестрам лично в руки, — Хидики не улыбалась, но говорила мягко, плавно, без раздражения, которое витало вокруг прохожих школьников и школьниц, завистливо пускающих слюни на красивых мальчиков и девочек.       Квартал спустя показался дом Сайку, а несколько домами подальше — Такаши. Трое распрощались с Хидики, а она, взяв сумку, умчалась к дому, открывая незапертую дверь. В коридоре был бардак из обуви: тапочки, туфли, кроссовки, даже шлепки лежали кое-как, некоторые были без своей пары. Никому не нужные старые вещи, как их потрепанные ханьфу, улетевшие в дальний угол гостиной. Вместо них — новые идеально белоснежные плащи с надписью на спине, будто они состоят в байкерской тусовке. Изанаги восхищенно несколько дней подряд наслаждалась запахом, ощущением новой вещи, принадлежности к чему-то тайному и опасному, а по опасностям она была специалистом — она чаще всех попадала в передряги, из-за которых получали чужие старшие сестры. Их было не жалко. И тогда Настоятельница поняла, что лучше наказывать кого-то из ее окружения. С тех пор Иза старалась не попадаться, чтобы любимым сестрам не причинять боль.       Из коридора выглянула Гинджи и, поздоровавшись с сестрой, ушла наверх, топая босыми ногами, снова зубрить историю. Она часто успокаивала младших, включая Хиди, когда все было отвратительно и мерзко, когда погода за окном оставляла желать лучшего. — Доброго вечера, — Мадока улыбнулась, взяла сумку у рыжей, на что та благодарно кивнула, и умчалась обратно в гостиную, где начинался какой-то фильм. — К нам, кстати, наведывался какой-то блондин. Ме-елкий такой, у него еще друг был. — Тоже блондин, к слову. Высокий, накаченный, офигенный, в общем. — Тебя спрашивали. Мы рады, что ты друзей завела, Хиди-чан.       С дивана говорили только Ран и Акира, перекрикивая голос из телевизора. Старшие увлеченно, как поняла Хидики, разговаривали у дальней стены, иногда хихикали, за что на них шикали более младшие девчонки. Седьмая Сайку провела ладонями по белоснежным чистым рукам, ворча что-то о холоде, на что сестры — все до единой — повернулись в ее сторону. Она недоуменно, даже немного с испугом посмотрела на сестер и отошла назад, хватаясь холодными вспотевшими ладонями за локти. — Хи? Ты не заболела? — Мэй быстро подошла к сестре и напряженно поджала губы, прикладывая руку ко лбу. — Так и знала.       Хидики услышала тяжелый вздох со стороны старшей сестры. Ей была понятна причина недовольства — Хи почти никогда не говорила, что ей плохо, чтобы присмотреть за сестрами, а в монастыре они всегда болели «на ногах», за что их отчитывала сестрица Лу. Она привыкла пренебрегать собой для других. Даже почти год спустя ее привычка дарить себя никуда не делась, хотя многие сестры избавились от своих дрессированных тараканов. Пусть и выработанные до автоматизма движения — вроде глубокого поклона на улице или скованные движения при посторонних — никуда не исчезли, но жить им стало намного проще.       Мэй, до этого глубоко задумавшись, наконец, отмерла и взяла сестру под руку, утаскивая на второй этаж дома. Хи же почти не сопротивлялась, вяло перебирая ногами.       На глаза бросился календарь на двери — ее и еще пары сестер. Пятое августа. Через два дня Танабата. — Мне нельзя болеть, — Хидики шмыгнула носом, вырываясь из цепкой хватки сестры. Мэй обернулась и удивленно посмотрела на разворачивающуюся сестру. — Скоро Танабата… Я обещала Манджиро пойти вместе с ним на фестиваль. — Какой фестиваль?! Ты будешь сидеть дома и лечиться! — Мэй немного прикрикнула на младшую, привлекая ее внимание на себя. Карие глаза устало и измученно посмотрели на Мэй. Если старшая сестра что-то забыла из их жизни в монастыре, то Хидики нет. Ее учили держать слово, иначе могли наказать. — Пойми, Хи-чан, ты еще сильнее заболеешь.       Первая сестра подошла к Хидики и ласково погладила ее по голове, как это делала Настоятельница за хорошую работу. Трудиться за чужую любовь — их хобби, вся судьба строилась на этом. Ради похвалы и свободного дня. Сайку окаменела. Ноги не слушались, хотя внутренний голос вопил: нужно бежать! Бежать от Мэй подальше, иначе она снова получит за то, что не уследила за сёстрами, и они разбили очередной стакан или тарелку. Это вычтут из ее личных сбережений, а после заставят стоять на гречке и читать молитвы Всевышнему, прося прощения за свои грехи, перечисляя их вслух, чтобы все слышали, какая Хидики неправедная. Она нарушает заветы их Господа, пренебрегая другими ради себя.       Не важно, как ты себя чувствуешь. Твоя главная задача — забота о младших сестрах.       И некоторые пользовались этой привилегией. Многие малышки специально убегали в запретную часть сада или бедокурили на кухне. Потому что одна из сестер косо на них посмотрела. Или потому, что не поделилась конфетой, которая так нравится всем младшим. Или просто потому, что была слишком идеальной.       За свою идеальность Хидики поплатилась. Теперь ее шею, словно прекрасное рубиновое колье, украшал шрам, тянущийся до щеки. Уродина. Больше ей никогда не быть красивой, воспринимая этот «подарок» — уроком Господа Бога, который он самолично даровал ей. Если бы ее спросили, то она, несомненно, отказалась бы от столь «щедрого» предложения Всевышнего.       Хидики отшатнулась от сестры, падая на пол. Она часто задышала, прижала ладони к ушам и вытаращила глаза в пол. Мэй хотела помочь подняться и проводить младшую в комнату, но та лишь испуганно откинула ее ладонь, что вызвало лишь новую волну непонимания. — Пожалуйста, не бейте меня.       Старшую Сайку словно током ударило. По рукам и шее пробежались мурашки, она пораженно замерла на месте, не веря своим ушам. Полтора года. Почти полтора года они «переехали» из своего личного ада. Хидики — самая стойкая из них всех. Даже она, Мэй, в первые месяцы не могла примириться с мыслью, что все закончилось. Она видела, что многие младшие — да и старшие тоже — до сих пор читали по утрам молитвы, стоя на коленях у распахнутого окна. У нее под подушкой все еще хранился детский молитвенник.       А Хидики все это время успокаивала всех. Она никогда не показывала своего страха или своих слез. Ничего негативного — лишь улыбка и задорный смех. Она отучала их молиться перед едой, говоря, что это вовсе не обязательно, хотя Мэй понимала, из-за чего она всегда ела раньше других: Хидики также как и они молилась перед приемом пищи.       Она говорила не извиняться за какую-то оплошность.       Когда Ясу впервые разбила тарелку, пока шла на кухню, Хидики не ругалась. Никто из них не ругался. Все одиннадцать сестер молчали, пока Ясу давила в себе слезы, готовая принять наказание. Она уже протянула ручки, как Хидики поднялась и аккуратно погладила ее по голове, успокаивающе улыбаясь. «Все хорошо, Имото.» С тех пор никто не заводил темы наказаний, но маленьких сестричек все равно пришлось долго отучать от привычки каждый раз подставлять руки, если они где-то провинились: съели на одно печенье больше, шумели ночью или случайно разбили тарелку, когда бежали на кухню и поскользнулись на скользком паркете.       Но сейчас Хидики резко сломалась. Впервые заболела по-настоящему, впервые встретила кого-то не из монастыря или прихожан. Навалившаяся разом ответственность за ее сестер заставила Хи погружаться в пучину страхов. Она не справится. Она не сможет их всех защитить.       Они поступят с ней так же, как и ее мать, подбросившая собственное дитя под двери Храма Алого Креста. — Что случилось? — на второй этаж поднялась Акира, тревожно смотря на Мэй. Та поджала губы и устремила глаза в дрожащую, свернувшуюся комочком в углу Хидики. От температуры она начала бредить: все упрашивала ее снова не бить, что она будет «идеальной воспитанницей и не разочарует Настоятельницу». — Мэй, когда она принимала таблетки?       Секунда. В голове закрутились шестеренки. Старшая схватилась за голову и ринулась вниз, оставляя больную под присмотром Акиры. Ураган пронесся мимо младшеньких прямо на кухню — в шкафчике со сладким хранились и таблетки. Хиди — жуткая любительница шоколадного печенья, поэтому, когда она хотела снова обокрасть младших сестер на пару штук, то и вспоминала про таблетки.       Но она не хотела печенья в последние пару месяцев. Вспоминала про таблетки лишь по случаю, хотя приём должен быть регулярным. И они не напоминали, занятые собственными проблемами на работе.       Акира присела рядом с Хи на корточки, набирая на телефоне номер Рана. Они смогли хорошо поладить за все время, хотя и Аки все еще припоминала ему случай, когда Хайтани мухлевал, обобрав их до нитки. — Ран? Ох, Рин, он с тобой? Черт… — Аки бросила взгляд на бредившую сестру, обеспокоенно поджимая губы. Если они короли Роппонги, то наверняка имеют в контактах первоклассную больницу. Акира должна отплатить сестренке за все то, что она сделала. — У вас же есть какая-нибудь хорошая больница? Хидики плохо. Очень. Она бредит и, кажется, лихорадит. Помоги нам, прошу. — Риндо тяжело вздохнул. Сказал ей диктовать адрес и что он уже выезжает, пока братец развлекался с новыми дружками. Акира повела плечами, представляя его развлечения. Наверняка снова придет с парочкой синяков, специально дав себя ударить.       В коридор снова вбежала Мэй, правда, уже с Мадокой. Они помогли придержать резко потерявшую сознание Хидики. К ним присоединилась Аи, которая до этого, видимо, куда-то собиралась. Она принесла стакан с водой, аккуратно помогая младшей принять таблетки.       Хидики будто заживо сгорала в лаве. Она жалобно стонала и морщилась, хватала ртом воздух, которого стало катастрофически мало. Она горела. Вся. Билась в агонии.       Риндо приехал внезапно — сначала Акира не услышала тихую трель недавно купленного телефона, но громкое гудение за окном, наконец, вывело ее из ступора. Она помчалась вниз, босиком выбегая на улицу. Хайтани оказался у двери и быстро спросил, где больная, дабы забрать с собой в больницу.       Сестры помогли уложить Хи на заднее сидение, а ехать с ней в больницу как поручитель, вызвалась Мэй.       Они ворвались в холл, словно гнались от стаи собак. Риндо быстро вырвал знакомого врача из кабинета и пригрозил, что если он не пристроит Хидики в палату, то лично позаботиться об остатках его семьи. Врач уверил, что сейчас же найдет свободную палату. — Это… Все? — бесцветно прошептала Мэй, глядя на то, как увозили на кушетке Хидики. Она по-прежнему бредила и плакала, горела, словно в аду. Врачи не на шутку испугались, увидя девушку в таком плачевном состоянии, и сразу принялись за работу. — Здесь ей окажут нужную помощь, — Риндо вздохнул и достал из кармана пачку сигарет, закуривая. Он никогда так не стрессовал из-за какой-то чужой девчонки, но почему-то именно в этот раз ему не хотелось видеть девушку в таком состоянии. — Все будет… Эй, ты чего? — он заметил хрустальные глаза Мэй. По щекам скатилась пара слезинок, но она быстро вытерла их рукой, глубоко вздохнув. — Нет. Ничего. Все будет хорошо. Сможешь отвезти меня? А то я деньги на метро не брала, — Мэй посмотрела на Риндо, благодарно кивая головой. Он и правда им всем так помог. Акира завела правильные связи.       Парень молча кивнул и, выбросив окурок, повел ее обратно к машине. Обратно ехали молча.

***

      Ей снилась чума. И мертвых везли из домов на скрипучих телегах, укрыв рваными посеревшими тряпками. Как в книжках описывалось: люди умирали в два счета, а она, коснувшись их рукой, божественно исцеляла. —«Святая!»       Какой-то старик в оборванных лохмотьях потянулся к белоснежным, без единого шрама рукам. Хидики склонилась над ним, устало прикрыв глаза. Все надеялись на чудо… Но ничего не произошло. Старик умер от ее касания. Сердце не выдержало. Но людям все равно. Они в тот час же окрестили ее «убийцей», набросились на святую в белых одеждах. В глазах каждого читалась ярость и скорбь. Всепоглощающая скорбь за каждого умершего от этой страшной болезни. Раньше некого было окрестить виновником, и народ винил власть — они не могут справиться с эпидемией. Но нашелся козел отпущения, стоило лишь одному случайно не дотянуться до целительской руки. Он умер раньше, чем коснулся.       Деревня горела и повсюду звенели церковные колокола. Она упала на колени, закрыв уши руками. Голова разрывалась от каждого нового удара колокола.       А затем пустота. Она больше ничего не слышала.       Хидики подорвалась с постели, протягивая руку к белоснежной побелке потолка. Воздуха не хватало — она жадно дышала, хватаясь за грудь. — Наконец Вы очнулись, — в комнату вошел мужчина в белом халате. Хиди испугалась, что сестры упекли ее в психбольницу, но, судя по бейджу на халате, это место — самая обычная больница. — Как чувствуете себя? Мы боялись, что Вы не очнетесь. Вы спали два дня.       Два дня…седьмое число? Танабата…       Хидики поджала губы. Она снова не попадет на Танабату.       Но ладно, праздник. Она сможет встретить его еще десятки раз, но она не смогла сдержать обещание, данное Манджиро. Ее учили, высекали на коже скрипичными струнами, что обещания всегда нужно сдерживать, что если откажешься от него, то вся жизнь пойдет крахом. Их заставляли забирать свои слова назад, чтобы показать последствия несдержанных обещаний, неисполненных ожиданий. — К Вам посетители, Сайку-сан, — в дверях показалась медсестра, прервав самобичевания девушки. Она слегка приподнялась на кровати, устремила взгляд на дверь, ожидая увидеть младшеньких сестер в сопровождении Мэй или Мадоки, но вместо них на нее налетел вихрь в полосатой футболке. — Какая ты дура! — в сердцах воскликнул Кейске, теребя в руках ее лицо. Он высматривал малейшие признаки болезни, чтобы, если что, вдруг снова позвать врача «умирающей» Хи. — Я когда узнал, что ты в больнице, всех на уши поставил! Места себе не находил, когда мне сказали, что ты в отключке! — Баджи-кун, сейчас же все хорошо, — она попыталась улыбнуться. Получилось криво, но парень даже не заметил, копошась в пакете, который притащил с собой. Показалось красное яблоко и складной ножик. Баджи начал рассказывать, что матушка учила его делать яблочных зайчиков для Чифа, когда он заболел. О том, что Хидики не знает, кто такой Чиф, она решила благополучно умолчать. — Кейске, мог бы и подождать, — в палату вошел Мицуя, приветливо улыбнувшись Хидики. Она ответила все той же кривой полуулыбкой, замечая еще двух парней за Такаши. Палата начала напоминать проходной двор. — Как себя чувствуешь? — Уже лучше, спасибо за беспокойство. — Хи слегка склонила голову, наблюдая за скучающим Манджиро. Он смотрел в окно и о чем-то отстраненно думал, а во рту был чупа-чупс, наверняка купленный где-то в ближайшем ларьке. Живот скрутило. Хотелось сладкого.       Они болтали совершенно ни о чем. Мицуя рассказывал, как дела в клубе и школе, а Рюгуджи Кен — как позже представился «телохранитель» Манджиро — поделился апельсинами. Все хлопотали у койки Сайку, подавая то нарезанные в виде кроликов дольки яблока, то сочные кусочки апельсинов. Ее закормили почти до смерти, даже принесенный медсестрой обед не вызвал долгожданное чувство голода. Ее приятели ушли, оставив на тумбочке тарелку с недоеденными яблоками.       Хидики скучала. Приём таблеток прошёл, врачи даже заставили их принять дважды, чтобы результат был быстрее и лучше, а соседей у нее не наблюдалось — даже коек рядом не было. Заняться нечем — нет ни книг, ни плеера, ни молитвенника. Вечером ее навестили Ясу, Мэй и Акира, дабы спросить о ее здоровье, на что Хидики свято заверила их, что с ней все в порядке. — Я правда в порядке, Акира-не, — Хидики вновь криво улыбнулась. Криво-криво-криво, не идеально! Не так, как раньше. Придётся отбывать наказание от Настоятельницы. — А как Ран? Наш крайний разговор завершился на не очень хорошей ноте… — Ей стало лучше. Во всяком случае, она снова ведет себя очень жизнерадостно и достает Миру по любому поводу, — Мэй тихо засмеялась, слушая недовольный бубнеж Акиры по поводу колючего характера старшей сестры.       Больше она ничего не спрашивала. Поцеловала Ясу в щеку, наказав вести себя, как подобает, и ушла обратно в палату, оглядываясь на заходящее солнце.       Вечерело. Солнце полностью опустилось за горизонт, на небе засверкали первые звезды, словно огни в отражении. Танабата была в самом разгаре, а она здесь, в больнице. Одна. Грусть не съедала ее. Хидики привыкла, что на праздники не имела право, ее удел — спасать нуждающихся, спасать требующих это. Просто спасать людей, которые хоть что-то хорошее сделали в жизни. И этим она руководствовалась, когда одним зимним вечером, наблюдая за маленькими Изанаги и Джун, решила, что обязательно вызволит их из Храма Алого Креста.       В окно прилетел камушек. Затем еще. И еще один. Хидики с подозрением подошла к окну и открыла его, выглядывая. Внизу кто-то стоял, весело подкидывая в руке еще камушек, который был тут же отправлен в сторону ее окна, но попал не в стекло, а в лоб. Тень внизу ойкнула, извинилась.       И забралась на ближайшее дерево. — Знаешь, Хи-чан, я много думал насчет Танабаты. Ты ведь не смогла пойти, — пришедший Манджиро сел на подоконник, на который, словно взлетев, умудрился забраться. — Поэтому праздник пришел к тебе. Загадывай желание! — он протянул ей полоску танзаку и фломастер. Хи пораженно замерла у стены, пялясь на его ладонь. К ней правда пришел кусочек праздника? — Я повешу на сасатакэ. Не бойся — смотреть не буду!       Майки рассмеялся. Специально отвернулся в сторону улицы и начал насвистывать какую-то веселую мелодию, Хидики приложила листок к стене, обдумывая желание. Она могла бы смастерить что-то из бумаги, как того требовал праздник у людей, которые не имели чувств к определенному человеку. Но именно сейчас хотелось пожелать что-то именно так. Не делая из танзаку оригами, не создавая чего-то своими руками, а выложив словами на бумаге.

«Пусть у них все будет хорошо.»

      Она отдала листок и фломастер обратно, на что Манджиро кивнул, но продолжил сидеть и любоваться ночным Токио. Ветер колыхал его собранные в легкий хвостик волосы, а зеленая кофта смешно раздулась от пробравшейся внутрь руки ветра. Хи тихо хихикнула, а Майки только возмущенно посмотрел на девушку, тут же отворачиваясь обратно в сторону парковок. Как будто он что-то высматривал. — Я расстроился, когда узнал, что ты не придешь на Танабату. А потом разозлился, узнав, что ты заболела, — тихо раздался голос рядом, заставляя слегка вздрогнуть от неожиданности. Сайку пристроилась рядом, смотря на место фестиваля — из ее окна прекрасно просматривалась площадь с торговыми ларьками. — Почему ты выбрал именно меня? Я могла бы пойти с Такаши или Кейске. — Ты мне понравилась. Да и хотелось узнать как отреагируют мои люди на то, что я пригласил девушку на Танабату. — Понравилась в момент, когда я ревела на дороге? — Хидики беззлобно усмехнулась, слушая тихое хихиканье Майки. Он долго будет помнить, как успокаивал незнакомую ревущую девушку, которая плевала на всех прохожих рядом.       Что-то промычав в ответ, Сано резко подался вперед, ухватившись руками за подоконник. Впереди происходил какой-то кипиш — где-то в метрах четырехстах собирались люди в его форме. Манджиро раздосадованно поцокал языком и спешно распрощался с Сайку, спрыгивая вниз. Хиди испуганно потянулась за ним, но когда увидела, что с пареньком все в порядке, облегченно хмыкнула, закрывая больничное окно. Майки уехал на мотоцикле, напоследок посигналив ей под окном. На парковке была какая-то суматоха. Мёбиусовцы стояли напротив Мицуи и Рюгуджи, за которым присматривал Такемичи. Кен выстоял против двадцати, но дальше его бы задавили количеством. Подоспевшие Мицуя и Такемучи оказались на парковке во время. Хотя даже то, что их два с половиной человека — Кен не был уверен, можно ли считать Такемичи, не могло даровать легкость в теле. В случае чего — он был готов драться. Но тут же, услышав рев мотора Манджиро, Свастоны вздохнули с облегчением. — Это «СВ250Т» Майки, — усмехнулся Доракен, глядя на пафосно приехавшего Сано. Выпендрежник. — Вы вызвали меня на другую точку, чтобы напасть на Кенчина… — Сано пустыми безжизненными глазами смотрел на Мёбиусовцев, мысленно подсчитывая их количество. Около… сорока? Пятидесяти? Кажется, что сотни. Кенчин выдохся, Такемучи у них — не боец. Мицуя мог бы помочь, но Майки, как обычно, взял все на себя. — Ты не решаешь так дела, Пэ. Кто тебя подбил на это? — он, шлепая ногами по лужам, встал перед Рюгуджи, Мицуей и Такемучи. Пэян озирался по сторонам.       Но на сцену вышел он.       Такемичи нервно сглотнул, рассматривая Шуджи Ханму.