Андеграунд

      Утренний обход ровно в семь Олег проспал. Через пятнадцать минут, легонько потряся за плечо, его разбудил отвратительно бодрый Дура. Олег сонно потёр слипающиеся глаза, всё-таки сообразил, кто он и какой сейчас год, и с зевком сел в кровати.       Из коридора доносился гомон товарищей по этажу, толкавшихся в очереди к раковинам, но в двадцать второй было тихо. Сквозь дырку на занавесках пробивался одинокий солнечный луч — серый и тонкий, как иголка. Кровать Дуры была уже заправлена, а сам он молча сидел у шкафа и перебирал носки, рассматривая на свет прохудившиеся пятки. Богдан спал, завернувшись в одеяло и засунув голову под подушку; растрёпанный Митяй, тоже, видимо, только проснувшийся, задумчиво ковырялся в ухе.       Умилительную пастораль, достойную кисти Джорджоне, разрушила просунувшаяся в дверь белобрысая голова. Бегло осмотрев комнату, Лысый кивнул в сторону Богдана:       — Чё он, пойдёт куда?       — Не пойдёт, — не вынимая головы из-под подушки, глухо пробурчал Богдан. — Отъебитесь.        Лысый понятливо кивнул и исчез за дверью. Олег со вздохом выбрался из кровати, с третьего раза попал ногой в расшнурованный ботинок и, прихватив зубную щётку с полотенцем, в одних трусах отправился на поиски ванной.

*

      Взбодрил его только ядрёный столовский омлет, пересоленный до такой степени, что на глаза навернулись слёзы. Макаревич мог удавиться от зависти прямо в студии «Смака»: ни один кулинарный шедевр в истории человечества был не в силах вызвать такую бурю эмоций, как этот. Жадно дыша обожжённым ртом, Олег торопливо отхлебнул сладкого молочного какао из вчерашнего стакана — оставалось надеяться, что хотя бы помытого — и кое-как перевёл дух.       Когда они с Дурой зашли в двадцать вторую за вещами, Богдан по-прежнему не подавал признаков жизни. Лишний раз убедившись, что он спит, Олег картинно хлопнул себя по лбу и полез в тумбочку за забытыми тетрадями.       — Не стой тут, жарко же, — сказал он, обернувшись к полностью собранному Дуре. — Иди пока вниз, я через минутку спущусь.       Дура послушно вышел. Олег тут же сунул тетрадки обратно в тумбу, закинул пустой рюкзак на плечо и ещё раз пригляделся к Богдану: из-под одеяла торчали только пятки. Несмотря на все его достоинства, вряд ли у Богдана на них были глаза, поэтому Олег на цыпочках подошёл к кровати Митяя и, отодвинув простынь, повторно осмотрел матрац.       Ага, понятно.       Он вышел из комнаты, спустился вниз, и они с пацанами всемером медленно двинулись к воротам, шурша сигаретными пачками и щёлкая зажигалками, — в том числе малолетний Короткий.       Драгоценная «Зиппо» снова не осталась без внимания. Олег щедро разрешил пацанам её рассмотреть, повертеть в пальцах и завистливо повздыхать, передавая по кругу.       — Откуда? — с благоговением спросил Митяй. Ему повезло, что по-детски искренний восторг ребят привёл Олега в благодушное настроение, — в противном случае он не преминул бы конвертировать утреннее отвращение к этому миру в увлекательный рассказ о том, как, отстреливаясь, убегал из казино «Премьер» от обкраденной братвы.       — От отца досталась, — честно сказал он, подкуривая. Аккуратно убрал «Зиппо» во внутренний карман, повертел головой: — Как нам добираться-то?       — Можно на трамвае. — Чех махнул рукой куда-то влево: вдалеке и правда виднелся синий козырёк остановки. — Но мы обычно пешком ходим.       — Тогда пошли, — кивнул Олег.       Толкаться локтями на узком тротуаре было неудобно, и постепенно группа распалась на кучки. Длинный, Чех и Лысый чуть приотстали, на ходу обсуждая вчерашнюю воспитательную беседу с Овиком (по жестам и обрывкам фраз Олег догадался, что бедному Микеладзе «пробивали лося» до полного всасывания информации), шагавший рядом с братом Короткий, раззявив рот, жадно слушал старших и напитывался мудростью, а длинноногий Дура, напротив, ушёл далеко вперёд. В итоге Олег остался посередине, рядом с заспанным и явно по этому поводу недовольным Митяем.       Рассудив, что уныло помолчать они всегда успеют, Олег решил приступить к налаживанию социальных контактов.       — Митяй.       — Чё?       — А почему «Дура»?       — Не понял. Чё «почему Дура»?       Олег терпеливо вздохнул.       — Почему Лёху зовут Дурой?       — А. — Митяй пожевал обслюнявленный фильтр, с прищуром глядя вслед Кондрашову. — А потому что дурной он. Ты не смотри, это щас он такой важный, раньше-то чуть не вперёд Богдана в драку лез. Он ваще, когда у него резьбу срывает…       — Не чеши, — вдруг вклинился Длинный. — Я помню, он мелкий всё «дурой» называл. Была у него захмычка: «Как же мы эту дуру потащим?», «Ого, какая дура здоровенная», — и каждый день так, каждый день. Заебал нас страшно, мы и проучили. А потом как-то прижилось.       — И это тоже, — не стал спорить Митяй. Перепрыгнул очередную лужу, хитро замаскированную палой листвой, снова повернулся к Олегу. — Но что с чердаком у него непорядок — я отвечаю. Это Богдан всё, — чуть ли не обиженно скривился он. — Друг его, типа. А как по мне, таких друзей — за хуй да в музей.       — Так скажи об этом самому Богдану, — ехидно предложил Чех. Кажется, их разговор с интересом слушали уже всей компанией.       Митяй досадливо сплюнул через щербинку в зубах.       — Чё я, совсем тупой, что ли? Он мне бошку отвинтит.       — Да, Митяй. — Лысый с деланным сочувствием похлопал конопатого по плечу. — И про бошку — тоже да.       Смутно почувствовав, что гогочут именно над ним, Митяй набычился и всю оставшуюся дорогу молчал. Напряжённую работу мысли выдавали только нахмуренный лоб и беззвучно шевелящиеся губы: Митяй пытался понять, где именно его подъебали.

*

      У школьных ворот Олег остановился и протянул Чеху ладонь для рукопожатия.       — А ты не пойдёшь, что ли? — удивился Саня.       Олег мотнул головой.       — Не. Просто хотел узнать, где школа находится, чтоб потом не заблудиться. А сегодня дела ещё есть, так что побёг я.       Распрощались. Банда, по дороге шугая малолеток, скрылась в школе, а Олег решительно зашагал куда глаза глядят.       Он никогда раньше не был на Крестовском — не довелось как-то, не было нужды. Теперь условия изменились, и Олегу необходимо было исследовать новый ареал обитания: что тут есть, где оно находится, поддаётся ли обаянию и как может быть использовано. Ближайшие магазины, столовые, мосты, тупики, народные тропки — пригодится всё, в этом он был уверен. Олег прекрасно себя знал, а потому не сомневался, что рано или поздно будет вынужден удирать по этим дворам либо от милиции, либо от шпаны, либо от бандитов. В отличие от Швеца, он уже давно смирился со своим характером и перестал надеяться, что тот когда-нибудь изменится. Всё, что ему оставалось, — приспособиться.       Через какое-то время ноги вывели его к трамвайной остановке. Олег пересчитал мелочь в кармане, с сомнением поглядел на столпившихся под знаком и колыхавшихся на ветру сонных горожан и решил всё-таки прогуляться. Выбрав направление от балды в первый раз, он не угадал: дорога вскоре упёрлась в огромный, отсюда казавшийся бескрайним парк. В отдалении, над облетающими кронами деревьев, виднелись гигантское колесо обозрения и верхушки аттракционов — Олег вспомнил, что пару месяцев назад читал о них в газетах. Поняв, где находится, и мысленно представив очень и очень примерную карту острова, он без сожаления развернулся и потопал в обратную сторону: парк, занимавший добрую половину Крестика, упирался в старенький стадион, а дальше был только берег Финского залива. Это всё Олегу было без надобности, в живописных видах он был заинтересован в последнюю очередь.       Во второй раз повезло больше. Он три часа потратил на изучение застроенной части острова, по широкой дуге обходя «Радугу», и к обеду уже приблизительно представлял, где что находится. На Крестовском нашлись и пара убогих, дешёвых рюмочных, вокруг которых голодными чайками кружили помятые интеллигентные мужички в залатанных пальто, и несколько тесных, стылых полуподвальных магазинов, и минимум один развал, где продавались разложенные на картонных коробках книжки, кассеты и диски. Ещё минут двадцать Олег болтал с молоденькой студенткой, подрабатывавшей в ларьке у Крестовского проспекта: после этой беседы он обогатился на две пачки сигарет и халявную жвачку, а на сдачу ещё разок убедился в собственном очаровании. Карту бедного, но обаятельного сиротки Олег всегда разыгрывал мастерски, и то, что другие сочли бы бесполезной шестёркой, в его руках оборачивалось козырным тузом.       Больше всего на Крестовском оказалось строек. То тут, то там жилые дома разделялись пустырями или голыми бетонными коробками, облепленными строителями, как улей пчёлами. На мокром ветру колыхались зелёные фасадные сетки, между старинными зданиями с лепниной то и дело вырастали уродливые дылды башенных кранов, а к привычному шуму автомобилей и людской толпы, сгустившейся у метро, примешивались гудение буров и писк бетономешалок.       Чувствуя себя гораздо увереннее, чем раньше, Олег заглянул в магазин хозтоваров и, полностью собой удовлетворённый, вернулся в «Радугу».

*

      Когда он вошёл в двадцать вторую, Богдан — судя по заспанному лицу и следу от подушки на щеке, только-только проснувшийся — заканчивал шнуровать кроссовки.       — О, — подняв голову, удивился он. — Чё не в школе?       — Болею, — скорбно вздохнул Олег. Бросил рюкзак у кровати и с наслаждением вытянулся на покрывале, закинув ноги в грязных ботинках на спинку. — Хроническое воспаление похуизма, отягощённое аллергией на скуку, сезонным обострением лени и параличом совести.       — Понял, — ухмыльнулся Богдан. — Митяю такого не говори — сломаешь пацана.       Закончив с кроссовками, он поднялся и накинул ветровку. Сунул руки в карманы спортивок, проверил, всё ли на месте.       — Я по делам. Через пару часов буду, с подгоном от Барина.       Олег лениво кивнул, прикрыв глаза.       Когда дверь за Богданом со стуком захлопнулась, он выждал ещё минут пять для верности и сел; наигранную сонливость как рукой сняло. Он не рассчитывал, что провернуть задуманное удастся так скоро, но фарт не любил, когда им пренебрегали.       Ни замка, ни шпингалета на двери, разумеется, не было и быть не могло. Пришлось подпирать стулом под ручку: остановить никого не остановит, но в случае чего задержит и шума наделает будь здоров. Разобравшись с дверью, Олег подошёл к кровати Митяя. Начать следовало с самого муторного: если Богдан или другие пацаны вернутся раньше, объяснить выложенные из тумбочки вещи будет проще, чем распотрошённый матрац.       Олег отодвинул простыню, нашёл шов и достал из кармана прикупленную в хозтоварах катушку ниток. Сравнив по цвету, он чуть не причмокнул от удовольствия: память не подвела, его нитки были лишь на полтона светлее, да и то, скорее всего, шов Митяя просто потемнел от времени и пыли. Олег скинул куртку, отодвинул в сторону мешающуюся тумбочку и, примерившись, вскрыл тайник канцелярскими ножницами.       Внутри оказалась… полная хуйня, не стоившая потраченных усилий. Немного денег в целлофановом пакетике — рублей двести от силы, и всё десятками, — серебряное кольцо с наивной просьбой к господу «спасти и сохранить», спичечный коробок с тремя золотыми коронками и две крайне неубедительные заточки: одна из зубной щётки, вторая из ложки. Обе были туповаты, под стать своему создателю, и производили впечатление, будто начатое дело бросили на середине. Скорее всего, Митяй тренировался.       Аккуратно сложив всё в точности как было, Олег зашил матрац обратно. Хитрыми узлами и секретной техникой шва Митяй не заморачивался, поэтому от него требовалось только попасть в дырки, оставленные первой иголкой.       Что ж, ничего интересного, но проверить стоило.       Обыск продолжился. Между матрацем и сеткой Олег нашёл два порножурнала (почему-то на немецком языке), а в тумбочке — колоду карт с голыми тётками. Это было ожидаемо, но Олега всё равно повеселило. Кроме карт и покрытых вековой пылью учебников, в тумбочке оказалась стопка писем. Читать их времени не было, однако кое-что Олег всё же узнал: вид писем, указанный на них адрес и несколько выхваченных беглым взглядом словечек на чистой фене говорили о том, что кто-то из родных Митяя определённо сидел.       Тоже не то чтобы сюрприз.       К кровати Богдана Олег подошёл с куда большей осторожностью. Если от Митяя было бы наивно ждать подлянок типа приклеенного скотчем волоса, по которому можно было сразу понять, что кто-то шарился в твоих вещах, то от Богдана подобное оказалось бы вполне закономерным. Но то ли он слишком сильно полагался на свой авторитет, то ли просто не додумался, а только никаких сюрпризов Олег так и не нашёл и потому спокойно приступил к шмону. Матрац и подушка оказались чистыми, тумбочка на первый взгляд — тоже. Уже практически сдавшись, Олег каким-то чудом обратил внимание на зазор между донышком и стенкой, ковырнул пальцем, и… бинго!       Вынув аккуратно выпиленное дно, он заглянул в тайник и присвистнул. По фанере были разложены ножи. Один — охотничий, кизлярский, не самый дорогой и без изысков типа гравировки или резной рукояти, но даже на вид тяжёлый и опасный; остальные, три или четыре штуки — обычные складные, таких с каждой второй компании гопников ведро наколупать можно. Спокойствия и умиротворения такие новости Олегу отнюдь не добавили, скорее наоборот. На то, что Богдан по ночам одевается в плащ, карает преступников, а ножи отбирает в назидание и оставляет себе на память, он бы не надеялся. Так что вывод напрашивался всего один — и крайне неутешительный.       К ножам Олег не притронулся даже пальцем. Вставил дно обратно, сложил в тумбочку вещи и перешёл к кровати Дуры. Возможно, он просто устал, но ни одного тайника у Кондрашова так и не нашёл; в шкафу, на подоконниках и местной антресоли — тоже. На свою кровать и ещё одну, пустующую, сил уже не осталось, поэтому Олег решил отложить их до следующего раза, вернул стул на место и с чувством выполненного долга шлёпнулся на кровать.       В правильности своих действий он не сомневался ни секунды. Больше всего на свете он не любил неприятные сюрпризы, и если что-то могло быть хуже, чем жить в одной комнате с жестоким подростком, прячущим в тумбочке коллекцию опасных побрякушек, так это жить с ним — и даже не знать об этом.

*

      Богдан вернулся через час, с многообещающе топорщившимся пакетом наперевес. В четыре руки пакет быстро утрамбовали в шкаф и закидали вещами, а потом Богдан приглашающе махнул на свою кровать и взял со стола колоду.       Трудно сказать, сколько времени они с азартом шлёпали засаленными картами по покрывалу: «Пьяница» и с обычной-то колодой игралась полчаса, а с этой, собранной из семи-восьми разных, грозила затянуться до глубокой ночи. Игра шла с переменным успехом, под незамысловатую беседу. Олег спрашивал про жизнь в «Радуге» и старательно уходил от вопросов про выдуманный «Пегас», а Богдан рассказывал весёлые и не очень истории из жизни воспитанников и показывал свои партаки. Так, за игрой, перекурами и сплетнями, время и скоротали.       Когда Олег в очередной раз с унылым «да ёб твою мать!» смотрел, как довольный Богдан забирает битые карты, дверь вдруг распахнулась и в двадцать вторую ввалились запыхавшиеся Чех с Лысым. Сегодня их не сопровождали голоса других учеников, и Олег сделал вывод, что они бежали на третий этаж бегом — а может, и от самой школы.       — Вы не поверите, что проебали сегодня! — с порога заявил Лысый, пытаясь перевести дыхание.       Богдан с Олегом обменялись непонимающими взглядами.       — Пиздец! — послышался из коридора голос Митяя, а в следующую секунду он появился в дверях собственной персоной. Причём персоной злой, до взбухшей на лбу вены и раздувающихся ноздрей. — Я ему так переебу, когда увижу, — охуеете! Вы сказали? — поинтересовался он у Чеха с Лысым. Те синхронно замотали головами.       — Чё у вас случилось? — нахмурился Богдан.       — Не томите, — поддержал Олег. Карты были забыты.       К сожалению, перевозбуждённые ребята не отличались ни терпением, ни манерами, ни связностью речи, а потому затараторили все втроём и вразнобой:       — Этот пидор…       — И прям в толчке!..       — …да ещё с рожей такой довольной вышел…       — С домашним, блядь! С домашним, Богдан!       — Герасимов смотрит: гля, идёт! Как ни в чём не…       — …я думал, прям там ему вломлю!       — Тихо! — гаркнул потерявший терпение Богдан. — Заткнулись, блядь! Ты, — он указал на Чеха, — рассказывай, быстро и внятно.       Но не успел Саня открыть рот, как закупорившего проход Митяя кто-то втолкнул в комнату и в дверях показались Длинный с Коротким. На лице первого красовалась злорадная, не предвещавшая ничего хорошего улыбка, а второй чуть ли не подпрыгивал от восторга и предвкушения.       — Богдан! — будто не заметив столпившихся рядом пацанов, воскликнул Длинный. — Ты в курсе, что выкинул Разумовский?       Олег понятия не имел, кто такой Разумовский и что он выкинул, но уже заранее жалел беднягу: судя по лицам банды, последнее, что ему светило, — это дожить до старости и умереть своей смертью.

*

      Разбор полётов было решено отложить на вечер, после ужина. Пока что пацаны ограничились кратким пересказом: некто Серёжа Разумовский, живший в двадцать третьей вместе с Чехом, Длинным и Лысым, был застукан в школьном туалете в обнимку с Артуром Быковым — домашним мальчиком из параллельного класса.       Почти сразу выяснилось, что формулировка «застукан» была не совсем корректной: всё-таки некий Герасимов не застал голубков посреди туалета в развратной позе из митяевских журналов, а, зайдя отлить, услышал из соседней кабинки подозрительные звуки. Сообразив, что туалет мужской, он тихонько заглянул в щель под дверью и убедился, что две пары ног принадлежат мальчикам.       Стоящим в недвусмысленной близости друг от друга мальчикам.       Ломать школьное имущество Герасимов не решился и проявил стратегическую хитрость: вышел из туалета, завернул за угол и стал ждать. Сначала в дверях появился неприлично румяный Артур, на ходу заправлявший рубашку в брюки, а через несколько минут — Разумовский. Сложив два и два, Герасимов побежал по большому секрету делиться новостью со своим другом.       Через двадцать минут о произошедшем знала вся школа.       По пути в столовую компания тихо переговаривалась между собой, и только Олег с Богданом молчали: Олег за недостатком информации пока не знал, что сказать, а Богдан что-то явно обдумывал. Дура так и не появился.       В столовой Олег тихонько толкнул коленом сидевшего напротив и всё ещё красного от бешенства Митяя:       — Который?       Митяй не оборачиваясь показал большим пальцем себе за спину. Олег украдкой посмотрел, хотя вообще можно было особо не скрываться: по ощущениям, все сто восемьдесят человек, собравшихся в столовой, шушукались и кидали взгляды на тот самый стол. Взгляды были разные — любопытные, жалостливые, полные отвращения, злые, — но все упирались в одну точку.       А вернее, в прямую спину и рыжий затылок.       Столы, рассчитанные на восемь человек — по четверо с каждой стороны, — стояли рядами. Компания Богдана занимала самый правый ряд и третий от стены стол. Через один от них, пустой, как раз и сидел Разумовский: в одиночестве и спиной ко всему залу.       — Это он щас?.. — начал было Олег, но Лысый покачал головой:       — Не, всегда так сидит.       — Позер, — прорычал Митяй.       Разочарованный тем, что не удалось рассмотреть виновника торжества как следует, Олег снова уткнулся в тарелку. Разумовского было жаль: пидор или нет, жизнь его теперь ждала не самая сладкая, и чисто по-человечески Олег ему даже немного сочувствовал.       Впрочем, философски рассудил он, глупость наказуема. Се ля ви.

*

      — Да почему ему тупо въебать-то нельзя, я не пойму?! — проревел Митяй, со страшной силой пнув свою же кровать. Спрятанные под матрацем голые девушки наверняка затряслись от ужаса.       — Потому что этот язык он не понимает, — спокойно ответил Богдан. — Мы проверяли, если ты забыл. Отбивается, языком своим поганым чешет, но в упор не понимает и выводов не делает. Угомонись.       Митяй засопел. Олег начинал за него переживать: от сильного притока крови к лицу веснушки побурели и приобрели нездоровый вид.       — И чё ты предлагаешь? — изумлённо спросил Лысый. — Оставить такое безнаказанным? Пускай ходит и дальше… и дальше… ну, вот это всё?       — Нет конечно. Мы что-нибудь придумаем.       Кое-как успокоив разбушевавшегося Митяя, компания достала из шкафа пиво — самое дешёвое, в трёх банках и двух больших пластиковых бутылках без опознавательных знаков — и расположилась посреди комнаты. На вопрос Олега, не вздрючат ли их на вечернем обходе, Длинный отмахнулся:       — Сёдня Иваныч, ты его только утром увидишь, если он проснётся. А увидишь — не пугайся и в ментовку не звони, это он так выглядит, когда глаза заливши.       Чех тем временем пошарил в недрах шкафа и вытащил два стакана. Один достался Богдану, второй — Короткому, а банки расхватали по принципу «кто успел, тот и съел». Олегу и Митяю, как самым невезучим, предстояло по очереди передавать друг другу запотевшую полторашку и пить с горла.       — Планировали посидеть в честь прибавления, — обернувшись к Олегу, мрачно сказал Богдан, когда они окончательно устроились и все отхлебнули. — Но Разумовский, как видишь, решил нам подгадить.       — Ну можно ему хоть за это въебать? — жалобно спросил Митяй.       Богдан — точь-в-точь как Олег сегодня утром — вздохнул со вселенским терпением.       — Нельзя, Митяй. У тебя вообще только один способ решения проблем, никакого креатива.       — Ебал я в рот такие креативы. Опустить бы эту сволочь, — сквозь зубы выдавил Митяй. — По всем правилам.       — Учитывая новости, с тем же успехом можно пугать ежа голой жопой, — уныло признал Лысый.       Под «опусканием» подразумевалось разное — на выдумку хитра была не только голь, но и зона, из которой в широкий мир и пришло это понятие. Олегу даже мысленно вспоминать всё, что он слышал от знающих, было неуютно, но абсолютно все практики — от вымазанного спермой полотенца, которым человеку водили по лицу и губам, до откровенного изнасилования — стояли на двух столпах.       Секс.       Унижение.       — Учитывая новости, — передразнил Длинный, — теперь можно говорить «пугать Разумовского голой жопой», смысл тот же.       Парни рассмеялись. Все, кроме Богдана.       — Погоди-ка, — медленно сказал он, задумчиво глядя на Митяя. — А идея неплохая.       — Не понял.       В кои-то веки Олег был с ним согласен — как и, судя по вытянувшимся лицам, все остальные.       — Опустить. Унизить, опозорить, — с загоревшимися глазами пояснил Богдан. Щёлкнул пальцами. — Митяй, умница!       Наверное, с такими лицами, какое образовалось у Митяя после этих слов, люди древности смотрели на деревянные идолы своих божеств. Богдан же выглядел так, словно только что открыл новый элемент в таблице Менделеева.       — Но как? — с сомнением уточнил Длинный.       — Пацаны, не тупите. Вот если я скажу описать Разумовского одним словом? — И Богдан показал пальцем на Лысого.       — Высокомерный, — не задумываясь ответил тот.       — Гордый, — добавил Чех.       — Надменный, — сплюнул прямо на пол Длинный.       — Хуй, — закончил Митяй.       Олег, с молчаливым интересом наблюдавший за вече, глотнул пива и протянул полторашку Митяю. Это было всё равно что смотреть передачу по телевизору, и ему было жутко любопытно, чем же кончится выпуск.       — Правильно. Высокомерный, невыносимый зазнайка с вечно задранным носом, — скривился Богдан. — А теперь идея Митяя: унизить, опозорить. Опустить так, чтобы больше не смел смотреть на нас свысока, как на грязь. Ну же, развивайте! — Он с воодушевлением оглядел свою банду, убедился, что никто по-прежнему ничего не понимает, и раздражённо продолжил: — Следите за мыслёй. Всё, что нужно — въебать по его самолюбию. Идея в том, чтобы подложить его под кого-нибудь, убедить в том, что всё по-настоящему, что он кому-то сдался… и потом в таких подробностях растрепать по «Радуге», так ославить, чтобы каждая собака знала, с кем имеет дело. Готов поспорить, наглости у Серёженьки Разумовского разом поубавится.       Повисла тишина.       — Ты же… шутишь? — с надеждой уточнил Длинный.       — Среди нас пидорасов нет, — скривился Лысый. — Я пас.       Со всех сторон зазвучал возмущённый ропот, и тут за Богдана неожиданно вступился Митяй, всё ещё румяный от похвалы и не до конца схлынувшей злости:       — Опущенным считается только тот, кого ебут. А кто ебёт — их, бывает, даже уважают. По понятиям так. Уж мне поверьте, я в этих делах разбираюсь. — Когда повисла многозначительная пауза, Митяй понял, что сказал, и торопливо поправился: — Я про понятия, конечно!       Помолчали.       — Богдан, — аккуратно подбирая слова, начал Длинный, — ты, разумеется, не в рот ебись стратег. Сама идея — макнуть зарвавшегося щенка носом в его же говно — хорошая, мы не спорим. Но как?       — Никого из нас он даже близко не подпустит, — напомнил Чех.       — Гомик-то гомик, но не идиот, — продолжил Длинный. — Мы сколько лет его щемили по углам, нам он ни за что не пове…       Он вдруг замолк на середине предложения. А в следующую секунду пацаны так синхронно, словно две недели репетировали, обернулись к Олегу. Тот глупо моргнул.       — Э-э, нет, — наконец поняв, что происходит, вскинул руки он. — Ни за что. Предложение крайне заманчивое, но это без меня.       Когда ему никто не ответил, Олег занервничал. Под оценивающими взглядами ребят стало как-то мерзко, неуютно.       — Н-е-т, — по буквам повторил он.       — Ты новенький, — даже не услышав, задумчиво сказал Богдан. Прищурился, медленно обвёл взглядом — Олегу невольно захотелось прикрыться руками. — Ебало ровное. В моднявых шмотках. Ничего плохого ему не сделал.       Чех с Лысым переглянулись.       — Прокатит, — решил Лысый.       — Да вы охуели, — уже начиная злиться, сказал Олег. — Ещё раз: нет!       — А что такое, Мистер Очарование? Слабо? — осклабился Богдан.       Олег фыркнул: давненько его не пытались столь безыскусно и в лоб развести на слабо. Жаль было разочаровывать ребят, но такое с ним не работало никогда, даже когда ему было десять.       — Не-а. Вы же сами меня потом и загнобите.       — Что мы, совсем конченые — просить, а потом хуесосить? — чуть ли не обиделся Длинный. Олег титаническим усилием воли удержался от того, чтобы язвительно брякнуть «да!»       Сюрреализм ситуации поражал. Если бы пять минут назад Олегу сказали, что компания Богдана будет наперебой уговаривать его залезть на местного аутсайдера, он бы покрутил пальцем у виска.       — Ты слышал Митяя, — напомнил Богдан. — Дело непростое, так что уважение гарантируем.       — Нет.       — Можешь не ебать — хотя бы на клык дай.       — Нет!       — Тебе чё его, жалко? Сам-то не из этих?       Эта манипуляция была такой же грубой, как попытка взять на слабо, и совсем недавно оказалась бы столь же бесплодной. Но сейчас Олег невольно вздрогнул. Очередное «нет» прозвучало через крохотную, едва заметную паузу — и всё-таки прозвучало.       Богдан опасно прищурился.       — Не лезь в залупу, Олег. Предупреждаю.       — Интересно девки пляшут. Что мне теперь, с крыши прыгнуть, если ты прикажешь, иначе не пацан?       Они скрестились упрямыми взглядами. Остальные молчали и словно отодвинулись куда-то вдаль, пропав из поля зрения. Как ни странно, Богдан отвёл глаза первым.       — Ладно, обойдёмся и так, — себе под нос пробормотал он. Помолчал немного, подумал. Поднял голову: — Можем оформить в виде спора.       — Какого, в жопу, спора?! — застонал Олег.       — Не гони. Подумай: ты парень симпотный, языкастый… азартный. Развести Разумовского — что-то типа вызова. С нашей стороны — почёт и уважение по гроб жизни, крови он нам попортил прилично. Друзей у него нет, вступиться некому. На кон проси чё хочешь.       Уже открыв рот, чтобы послать Богдана так далеко, как он заслуживал, Олег вдруг заколебался. По сути… по сути, здесь не было ничего такого. Экстравагантно, дерзко, чуть за гранью — но именно это он обычно и делал: выступал так, что шептались годами. Он же всегда, всегда таким был. Всегда заходил чуть дальше, чем решались остальные; всегда выкидывал такое, что другим и не снилось; всегда брал смелостью, находчивостью, безрассудностью — всю жизнь, сколько себя помнил.       Неужели история с «Милосердием» его изменила?       Сжав челюсть, Олег упрямо мотнул головой. Нет, ну конечно же нет. Он остался нормальным, остался собой — оступился, да, но с кем не бывает?       Он решительно поднял голову, встретился взглядом с Богданом. В конце концов, единственный, кто мог взять его на слабо, — это он сам.       — Три куска, — нагло сказал он.       Пацаны зашептались: сумма была, мягко говоря, немаленькой. Твёрдо говоря — сумасшедшей. Богдан, подумав, кивнул.       — Пойдёт. — И тут же расплылся в гаденькой ухмылке. — А я, пожалуй, возьму твою зажигалку.       У Олега отвисла челюсть.       — А поебаться не завернуть?! — возмутился он, когда всё-таки её подобрал. — Мне и член в пацана пихать, и «Зиппой» рисковать?!       — Это спор, — пожал плечами Богдан, — не бывает так, чтобы с одной стороны ставка была, а с другой нет. Больно долго ломался, соглашаться надо было, пока до спора дело не дошло.       Вот сука. Хитрожопая, подлая, наглая сволочь.       — А я ещё и не согласился, — сладко улыбнулся Олег. Отмахнулся от Митяя, протянувшего ему полторашку, и встал. — Я спать. Завтра подумаю и точно скажу.       — Как пожелаешь, — мирно кивнул Богдан.       Он был уверен, что Олег согласится, и даже не скрывал этого. Дважды сука, трижды сволочь. «Ещё посмотрим, кто кого», — мрачно подумал Олег, отворачиваясь.

*

      Полночи и целое утро Олег думал. Сомневался, взвешивал все за и против. Его бросало из крайности в крайность: то абсурд задумки казался просто смехотворным и Олег уже шёл к Богдану сказать, что в гробу он видел их игры, — то его наполняло болезненным, азартным предвкушением, заставлявшим остановиться и развернуться обратно.       По уши затянутый в мысленное болото, Олег отсидел первые два урока и даже не заметил их, вперившись невидящим взглядом в выученную уже до мелочей спину Разумовского. Хоть в чём-то ему повезло: они оказались в одном классе, девятом «А»; из банды с ними учился только непривычно молчаливый Богдан, остальные маялись в «В» и глаза не мозолили.       После второго урока — Олег бы даже под дулом пистолета не смог сказать, что за предмет это был — он решился-таки разведать обстановку. Махнул Богдану, чтобы ждал в курилке, и подошёл к первой парте перед учительским столом.       — Привет, я Олег, — с улыбкой сказал он, протягивая руку и наконец заглядывая Разумовскому в лицо.       Лицо оказалось нормальное, обычное: тонкокостное, чуть бледноватое, но вполне себе симпатичное. Единственное, что его портило, — появившееся при виде Олега выражение снисходительной гадливости.       — Нет. — Не удостоив протянутую руку даже взглядом, Разумовский продолжил собирать в рюкзак тетради и учебник.       — Да не, правда Олег, — попытался пошутить Волков, но тут же срезался, напоровшись на неприязненный взгляд исподлобья.       — Не знаю, что тебе напели твои новые друзья из двадцать второй, — вкрадчиво сказал Разумовский, — но я не настолько кретин. Вали, откуда пришёл.       И, закинув рюкзак на плечо, вышел из кабинета.       Олег досадливо цокнул языком. Ладно, ещё одна попытка. Если не выйдет — Богдан перетопчется, «Зиппо» была ему слишком дорога, чтобы так глупо ей рисковать.       Он догнал Разумовского в коридоре, пристроился рядом, удостоившись раздражённого взгляда, и улыбнулся снова — даже безоблачнее прежнего.       — Ты ведь Серёжа Разумовский, да? Я только приехал, знакомлюсь…       — Нет.       — Не Серёжа аль не Разумовский?       Парень остановился, тяжело вздохнул и посмотрел на Олега с выражением предельной усталости.       — Объясняю кратко: ты из двадцать второй и якшаешься с Кацем. Зная его ручных гопников, я ни за что не поверю, что ты не в курсе, кто я такой. Скорее всего, тебя уже чуть ли не на экскурсию сводили к тому унитазу, в который они с гоготом макали меня головой.       — О таких подробностях не в курсе, — честно пробормотал Олег, но Разумовский его не слушал.       — Ты стоишь и врёшь мне в лицо, что меня не знаешь. Мне плевать, что там задумал Кац, но можешь передать ему, чтоб шёл на хер. Тебе, кстати, туда же. Ответ на все дальнейшие вопросы, предложения и характерное для прихвостней Каца нечленораздельное мычание — нет. Удачи.       Олег остался стоять, провожая его взглядом.       М-да. Полный провал, полнее не бывает. Так, конечно, даже интереснее, но всё-таки… или да?.. хотя нет… но «Зиппо» же… блядь.       Олег сверился с часами и сбежал по ступенькам вниз, на крыльцо. По пути к трансформаторной будке, за которой курили школьники, он думал о том, что его идиотский характер когда-нибудь сведёт его в могилу.       Заметив наконец Богдана с Митяем, он решительно подошёл к ним и протянул руку:       — Я согласен. Митяй, разбей.