Андеграунд

      На крик конопатого сбежалось чуть ли не полдома, намертво забив дверь и коридор. Опоздавшие старшаки пинками и подзатыльниками расчищали себе дорогу в толпе малышей, и скалящихся в предвкушении лиц в проёме становилось всё больше: толкаясь и переругиваясь, зрители занимали лучшие места в партере согласно купленным билетам: размеру кулаков, грозности нахмуренных бровей и весу репутации.       Олег спокойно ждал, засунув руки в карманы джинсов.       Наконец от двери отделилась делегация, состоящая из пяти парней. Сразу взгрустнулось: если будут бить, отмахаться почти наверняка не получится. Оставалось надеяться исключительно на природное обаяние, подвешенный язык и удачу. В крайнем случае — на местный медпункт. Не на милосердие же аборигенов, в самом деле: ни самовара, ни хлеба с солью, ни радушных улыбок Олег пока что-то не замечал. Приветственный фейерверк в честь высокого гостя запускать тоже никто не торопился.       В медленно приближающейся пятёрке выделялись двое: спереди — пресловутый конопатый, самый массивный из всех и вооружённый не только мускулистыми руками, но и поразительно глупым взглядом, в драке представлявшим даже больше опасности, чем арматура или нож; сзади — низкий паренёк, обезображенный то ли шрамом под носом, то ли заячьей губой. Остальные трое с виду были совершенно обычными подростками, опознать которых в толпе Олег не смог бы даже на спор за большие деньги.       Подождав, пока они подойдут поближе, Волков мысленно подобрался и решительно протянул руку примерно в середину группы, не выделяя никого конкретного:       — Олег.       Двое стоявших впереди перекинулись нечитаемыми взглядами исподлобья. Протянутую руку никто не пожал, но оскорблённо убирать её Олег не торопился: он ещё планировал дожить до вечера.       — Какие мы джентльмены. — Конопатый улыбнулся, с удовольствием наклонил голову вправо, потом влево, разминая шею и плечи. Для более явного устрашения не хватало только похрустеть кулаками, но Олег и так был понятливый. На этом, судя по всему, с преамбулами было решено закончить, потому что конопатый мигом посерьёзнел и презрительно поинтересовался: — Домашний?       — Баторский, — быстро ответил Олег.       Универсальный вызов-отклик, от которого сейчас зависело всё, и в первую очередь — сохранность Олегова носа.       Лица позади конопатого тут же заметно поскучнели, а кто-то из оставшихся в дверях даже засобирался уходить. Это был хороший знак. Если пять минут назад Олег не поставил бы на себя и благополучный исход дела даже гнутые пять рублей, то теперь воображаемый букмекер мог рассчитывать на целую десятку. Мятую, подклеенную скотчем, но всё-таки десятку.       — У-у-у, — даже не пытаясь скрыть разочарования, протянул конопатый. — Десять минут здесь, а уже всю малину обосрал!       Его неприятный, пугающий взгляд скользнул вверх по всё ещё протянутой — и уже начинавшей уставать — руке Олега, почти осязаемо ощупал кожаную куртку, рваные джинсы, высокие ботинки с заклёпками. Конопатый подозрительно приподнял выгоревшую бровь.       — Надо же. А выглядишь как домашний. Моднявый, гля, куртка пижонская. Если детдомовский — должен знать, как у нас за пиздёж спрашивают. Не крыса ли приютская часом?       — Если детдомовский, — твёрдо ответил Олег, — должен знать, что за «приютскую крысу» ебало бьют.       От дверей донёсся чей-то свист, конопатый сощурил маленькие невыразительные глазки. Олег хладнокровно прикинул, что к чему; сопоставил вводные. Пожалуй, сейчас стоило рискнуть и закрепить успех даже ценой развороченного лица: репутация бесстрашного наглеца отлично менялась на уже маловероятный синяк под глазом, и на такой бартер Олег согласился бы даже не задумываясь.       — Ещё тупые вопросы будут? — лениво поинтересовался он. — Про вилку, глаз и жопу, например?       — Так, всё. Хорош, Митяй. — Стоявший рядом парень положил конопатому руку на плечо и чуть подвинул в сторону. — Видишь же, что свой.       И, протянув руку, первым пожал ладонь Олега:       — Богдан.       В нём не было абсолютно ничего примечательного, но по тому, как конопатый тут же послушно отступил вбок, даже не попытавшись возразить — о явном недовольстве ситуацией говорила теперь только выпяченная, как у обиженного ребёнка, у которого в последний момент отняли игрушку, нижняя губа, — Олег с удивлением понял, что главный тут именно Богдан.       Будто подтверждая эту догадку, стоило ему ответить на рукопожатие, ребята у двери начали с недовольным ропотом расходиться. Олег украдкой выдохнул.       Следующим руку протянул, как ни странно, конопатый:       — Митяй, — пробубнил он. Водянисто-голубые глаза по-прежнему не выражали ни капли симпатии, но Олег решил, что вполне сможет прожить и без неё. В подушку по ночам плакать уж точно не станет.       — Не обращай на него внимания, — посоветовал Богдан, пихнув Митяя локтем. — Он уже настроился чистить ебальники, теперь не успокоится, пока не впинает кого-нибудь.       И без того заметно поредевшая толпа в коридоре начала рассасываться с удвоенным энтузиазмом. Очевидно, Митяя и его методы самоуспокоения знали все.       — Это Даня Лысый, — продолжил тем временем Богдан, указав себе за левое плечо. Низенький паренёк с заячьей губой просунулся вперёд и пожал Олегу руку. — Это Чех, звать Саней.       На сей раз Богдан махнул над правым плечом. И Лысый, и стоявший с ним рядом Чех улыбнулись Олегу вполне нейтрально, а обменявшись рукопожатиями — тут же отступили назад.       Последний из пятёрки представился сам, сжав ладонь Олега в короткопалой лапе, жёсткой от мозолей:       — Андрей. Длинный.       Учитывая, что роста он был среднего, такого же, как Богдан и Чех, кличка ему досталась явно по какой-то другой причине. Низенький Даня по прозвищу Лысый тоже был непозволительно волосат и белобрыс, так что Олегу оставалось только предполагать, почему их звали именно так: скорее всего, из-за фамилии или какой-то давней истории, знали которую только старожилы «Радуги».       Богдан жестом указал на кровать Олега, предложив присесть. Сам устроился на средней под окном, Митяй — на соседней, ближе к двери. Даня Лысый и Саня Чех слаженно вытащили стулья из-за письменных столов и, шкрябая ножками по линолеуму, дотянули до прохода, где и сели бок о бок. Андрей Длинный остался стоять, оперевшись на дверной косяк. Коридор к этому времени уже опустел.       — Мы с Митяем живём здесь. — Небрежно закинув ноги в кроссовках на покрывало, Богдан уселся по-турецки, лицом к Олегу. — Лысый и Длинный с Чехом — в двадцать третьей.       Заметив вопросительный взгляд новичка, обращённый к самой дальней из «жилых» кроватей, Богдан отмахнулся:       — Скоро придёт, познакомишься. А пока рассказывай, кто будешь и откуда к нам пожаловал.       — Перевели, — коротко ответил Олег.       — Откуда?       — Из… из… — Чувствуя, как утекают между пальцев драгоценные секунды и затягивается пауза, Олег лихорадочно соображал. Проклятый Швец со своими напутственными речами! Если бы не отвлёк бесполезными проповедями о добром и вечном, Олег бы двадцать раз успел продумать легенду. А теперь выкручивайся в последнюю секунду. — И-из «Пегаса».       — Не слышал о таком, — вяло удивился Богдан. — Это где?       — На Ветеранов, — не моргнув глазом соврал Олег. Из мест, одинаково далёких как от Крестовского острова с «Радугой», так и от Дыбенко, на которой раньше было «Милосердие», первым на ум пришёл почему-то именно Проспект Ветеранов. Уже потом, поразмыслив, Олег решил, что не зря: проспект был такой длинный, его пересекало столько улиц, что мифический во всех отношениях «Пегас» мог находиться на любом перекрёстке, в любом малознакомом собеседнику месте, дрейфуя по проспекту вверх-вниз в зависимости от его географических познаний.       — Ветерок, — с неожиданной теплотой вмешался Чех. — Я жил там в одном сиротском центре, в девяносто восьмом. Недолго, но ваще хорошее место. Только «Пегасов» никаких не помню.        Да твою ж мать!       — Не знаю, — беспечно пожал плечами Олег. — Я вроде тоже о центре не слышал, хотя с шести лет там. Где, говоришь, он был?       — На Лёни Голикова, за Воронцовским сквером.       — А, ну понятно тогда. Мы-то на Гарькавого сидели.       Чех с сомнением кивнул.       — Мы поспрашиваем, — предупредил Богдан, тоже не выглядевший убеждённым. — Справки наведём, чё да как. Без обид.       Олег философски пожал плечами. Сиротская сеть была широка и покрывала почти весь Петербург, но скоростью сообщения не отличалась. К тому времени, как Богдан и его ребята точно убедятся, что Олег им соврал — если вообще не забудут, — он успеет придумать и более правдоподобную легенду, и причину, по которой это сделал: бывшая девчонка, например, не дающая прохода и ищущая через общих знакомых по всему городу, или — даже круче — проблемы с каким-то из авторитетов. Сейчас главным было, чтобы его имя не связывалось с «Милосердием»: о том, что творилось там последние полгода и на каких правах там был Олег, местные не должны были узнать.       Иначе история грозила повториться и здесь. Это Олегу, приложившему немало усилий, чтобы выбраться, было нужно в самую последнюю очередь.       Избавление от дальнейших неудобных вопросов явилось само и откуда не ждали. За плечом Длинного приоткрылась дверь, и в комнату, пригнувшись, протиснулся высокий худощавый парень. Тёмная макушка едва не царапала потолок.       — О, а вот и Дура! — воскликнул Лысый.       — Д-дура? — машинально уточнил ошарашенный Олег. Двухметровая вытянутая фигура, на миг замерев в дверях, двинулась в его сторону.       — Алексей Кондрашов, вообще-то, — пожимая ему руку, представился парень. — Но Дурой тоже можно.       — Нужно, — хохотнул со своей кровати Митяй. — Алексей, гля, выискался.       — Реально. Где таких Алексеев видел? — поддержал Лысый.       — По имени-отчеству давай в следующий раз. А то как-то несерьёзно.       Алексей «Дура» Кондрашов картинно закатил глаза.       — Уроды, — со вздохом констатировал он. — Сами кличку дали — сами же и говните.       — Затем и давали.       Ребята разразились необидным смехом. Больше всех усердствовал Митяй, и даже Олег позволил себе сдержанно улыбнуться.       — Дура тоже с нами, — пока остальные перекидывались шуточками, объяснил Богдан, — в двадцать второй.       — К сожалению, — вставил Кондрашов. К этому времени он уже стоял у своей кровати и копался в рюкзаке, выкладывая на покрывало учебники и тетрадки.       — Осталось с Коротким тебя познакомить, — не обратив на него никакого внимания, продолжил Богдан. — И всё, будешь знать всех наших.       Заметив определённую взаимосвязь, Олег обратил взгляд на Длинного, что так и стоял в дверях.       — Брательник мой, Саша, — кивнул тот, подтверждая догадку. — Шкет ещё, зато следит за младшими и строит их сам, когда нам влом.       — Ходит, борзый, и пальцы перед девками гнёт, — перевёл Митяй. Снова насупился: — Мелкий он сильно, как по мне. Пусто у него в башке ещё, в поле ветер, в жопе дым.       — Сам-то давно в академики заделавши? — прищурившись, закаменев челюстью, спросил Длинный.       — Остынь, Митяй, — недовольно буркнул Богдан. — В слове «хуй» три ошибки делаешь, так других не учи.       Митяй с Длинным обменялись неприязненными взглядами, но спорить дальше не стали. Авторитет Богдана не переставал удивлять, и Олег присмотрелся к нему повнимательнее — но ей-богу, в словаре напротив слова «заурядный» должна была быть его фотография, а в Палате мер и весов — слепок в натуральную величину. Всё в нём, от коротких русых волос и невыразительных черт лица до среднего роста и синего спортивного костюма, смазывалось в один общий, серый образ «пацана с района». Только глаза, как, присмотревшись, решил Олег, были другими — вернее, взгляд. Холодный, не теплевший, даже когда он смеялся. Тусклый какой-то. Задубелый. И если на лице Митяя практически неоновыми буквами светилось откровенное «тупица», а Чех, Длинный и Лысый просто не блистали интеллектом, то Богдан на первый взгляд казался человеком далеко не самым глупым. Лично Олегу, привыкшему всегда быть чуть сообразительнее и хитрее ближнего своего, это ничего хорошего не сулило. Но до той поры, пока их интересы не пересекались, об этом можно было не беспокоиться — просто иметь в виду.       Заметив, что Олег его рассматривает, Богдан истолковал это по-своему.       — Не ссы, — бесстрастно улыбнулся он, — если ты ровный — сойдёмся. У нас за своих горой стоят, в обиду не дают.       — Мы сами кого хошь обидим, — пробасил Митяй.       Олег кивнул. Это он уже, как ни странно, и сам понял.       Стоявший у своей кровати Дура закончил разбирать вещи и принялся раздеваться. Оставшись в одних трусах, дошлёпал босыми ногами до шкафа и вытащил с верхней полки сменную одежду.       — Через час ужин, — просунув голову в ворот свитера, напомнил он. — Показали хоть новенькому…       — Олег, — запоздало представился Волков.       — Спасибо. Показали хоть Олегу, где столовая?       У Олега натурально отвисла челюсть. Исключая самого себя полчаса назад, он уже не помнил, когда в последний раз слышал из уст детдомовца слово «спасибо». Однако остальные, удивив его ещё больше, на это никак не отреагировали.       — Чётко, — щёлкнул пальцами Богдан. Легко соскочил с кровати, размял затёкшие ноги. — Пошли, новичок, на экскурсию. Покажу, где тут чё. Э, не, ты стой, — заметив, как Митяй приподнимается с места, он предупредительно выставил руку. — Бери Чеха и Лысого, сходите к Овику Микеладзе. Прищемите как следует мудилу.       — А чё он? — тупо поинтересовался Митяй.       — Мне тут птичка напела, что он с домашними в школе наши дела обсуждает. Объясните, что неправильно это, не по-пацански.       — Доигрался хуй на скрипке, больно музыку любил, — с удовольствием констатировал Митяй. Кажется, парень страдал тяжелейшей аллергией на любые ненасильственные мероприятия. От предвкушения мордобоя он оживился буквально на глазах, разве что не расцвёл весь и, небрежно махнув Дане и Сане, чтобы следовали за ним, вышел из комнаты, посвистывая и на ходу разминая пудовые кулаки.       Дождавшись, пока они скроются в коридоре, Богдан обратился к Длинному:       — А ты заверни к Барину. Посидим завтра, пускай выдаст нам горючего.       Вложив в протянутую руку Длинного пачку сигарет и свёрнутый полтинник, Богдан хлопнул его по спине. Вновь обернулся к Олегу.       — Погнали. Будешь знакомиться с местными красотами.       Коротко кивнув, Олег поднялся с кровати и покладисто прошёл на выход из двадцать второй.

*

      Как оказалось, все «местные красоты» просматривались из окна коридора и заключались в нескольких полудохлых клумбах из автомобильных покрышек и парочке скрюченных ревматизмом яблонь во дворе. Изнутри «Радуга» тоже не изобиловала прекрасными интерьерами в стиле барокко: стены в коридорах были выкрашены мятной краской, уродливыми хлопьями слезавшей по углам, на каждом шагу встречались стоявшие прямо на паласе пластиковые горшки с вялыми растениями, а по окнам ползали кусачие сентябрьские мухи.       — Снизу, на первом этаже, живут мелкие, — лениво объяснял Богдан, пока они спускались по лестнице. — На втором — пиздюки постарше, на третьем — мы. Девки тусуются в комнатах начиная с двадцать пятой. Тридцатая закрыта на ключ, она в конце коридора, в тупике. Там только выход на пожарную лестницу. Его тоже запирают, но наши всё равно почти сразу вскрывают, чтобы бегать в курилку короткой дорогой.       — Много вас тут?       — Много, — подумав, ответил Богдан. — Человек сто восемьдесят, наверное.       Олег присвистнул. В «Милосердии» их было около семидесяти, и даже это всегда казалось ему несметным полчищем народа. Но если подумать, то ничего удивительного в этом не было.       Когда сокрушительная, кровавая волна девяностых, превратившая Петербург в криминальную столицу, схлынула, на обмётанных гнилой пеной берегах осталось много никому не нужного мусора: китовья туша захлебнувшейся намертво экономики, задушенные трупики бизнесменов помельче, слабо трепыхающиеся тела вдов, синюшные мертвецы, они же спившиеся работяги — и, конечно, дети-сироты. Те, кого всё-таки вынесло, а не утянуло на дно. Баторы, приюты и интернаты разбухли от беспризорников, чьи родители либо не выплыли из водоворота, либо выплыли прямиком в тюрьму. У многих были родственники и кроме них, но кормить лишний рот им было не с чего — своих бы детей вытянуть. Зарёванные девушки, отказываясь от новорождённых, в графе «отчество» указывали имена своих отцов: органам было не до поиска насильников, половина милиционеров не знала, за что хвататься, за расстрел среди бела дня или вооружённое ограбление, — а половина крышевала тех, кто стрелял и грабил.       Вспомнив, какой ад царил в детдоме лет пять назад, как они спали по двое в кровати, как три раза в день ели перловую кашу, Олег поёжился.       Они с Богданом спустились на первый этаж (лестница вела ещё ниже, в подвал, но там была перегорожена решёткой, оставившей открытыми только семь оплёванных ступенек да небольшой, в полтора шага, пятачок) и вышли в просторный зал. Здесь краска на стенах была поновее, а сверху даже тянулись резные белые плинтуса. Тут и там висели фотографии и рисунки, позолоченные грамоты и выцветшие плакаты. В застеклённых советских шкафах стояли книги, а вдоль одной из стен выстроились ветхие стулья с потёртыми мягкими сиденьями.       — Типа приёмная, — объяснил Богдан. Поставил грязный кроссовок на один из стульев, со скрипом покачал из стороны в сторону расшатанное сиденье. — Если кто усыновить приехал, для телика поснимать, и всё в таком духе.       Первая дверь, рядом с лестницей, вела к спальням младших, вторая — в длинный коридор, соединявший большой общежитский корпус с условно-административным поменьше. Он тоже был устроен нехитро: на первом этаже располагались медпункт и игровая, второй занимала столовая, которую при необходимости, вынеся столы и сдвинув стулья к стенам, превращали в актовый зал, а на третьем заседали воспиталы, директор, бухгалтерша и психолог. Их кабинеты Богдан показал издалека, да Олег и сам не горел желанием там светиться.       — Степаныч, наш директор, нормальный мужик, договориться можно, — рассказывал Богдан, пока Олег изучал план эвакуации при пожаре, висевший в коридоре второго этажа. — Воспитал много, но на нашем этаже дежурят обычно четверо, со временем выучишь. Рыбы строгие, а вот Рогатый с Иванычем больше водку в дежурной пьют, чем за нами смотрят. Им-то чё? На их места очереди не стоит.       Коротко рассказав, чем тут кормят, Богдан вывел Олега на улицу. Под чуть поутихшим дождём они прошлись по асфальтированной дорожке, потом по протоптанной в мокрой траве народной тропке между яблонь и берёз — и вышли к торцу здания, аккурат под зигзаг пожарной лестницы. Там, под защитой ступенек, уже курили какие-то девчонки лет двенадцати, но, издалека завидев Богдана, тут же побросали окурки и быстро ретировались в противоположную сторону.       Даже не обратив на них внимания, Богдан присел на корточки под лестницей, выдвинул из тени пивную банку со срезанным верхом и поставил посередине. Закурили.       — Чё это у тебя? — заинтересовался Богдан, скользнув взглядом по рукам Олега.       — Где? — наигранно «не понял» Олег. — А, жига… на, любуйся.       Олег с нескрываемой гордостью протянул ему единственную ценную вещь, которая у него была. Богдан с видом знатока покрутил в пальцах блестящую зипповскую зажигалку, щёлкнул крышечкой, вслушавшись в характерный звук. Неверяще уточнил:       — Настоящая?       — Так точно. Вон там, на попке, код. И знак фирменный.       Богдан придирчиво рассмотрел знак. Провёл по гравировке на отполированном корпусе: корабль и маяк, окружённые скалами. Прокрутил в пальцах фитилёк, чиркнул колёсиком и, полюбовавшись аккуратной капелькой пламени, со странным лицом отдал Олегу.       — Ты же не поверишь, если я скажу, что мы за вступление в банду взнос берём? — вроде шутливо, но без улыбки спросил он.       Олег медленно убрал бесценную зажигалку во внутренний карман.       — Не поверю.       — Жаль.       Они немного посидели в неуютной тишине: слышно было только, как дождь шуршит по траве да шипит оседающий на мокрый асфальт пепел. Не успел Олег выкурить и половину сигареты, как пожарная лестница зашаталась, а в самом верху показалась светлая — исключительно в прямом смысле слова — голова Митяя. Как ни странно, сейчас Олег был безумно рад его видеть.       — Так и знал, что вы тут, — спустившись по ступенькам и спрыгнув на землю, радостно сказал он.       — Сколько раз говорил не шляться по пожарной лестнице днём. Закроют ведь опять, ломай потом. — Богдан сплюнул себе под ноги. — Чё там Овик?       — Схвачен и отхуячен, — бодро отрапортовал Митяй. Сунул руку в карман штанов, вытащил потрёпанную пачку «Невских», тоже закурил. — Больше выёбываться не будет.       Пока Митяй докладывался, Олег рассматривал кусочек двора, который было видно из-под лестницы. На детской площадке сейчас игрался одинокий ветер, гоняя туда-сюда кучки мокрых подгнивших листьев; в песочнице копалась бездомная кошка. За костяком качелей виднелись «грибок» с жестяной крышей и наполовину врытые в землю автомобильные покрышки, выкрашенные в весёленькие радужные цвета. Дальше — только забор-сетка и растопыренные полуголые кусты.       — Я ваще пришёл вас на ужин звать, — вспомнил Митяй, затушив бычок о стену и щелчком пальцев отправив в траву. Олег с Богданом выкинули свои в банку.       — Пошли тогда. Да ебись ты провались, в обход, Митяй! — заметив тянущуюся к перилам руку, прикрикнул Богдан. — Бестолочь несчастная.       Уже когда они нырнули в промозглую взвесь и быстрым шагом направились ко входу, Олег заметил взгляд Богдана, скользнувший по карману с бесценной «Зиппо». Чуть плотнее запахнув куртку, Олег мысленно показал ему средний палец.       Он бы скорее перессорился со всей бандой Богдана, вызвал Дуру на состязания по прыжкам в высоту или добровольно предложил обучить Митяя логарифмам — но оригинальную, настоящую бензиновую «Зиппо» не отдал бы никому. Ни за что.       Пускай попробуют отнять. Не они первые, не они последние…

*

      После ужина ребята вернулись в двадцать вторую. Олег всю дорогу выковыривал из зубов волокна котлеты «Столовская», уникальная рецептура которой заключалась, видимо, в том, чтобы залить клеем жменю прелого говна. Но в целом жизнь его вполне устраивала: Богдан вроде успокоился, и больше жадных взглядов в свою сторону Олег не замечал, кормили здесь хоть и не очень вкусно, но сытно, а сладкий чай в гранёных стаканах вообще был выше всяких похвал. Мило улыбнувшись стоявшей на раздаче тёте-поварихе, Олег получил второй такой же стакан и целых пять минут был на седьмом небе от счастья. Наверное, как и тётя.       За ужином он наконец познакомился с последним из банды — Сашей Коротким. На старшего брата он не походил вообще ничем, только визглявым смехом и манерой речи. Высокий — в свои тринадцать лет он уже сравнялся ростом с Длинным и Чехом, — всклокоченный какой-то, с торчащими во все стороны крупными зубами, он гордо сидел за столом со старшаками и держался среди них как свой. Даже тарелки за всеми отнёс к посудомойщице с таким видом, будто шестерил минимум на тамбовскую ОПГ.       — Пацаны, — начал Олег, когда они ввосьмером ввалились в комнату и расселись как попало: кто на кровать, кто на стул, опоздавшие — на пол. — А в целом у вас тут какие порядки?       Богдан, ковыряя мизинцем в зубах — «Столовской» было плевать на статус, она не щадила никого, — сыто пожал плечами:       — Порядки как порядки. Баторские. Вроде везде одинаковые.       — Младших строить, — загнул палец Чех. — Жопу мармеладом им не мазать, на это и без нас желающих хватает.       — Пацанам подлостей не делать, воспиталам не сдавать, — серьёзно добавил Лысый.       — С этим строго, — кивнул Чех.       Теперь пальцы вместе с ним начали загибать все, кроме Богдана, Дуры и Олега.       — Впрягаться за своих перед домашними. — Длинный убедился, что друзья кивают, и продолжил: — И словом и делом: и наглому в одиночку ебало завалить — и на стрелку, если чё, вписаться.       — С нерукопожатными, опущенными не нянькаться, — важно, точь-в-точь повторяя позу и интонацию брата, вставил Короткий.       Будто вспомнив бедного Овика, Митяй расплылся в лучезарной улыбке счастливого человека и внёс свою лепту:       — Наши дела с другими не обсуждать.       — Не пиздеть.       — Именно. А ещё не ссать. Это вообще нигде не уважается, — закончил Богдан.       В принципе, он был прав с самого начала: большинство этих законов были одинаково актуальны не только для всех детдомов, но также для тюрем и армии. За исключением разве что одного, который так и не был озвучен…       — Ну и да, — словно прочтя его мысли, с ухмылкой добавил Богдан, — желательно ещё со мной не ссориться.       Вот теперь картина была полной. Под пристальным взглядом Богдана Олег кивнул, давая понять, что всё усёк.       — Длинный сёдня к Барину ходил, — отвернувшись, сменил тему Богдан. — Завтра будет нам подгон, будем встречать новенького как полагается. А пока — отдыхайте.

*

      Через несколько часов, уже глубокой ночью, Олег тихонько выбрался из кровати. Постоянно оглядываясь, чтобы удостовериться, что все спят, он бесшумно влез в джинсы с предусмотрительно вытащенным из шлёвок ремнём, потом накинул куртку на голое тело и на цыпочках вышел в коридор.       Там постоял, размеренно дыша и привыкая к темноте. Из-под двери в дежурку пробивалась тонкая ниточка света и доносился приглушённый бубнёж телевизора. Дежурившая сегодня воспитательница заглянула к ним в десять, без единого слова погасила свет и пошла дальше по коридору. Спать они разошлись только к двум, но всё это время послушно просидели в постепенно густеющей темноте, переговариваясь вполголоса: Полину Михайловну, видимо, либо уважали, либо побаивались.       Беззвучно ступая босыми ногами по паласу, Олег добрался до конца коридора. Провернул ручку двери, ведущей на пожарную лестницу. Потянул на себя — проклятые петли завыли так, будто тут кого-то пытали. Но на пронзительный скрип никто в коридор не вышел, и Олег, собравшись, одним рывком открыл дверь нараспашку — как пластырь отодрал.       Когда он шагнул на открытую всем ветрам и дождям площадку, пальцы на голых ногах невольно поджались. Под кожаную куртку вкрадчиво вползло влажное, стылое дыхание Петербурга, заставив волоски на руках и загривке встать дыбом. Не обращая на холод внимания, Олег спустился на полпролёта вниз, присел на ступеньки и закурил.       Ближе к ночи дождь ослаб до противной мелкой мороси, а сейчас и вовсе прекратился. Теперь с высоты третьего этажа в рыжем свете уличных фонарей был виден огрызок Крестовского острова: рукав парка, жилка трамвайных путей, несколько чёрных громадин жилых домов и темневшая вдалеке Средняя Невка, с такого расстояния и при таком скудном освещении напоминавшая разлитый гуталин.       Задумчиво покусывая сигаретный фильтр, Олег попытался подвести итоги.       Приняли его неплохо. Гораздо лучше, чем он мог ожидать, когда только увидел в дверях скалящегося Митяя. Обошлось даже без ритуальных драк с целью отстоять свой статус; теперь всё, что оставалось, — всего лишь его не потерять. Потерпеть нужно было всего ничего…       Единственной дорогой для баторских была хабза — или, на обычном человеческом, ПТУ. Детдомовских выпускников, сколько Олег себя помнил, называли хабзайцами: почти все после батора шли в училища. На занятиях там можно было вообще почти не появляться, отчисляли оттуда всё равно со скрипом, поскольку именно воспитанники детских домов и составляли основную массу абитуриентов, а значит, обеспечивали путягам финансирование. Даже самых ленивых и тупых тянули до последнего.       Олег знал, что не тупой. И где-то в глубине души подозревал, что даже не ленивый. Одна проблема — он понятия не имел, зачем ему всё это нужно.       Заканчивать одиннадцать классов не было смысла в любом случае — не то чтобы Олег спал и видел себя на юрфаке СПбГУ, филфаке Герцухи или подмостках Кулька. Он, может, и не знал, чего хочет, но в том, чего совершенно точно не хочет, — разбирался прекрасно. Это значило, что Олегу предстоял последний год в стенах детдома. Потом — хабза, путяжная общага и один несчастный годик до совершеннолетия. Потом он получит выплаты, набежавшие за восемь лет сиротства, и…       И хуй его знает, что дальше.       Но продержаться оставалось всего один год — это Олег знал наверняка.       Один год с Сашей Коротким, навсегда уже отравленным собственным старшим братом. Со страстью равнявшимся на него: глупого, пока не понимающего, что тянет его на дно — да и поймёт ли когда-нибудь? — запутавшегося Андрея Длинного. Обречённый вечно воспроизводить брата, который обречён вечно отражаться в нём — как два стоящих друг напротив друга кривых зеркала.       Один год с Саней Чехом и Даней Лысым, которые, кажется, вообще не обладали характерами, личностями и желаниями. По инерции смеялись над Дурой, по инерции плелись выколачивать дерьмо из Овика, по инерции с придыханием и смехотворной серьёзностью выкладывали Олегу священные законы, по которым жили, — и только такую жизнь и знали. Обречённые вечно переносить эти привычки из детдома во внешний мир: в семьи, рабочие коллективы и компании собутыльников.       Один год с Митяем. Смешливым, неповоротливым, жалким и одиноким. За ужином Олег видел, как Длинный болтает с Коротким, как шепчутся Чех и Лысый, как Богдан толкает в плечо молчаливого Дуру — и как Митяй сидит над своей тарелкой, заглядывая им всем в рот и вставляя шутки невпопад. Никому не нужный, всеми втайне презираемый за глупость. Обречённый вечно быть не воспринимаемой всерьёз грубой силой — и даже не понимать этого.       Один год с непонятным, неуместно вежливым Дурой.       И один год в комнате с Богданом.       Горько сплюнув, Олег выкинул бычок, вскарабкался обратно по ледяным ступенькам и скрылся в коридоре. Что бы там себе ни думал Богдан, он всё равно был хитрее и умнее. Он всегда был сам по себе.       И сейчас твёрдо решил: если ради спокойного последнего года — чтобы местные не только дышать в его сторону боялись, но и тапочки по команде носили — от него потребуется сжечь «Радугу» дотла, он сделает это не задумываясь.